Текст книги "Лекарь Империи 18 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 14

Вероника ждала ответа. Стояла у стеллажа, побелевшие пальцы сжимали деревянную полку, и в глазах её плескалась та особенная тревога, которую я видел у родственников пациентов после тяжёлой операции: всё кончилось, но непонятно – хорошо или плохо.

Я открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

По мысленной связи ударило так, что я вздрогнул.

– Эй! – взорвался Фырк. Материальный бурундук сидел на архивном столе и рыжий хвост колотил по толстому фолианту с частотой, которую кардиомонитор зарегистрировал бы как тахикардию. – Куда⁈ А как же механика привязки⁈ Он же обещал рассказать, как эти нити работают! Старый уклонист!

Голос Фырка звенел обидой существа, которому пообещали конфету и унесли вазу. Триста лет жизни, столетия накопленных вопросов о природе собственной Искры, и вот – единственный дух, способный дать ответы, растворился в пыли, не договорив.

Мне пришлось прикусить щёку изнутри, чтобы не рассмеяться. Вероника стояла бледная, ещё не отошедшая от давления Хранителя, а мой фамильяр устроил истерику из-за пропущенной лекции по астральной биомеханике.

– Ну беги, – ответил я, позволив усмешке скользнуть по нити привязки. – Догоняй девятисотлетнего льва в астрале. Если сможешь.

Фырк фыркнул. Звук получился оглушительно громким для существа размером с ладонь. Передняя лапка описала в воздухе возмущённый полукруг, словно отмахиваясь от самой идеи.

– Мне триста лет, у меня лапки короткие, – заявил он. – Пусть сам бегает. Обещал – значит должен. У духов тоже есть профессиональная этика. Должна быть.

Вероника переводила взгляд с меня на бурундука и обратно, и выражение её лица менялось от растерянного к привыкающему.

– Фырк, – сказал я уже спокойным тоном. – Ррык вернётся. И ты получишь свои ответы. А сейчас успокойся и дай мне тридцать секунд на Веронику.

Бурундук надулся. Щёки раздулись по-хомячьи, усы встопорщились, но возражать он не стал, лишь демонстративно отвернулся к стеллажу и принялся изучать корешки фолиантов с видом оскорблённого академика.

Я повернулся к Веронике. Она успела отлепиться от полки, но руки по-прежнему обхватывали предплечья, будто ей было холодно. Впрочем, после давления Ррыка ей действительно могло быть холодно – температура в архиве только-только начала подниматься до нормы.

– Он сказал, что попробует нам помочь, – ответил я на повисший в воздухе вопрос. Без подробностей, которые сейчас бы только запутали. – Ему нужно время. Мы подождём.

Вероника посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Так смотрят фельдшеры скорой помощи на пациента, утверждающего, что с ним всё в порядке, когда пульс говорит обратное.

– Ты мне потом расскажешь всё, – сказала она.

– Расскажу, – пообещал я.

С лестницы донёсся дробный стук шагов.

Кто-то бежал вниз по ступенькам с энтузиазмом интерна, которого вызвали на первую в жизни операцию. Торопливо, часто, чуть спотыкаясь на поворотах. Звук приближался, и я среагировал раньше, чем успел додумать мысль.

– Фырк!

Бурундук понял без объяснений. Рыжее тельце пошло рябью, поплыло, утратило плотность, и через мгновение на столе сидел только призрачный, полупрозрачный силуэт, а ещё через секунду – привычное покалывание на правом плече. Всё. Невидимый, неслышимый, неосязаемый для кого угодно, кроме меня.

Тяжёлая дверь хранилища распахнулась, и в проёме возник Белов.

Запыхавшийся, раскрасневшийся, с русыми вихрами, прилипшими ко лбу. Очки в тонкой оправе съехали на кончик носа. В руках он держал картонный поднос с тремя стаканчиками, источавшими горький аромат хорошего эспрессо, а под мышкой зажимал бумажный пакет, из которого торчали золотистые рожки круассанов.

– Простите, мастер Разумовский! – выпалил он, едва переведя дыхание. Лицо его сияло тем виноватым восторгом, какой бывает у людей, опоздавших на собственный праздник. – Ждал свежую выпечку! Буфетчица сказала, что через пять минут достанут из печи, и я решил, что свежие лучше, чем… Вы ещё не открывали картотеку?

Он договорил и осёкся. Взгляд его метнулся по архиву – по нетронутым стеллажам, по закрытым ящикам картотеки, по чистому столу, на котором не лежало ни единой папки. Ни одного фолианта не сдвинули с места. Пыль на полках хранила девственную неприкосновенность, как нераспечатанная стерильная упаковка.

Белов мигнул за стёклами очков. Информация поступала, но мозг отказывался её обрабатывать, как бывает у студента, получившего задачу без решения.

Я шагнул к нему и забрал с подноса два стаканчика. Один протянул Веронике. Эспрессо был горячим, крепким, и аромат ударил в нос обещанием кофеина – ровно то, что нужно после сорока минут в компании девятисотлетнего хищника.

– Спасибо, коллега, – сказал я ровным тоном. – Мы закончили. Информация получена.

– Но… – Белов обвёл рукой нетронутые стеллажи, и рука его описала полукруг, полный недоумения. – Как же… Вы даже не… Тут же двадцать тысяч единиц хранения, и индексация по четырём параметрам, и…

Я уже взял Веронику под руку. Она допила эспрессо в три глотка, с практичностью бригадного фельдшера, привыкшего пить кофе между вызовами, и поставила пустой стаканчик на край стола.

– Всего доброго, подмастерье Белов, – сказал я, направляясь к выходу. – Круассаны можете оставить себе. Свежие лучше, чем вчерашние, вы абсолютно правы.

Мы шли по коридору к лестнице, и за спиной нарастала тишина человека, чья картина мира только что дала трещину. А потом тишина не выдержала.

– Но как же… – донеслось из глубины архива приглушённое, полное священного ужаса бормотание. – Вы же гений…

Вероника фыркнула. Тихо, в кулак, стараясь не расхохотаться на весь подвальный этаж. Я сжал её локоть чуть крепче и ускорил шаг.

На плече покалывал Фырк.

– Бедный мальчик. Носил кофе гению, а гений даже папочку не открыл. Представляешь, какие у него сейчас муки? Он будет рассказывать эту историю внукам. В лицах. С круассанами. Высокомерно с твоей стороны, двуногий.

– Я не хотел, – мысленно ответил ему я. – Просто я не знаю как вести себя, когда ко мне такое…

– Внимание? – предположил Фырк.

– Именно, – подтвердил я. – Ну не привык я к славе.

Чёрный «Патриарх» ждал у служебного входа, и водитель Саша распахнул заднюю дверь прежде, чем мы успели спуститься с крыльца.

Мы сели. Бронированная дверь закрылась с мягким, тяжёлым чавканьем, отрезая мартовский ветер и шум Пироговской улицы. Машина тронулась, и за тонированными стёклами поплыла Москва – серая, влажная, дышащая талым снегом и выхлопными газами.

Вероника молчала ровно столько, сколько потребовалось «Патриарху», чтобы выехать со двора клиники и влиться в поток на проспекте. Потом она повернулась ко мне, отпила из третьего стаканчика, который прихватила с подноса Белова, и посмотрела так, как смотрят перед тем, как снять повязку с раны: решительно и без иллюзий.

– Так, – сказала она. – А теперь рассказывай. Кто там дышал мне в затылок и что ты скрываешь?

Голос был ровным. Слишком ровным для женщины, которая полчаса назад стояла в архиве, придавленная астральным давлением существа. Профессиональная выдержка фельдшера скорой помощи: внутри шторм, снаружи протокол.

Я мог бы уклониться и дать половину правды, как обычно делают лекари, объясняя родственникам, почему операция затянулась на лишний час. Мог бы сослаться на усталость и пообещать поговорить позже.

Но на безымянном пальце Вероники сидел бриллиант, и этот камень означал контракт. Не юридический, а скорее человеческий. Контракт, по условиям «потом расскажу» больше не принималось в качестве ответа.

Посмотрел на Сашу. Тот все сразу понял и закрыл звуконепроницаемую перегородку между нами.

– Мой генетический отец – носитель древней крови, – начал я. – Лукумоны. Этрусские жрецы, если тебе это о чём-то говорит. Эта кровь даёт способность видеть духов и привязывать их к себе. По этой линии я вижу Фырка, Ворона, Шипу, сэра Бартоломью. Всех.

Вероника слушала, не перебивая. Стаканчик с эспрессо замер на полпути ко рту.

– Существо в архиве – Ррык, – продолжил я. – Хранитель Москвы. Девятисотлетний дух-лев. Он приходил не ко мне лично, а по делу. Духи в опасности из-за таких, как Демидов, и Ррык согласился попробовать связаться с Советом Старейшин. Это что-то вроде их верховного органа. Не спрашивай, как он устроен, потому что я и сам толком не знаю.

Я замолчал. За окном проползла Садовая, забитая автомобилями до хронического стаза. Водитель Саша молча перестроился в крайний левый ряд, и чёрный «Патриарх» двигался сквозь московский трафик, как тромб через артерию: медленно, неотвратимо, расталкивая эритроциты такси и маршруток одним фактом своего существования.

Вероника опустила стаканчик. Посмотрела в окно. Потом на свою руку, где на безымянном пальце горел бриллиант, ловя тусклый свет пасмурного дня. Потом на меня.

Тишина в салоне длилась секунд пятнадцать.

Напряжение лопнуло, когда Вероника улыбнулась.

Уголком губ, с тем тонким, чуть ироничным прищуром, который я впервые увидел ещё в приёмном покое Муромского центра, когда она отчитывала пьяного пациента, пытавшегося сбежать из реанимации.

– Значит, – произнесла она медленно, катая слова на языке, – я выхожу замуж не за простого хирурга, а за потомка древних тосканских жрецов?

Пауза. Она повертела кольцо на пальце. Бриллиант послушно вспыхнул.

– Надо было брать то платье за полмиллиона, – заключила Вероника с абсолютно серьёзным лицом. – Дешевить с жрецами нельзя.

Смех вырвался прежде, чем я успел его остановить. Короткий, хриплый, с привкусом облегчения, который я ощутил физически.

– В следующий раз возьмём два, – сказал я.

Она потянулась через подлокотник, взяла мою руку и переплела пальцы. Крепко, по-хозяйски, как берут инструмент, который больше не собираются выпускать. Ладонь у неё была тёплой от стаканчика с эспрессо и чуть шершавой – руки медика все-таки.

– Ты мне расскажешь всё, – повторила она. – Про отца, про кровь, про этрусков. Подробно, с самого начала, когда мы вернёмся домой и сядем на нашу кухню, и я заварю чай, и ты никуда не денешься. Договорились?

– Договорились, – ответил я.

На плече шевельнулся Фырк. По нити привязки просочилось одобрение – сдержанное, почти неохотное, каким бурундук маскировал всё, что грозило перерасти в сентиментальность.

– Хорошая женщина, – сказал он. – Для двуногой. Крепко держит. Не отпускай эту.

Я чуть сжал пальцы Вероники в ответ.

Особняк Канцелярии встретил нас равнодушно, как приёмный покой встречает повторного пациента: бюрократическая готовность вместо эмоций. Чугунные ворота разъехались при приближении «Патриарха», охранник у двери кивнул, и я поднялся по знакомой мраморной лестнице, оставив Веронику в машине.

Пять минут. Больше я не собирался здесь задерживаться.

Серебряный сидел за столом в своём кабинете – том самом, с камином и портретами на стенах. Перед ним лежали документы, но я заметил, что верхняя папка была закрыта, а перьевая ручка – сухой. Он не работал. Просто ждал.

Магистр-менталист поднял голову, и серые глаза остановились на мне с привычным уже цепким, рентгеновским вниманием. Я перестал воспринимать его как угрозу. Всего лишь инструмент и рабочий навык. Сонар для менталистов, можно сказать.

– Ррык ушёл к Старейшинам, – сказал я с порога, не утруждая себя приветствием. – Обещал попробовать. Сроки – месяцы, возможно больше. Мы ждём.

Серебряный откинулся в кресле. Пальцы его сплелись на животе, и этот жест я уже умел читать: раздумье, взвешивание, калькуляция. Сколько стоит отпустить Разумовского в Муром и сколько стоит удержать.

– И? – спросил он ровно.

– И всё, – ответил я. – Я лекарь, Игнатий. Лекарь, а не спецназ по захвату артефакторов. Демидова берите сами, у вас для этого целая Канцелярия. Если понадоблюсь для медицинской экспертизы астральных травм – звоните. Я приеду. Но охотиться на магистра Гильдии – не моя специальность.

Камин потрескивал. За окном шумела Москва.

Серебряный смотрел на меня, и я видел, как за его лбом работает знакомый механизм: сортировка, оценка, раскладка по полочкам. Менталист просчитывал варианты, и я знал, что в каждом из них мой отъезд в Муром создавал ему проблему. Лекарь с кровью Лукумонов, способный видеть духов и общаться с Хранителем Москвы, был слишком ценным активом, чтобы отпускать его за триста километров.

Но у Серебряного хватало собственных проблем. Арест магистра Гильдии – это не ночная операция с автоматчиками и наручниками. Это политика, согласования, подписи, разрешения. Демидов – заместитель главы Владимирской Гильдии, и его нельзя тронуть без санкции сверху. А «сверху» в Империи означает такие кабинеты, куда даже менталисты Канцелярии заходят, предварительно постучав.

– Хорошо, Илья Григорьевич, – произнёс Серебряный наконец, и в голосе его легло едва уловимое неудовольствие, как горечь на дне чашки, которую допили до конца. – Отдыхайте в Муроме. Я свяжусь.

Он помолчал. Потом добавил, чуть тише:

– Поздравляю с помолвкой.

Разумеется, он знал. Я даже не стал удивляться.

– Спасибо, – сказал я и вышел.

Гостиница отпустила нас быстро.

Вещей было немного: один чемодан на двоих, пакет с изумрудным платьем, аккуратно сложенным и переложенным папиросной бумагой. Я расплатился на рецепции, портье пожелал счастливого пути, и через двадцать минут мы уже выруливали со двора.

Мой белый седан мирно простоял на гостиничной парковке два дня и завёлся с первого оборота. Двигатель заурчал ровно, приборная панель засветилась знакомым тёплым светом, и я привычно обхватил руль, чувствуя, как с каждой секундой возвращается ощущение контроля. Чёрные «Патриархи», водители в костюмах, канцелярские особняки – всё это отступало, и на его место приходило простое, понятное действие: руки на руле, глаза на дорогу, зеркала настроены.

Вероника устроилась на пассажирском сиденье, сбросила туфли и подтянула ноги. Знакомая привычка: она всегда сидела так, поджав колени и обхватив их руками, похожая на кошку, свернувшуюся в гнезде.

Мартовская Москва расступалась перед капотом неохотно, выплёскивая на лобовое стекло грязные брызги из-под колёс впереди идущих машин. Дворники мерно скребли по стеклу. Навигатор вёл к МКАД, обещая три часа до Мурома при хорошем раскладе.

На развязке Третьего кольца я бросил взгляд в зеркало заднего вида. Москва уходила: шпили, купола, стеклянные башни деловых кварталов, и всё это мешалось с низким небом и подсвечивалось мартовским солнцем, пробивавшимся сквозь рваные облака.

Город, в котором за три дня я успел получить досье на собственного отца, сделать предложение любимой женщине и поговорить с девятисотлетним львом. Перенасыщенный раствор событий, который при малейшем сотрясении мог выпасть в осадок непредсказуемой формы.

Но сейчас – трасса. Пять часов прямой дороги, и на другом её конце ждали Муром, центр, пациенты. Семён, державший форт в моё отсутствие. Зиновьева с её рентгеновским взглядом. Тарасов, Коровин, Ордынская. Мой мир.

Вероника протянула руку и включила радио. Тихая музыка заполнила салон – что-то джазовое, мягкое, без слов. Она положила голову на подголовник и закрыла глаза. Бриллиант на её пальце поймал последний московский луч и бросил радужный блик на потолок салона.

На плече уснул Фырк. МКАД остался позади. Впереди открылась трасса М-7, и я прибавил газу. Мотор откликнулся ровным, надёжным гулом, асфальт лёг под колёса серой лентой, и Москва наконец отпустила.

На развязке за Ногинском я ушёл на платную М-12 – широкую, пустоватую, с новенькой разметкой и заборами от лосей по обочинам.

Мартовский асфальт блестел после утреннего дождя. В низинах стелился жидкий, клочковатый туман, похожий на ватные тампоны, разложенные по операционному полю. По обочинам лежали грязные, ноздреватые сугробы, изъеденные талой водой, и чёрная земля проступала сквозь снег, как некроз сквозь здоровую ткань.

Вероника дремала. Голова чуть съехала набок, губы приоткрылись, и в такие моменты она выглядела совсем юной – не бригадным фельдшером, а девчонкой, уснувшей после долгого дня.

Бриллиант на безымянном пальце тускло поблёскивал в рассеянном свете, и я ловил себя на том, что бросаю на него взгляды чаще, чем на спидометр. Дурацкая манера жениха, к которой, видимо, придётся привыкнуть.

Радио бормотало что-то про погоду во Владимирской области – плюс четыре, переменная облачность, местами туман. Фуры проносились навстречу с тяжёлым гулом, окатывая лобовое стекло грязной жижей, и дворники метались по стеклу, размазывая коричневые разводы.

На заднем сиденье раздался хруст.

Громкий, сочный, с оттяжкой – так хрустит скорлупа ореха, раздавленная зубами существа, получающего от процесса удовольствие.

Я бросил взгляд в зеркало заднего вида.

Фырк сидел на подушке заднего сиденья, скрестив задние лапки и разложив перед собой содержимое гостиничного пакетика с фундуком. Рыжий, материальный, с набитыми защёчными мешками. Видимо, проснулся, пока я следил за дорогой, сполз с плеча, материализовался и нашёл себе занятие.

Хруст повторился. Ещё громче.

– Фырк, – сказал я негромко, чтобы не разбудить Веронику. – Ты разбудишь Веронику.

– Она спит как сурок после зимовки, – парировал бурундук, запихивая в рот очередной орех. – Не переживай за свою самку, двуногий. Переживай за свой желудок. Мы сколько не ели? Шесть часов? Семь?

Я прикинул. Последний нормальный приём пищи – круассаны в номере, утром, перед выездом в клинику. Эспрессо Белова не в счёт. Дальше – архив, Ррык, Серебряный, дорога.

Организм, увлечённый адреналиновыми горками последних суток, честно промолчал, но сейчас, когда уровень кортизола начал снижаться, голод проступил отчётливо и требовательно. Тупая тяжесть под ложечкой, лёгкий тремор в кончиках пальцев.

Гипогликемия, если по-честному. Не клиническая, бытовая, но приятного мало.

Сказывалась лондонская операция. Двенадцатичасовое вмешательство на мозге лорда Кромвеля выпило из меня столько ресурса, что организм до сих пор работал в режиме компенсации, как сердце после обширного инфаркта: справляется, но запас прочности на нуле.

– Двуногий, – продолжил Фырк, выплюнув скорлупку на сиденье. – Если мы не остановимся, я прогрызу обшивку. Орехи – это хорошо, но душа просит чего-то горячего и вредного.

Я вытер руки о джинсы. Сухие. Бурундук был прав. Ещё полчаса за рулём натощак, и ладони начнут потеть – верный признак того, что уровень глюкозы опустился ниже комфортных четырёх.

На навигаторе замигала иконка придорожного комплекса – километрах в восьми по ходу движения. Заправка, шиномонтаж, мотель и кафе. Я включил правый поворотник.

– Наконец-то, – одобрил Фырк, сгребая остатки фундука в щёки. – Двуногий проявляет зачатки разума. Редкость для твоего вида, но я ценю.

Я свернул с трассы на съезд. Асфальт сменился утрамбованным гравием, и колёса зашуршали грубо и зернисто. Вероника шевельнулась, втянула носом воздух и приоткрыла один глаз.

– Где мы? – спросила она сонно.

– Полдороги. Обед, – доложил я.

Она потянулась, выгнувшись в кресле, и зевнула так широко, что хрустнула челюсть. Уютно, по-кошачьи, без тени смущения. Нашарила туфли на полу, сунула ноги и выпрямилась, моргая от дневного света.

Придорожный комплекс выглядел так, как выглядят все придорожные комплексы на трассах средней полосы: практично и без претензий.

Бетонная коробка заправки слева, железный ангар шиномонтажа справа, двухэтажный мотель с обшарпанным фасадом в глубине, и между ними – большое деревянное строение с вывеской «Уют». Буква «ю» подмигивала, периодически гаснув и загораясь от плохого контакта.

На парковке стояло штук двадцать машин и пять фур с заляпанными тентами, выстроившихся ровной шеренгой, как пациенты в очереди на флюорографию.

Фырк дематериализовался прежде, чем я заглушил мотор. Привычное покалывание на плече, и рыжий бурундук исчез, оставив на заднем сиденье россыпь ореховой скорлупы и вмятину на подушке. Вероника бросила туда взгляд и подняла бровь, но ничего не сказала. Привыкает.

Мы вышли. Мартовский воздух ударил в лицо сыростью и запахом дизельного выхлопа, смешанного с чем-то жареным. Под ногами хлюпала талая каша.

Дверь кафе «Уют» была тяжёлой, деревянной, обитой дерматином, и открывалась с таким усилием, будто за ней находилась барокамера. Внутри обдало стеной тёплого, густого, насыщенного воздуха – тот самый концентрат запахов, по которому можно восстановить меню с точностью до гарнира.

Борщ – жирный, свекольный, с мясом, не вегетарианская подделка. Жареный лук – карамелизованный, на сливочном масле. Мокрая верхняя одежда – дублёнки, пуховики, рабочие куртки, развешенные на крючках у входа. И поверх всего – тёплый дрожжевой дух свежего хлеба.

Зал был большим, вытянутым, с низким потолком и окнами вдоль правой стены. Вдоль этих окон, за длинными деревянными столами, сидели дальнобойщики – крупные, неторопливые мужики в клетчатых рубахах и жилетках, уткнувшиеся в тарелки с молчаливой сосредоточенностью людей, для которых обед священен. Ложки мерно ходили от тарелки ко рту, и общий фон напоминал негромкое причмокивание палаты после удачной операции на ЖКТ, когда пациентам наконец разрешают есть.

Но главное происходило в центре зала.

Там сдвинули столы – штук восемь, составленных буквой «П», накрытых цветастыми скатертями. За этим импровизированным банкетом шумно гуляла компания человек из двадцати: раскрасневшиеся лица, расстёгнутые воротники, громкий гомон голосов, перекрывающий друг друга.

Столы были завалены домашней едой – миски с салатами, блюда с нарезкой, тарелки с холодцом, и в центре возвышались тёмные, ржаные караваи, обложенные полотенцами. Деревенская свадьба или юбилей – второй день, судя по степени раскрепощённости гостей и количеству пустых бутылок под столом.

Молодой парень на дальнем конце играл на гитаре что-то народное, двое его соседей подпевали с той энтузиастической фальшью, какая обычно приходит после четвёртого тоста. Женщина в цветастом платке накладывала кому-то в тарелку салат оливье, и движения её были широкими, щедрыми, от души – ложка с горкой, и ещё одна, и ещё.

– Свадьба, – констатировала Вероника, оглядев зал с профессиональным интересом фельдшера скорой помощи. – Второй день. К вечеру будут вызовы.

– Циник, – заметил я.

– Реалист, – поправила она.

Мы взяли у стойки два кофе и два комплексных обеда – борщ, котлета с пюре, компот. Классика заведений подобного рода, внушающая доверие именно своей незатейливостью.

Я оплатил, и мы сели за дальний столик в углу, подальше от гулянки и поближе к запасному выходу. Профессиональная деформация: я всегда садился так, чтобы видеть зал и иметь путь к отступлению.

– Котлета по-киевски, – прокомментировал Фырк по мысленной связи, разглядывая мою тарелку из астрала. – Выглядит так, будто умерла своей смертью. Давно. И мучительно. Впрочем, масло внутри, кажется, ещё живое. Оно пытается сбежать через панировку.

Я проигнорировал критику и взялся за ложку.

Борщ оказался превосходным – густой, наваристый, с разваренной свёклой и крупными кусками говядины. Такой варят в деревнях, когда не экономят ни на времени, ни на мясе. Вероника ела быстро и сосредоточенно, как медик в перерыве между сменами: без разговоров и церемоний, с единственной целью – загрузить в организм максимум калорий за минимум времени.

Я сделал глоток кофе – горького, перестоявшего, типичного для придорожных заведений.

В центре зала звякнуло.

Резко, громко. Не звон тоста, а сухой удар стекла о стекло. Рюмка упала набок, покатилась по скатерти и свалилась на пол, разбрызгивая водку по ножкам стульев.

Мужчина лет сорока поднялся из-за стола.

Рывком, словно его дёрнули за невидимую нить, пришитую к позвоночнику. Рубашка расстёгнута до пупка, потное лицо багровое, шея в красных пятнах. Крепкий, ширококостный, с крупными руками грузчика или тракториста. Такие мужики обычно пьют много и держатся долго.

Этот не держался.

Он начал чесаться.

Сначала предплечья – яростно, обеими руками, ногти скребли по коже с хрустящим, сухим звуком, способным вогнать любого дерматолога в ужас. Потом грудь, живот, шею. Методично, остервенело, наращивая темп, и красные борозды проступали на коже, как разметка на операционном поле.

– Жуки! – заорал он, и голос его сорвался на фальцет, тонкий и чужой для такого крупного тела. – Снимите их! Они под кожей лезут!

Стул полетел назад, грохнув об пол. Мужчина вцепился в рубашку и рванул – пуговицы брызнули по столу, застучали по тарелкам. Обнажилась широкая, волосатая грудь, и он принялся раздирать её ногтями, оставляя кровавые полосы от ключиц до рёберных дуг.

Я уже оценивал.

Автоматически, не вставая со стула, как включается Сонар при поступлении экстренного пациента. Зрачки – расширены максимально, радужка почти не видна.

Мидриаз. Двигательное возбуждение, некоординированное, хаотичное. Тактильные галлюцинации – классический формикационный бред, ощущение насекомых под кожей.

Мышечные подёргивания в плечевом поясе – миоклонические сокращения, мелкие, частые, непроизвольные.

Острый психоз. Но не алкогольный делирий. Вопреки всеобщему заблуждению, белая горячка развивается при отмене алкоголя, а этот мужик пил прямо сейчас. Клиническая картина другая. Слишком быстрое начало, слишком выраженный мидриаз, слишком специфическая симптоматика.

Гости за столом загоготали. Кто-то хлопнул в ладоши, кто-то свистнул.

– Витёк! Хорош! Ну ты даёшь!

– Белочка приехала! Витёк, белочку ловишь!

Двое здоровых парней поднялись с мест и попытались усадить мужчину обратно. Схватили за плечи, надавили.

Витёк отшвырнул обоих.

Легко, одним движением, с той дикой, нечеловеческой силой, какую даёт острый психоз, когда кора головного мозга отключается и мышцы работают без тормозов.

Один парень отлетел к соседнему столу, опрокинув тарелки. Второй устоял, но отступил, потирая ушибленное плечо и глядя на Витька растерянно, испуганно – до него начинало доходить, что это не пьяная выходка.

Витёк бился. Рвал на себе остатки рубашки, мотал головой, хрипел, и мышцы его дёргались волнами – миоклонические судороги захватывали всё новые группы, поднимаясь от конечностей к туловищу. Белая пена выступила в углах губ.

Я встал.

Стул отъехал назад, скрипнув по полу, и Вероника подняла голову от тарелки. Она увидела моё лицо и всё поняла за полсекунды, потому что работала на скорой достаточно долго, чтобы отличить обеденную паузу от мобилизации.

Она встала тоже.

Мы двинулись к столу одновременно, и дальнобойщики у окон проводили нас взглядами, не отрываясь от еды. Видели и не такое, вероятно.

– Держите ему голову, чтобы не разбил! – скомандовал я парням в спортивных костюмах, перехватывая мужчину за запястья. Запястья оказались мокрыми от пота и горячими – температура тела явно выше тридцати восьми. Гипертермия. Ещё один пункт в список. – Не за шею! За голову, ладонями с боков, фиксируйте!

Парни подчинились. В экстренных ситуациях люди подчиняются тому, кто командует уверенно, и я использовал это как инструмент с первых дней ординатуры. Чёткая, короткая команда, произнесённая спокойным голосом, действует надёжнее любого транквилизатора.

Витёк дёрнулся подо мной, выгибаясь дугой. Глаза его закатились, и из-под полуопущенных век виднелись только белки, расчерченные красными прожилками.

– Двуногий, у него сердце колотится как бешеное. Сто пятьдесят, может сто шестьдесят. И температура… я чувствую жар даже из астрала. Он горит.

Я чувствовал это и без Фырка. Руками, через кожу пациента, через пульс на лучевых артериях – частый, неритмичный, слабого наполнения.

Тахикардия, мидриаз, гипертермия, тактильные галлюцинации, миоклонические судороги. Картина складывалась в определённый паттерн, и паттерн этот мне не нравился.

Вероника опустилась на колени рядом и привычным движением проверила проходимость дыхательных путей – запрокинула голову, выдвинула нижнюю челюсть. Руки работали автоматически, и меня в очередной раз кольнуло осознание: фельдшеры скорой помощи – самые недооценённые специалисты в медицине.

– Отравление? – спросила она коротко.

– Похоже, – ответил я, прижимая мужчину к полу и контролируя судороги. – Но не алкогольное. Симптоматика другая. Холинолитический синдром, возможно. Или что-то серотонинергическое. Пока не могу сказать точно.

На другом конце стола раздался крик.

Не мужской – женский. Пронзительный, высокий, бьющий по барабанным перепонкам, как разряд дефибриллятора по миокарду. Крик боли, а не испуга. Чистая, физическая, неподдельная боль, выдернувшая из разговоров даже самых пьяных гостей.

Я повернул голову.

У дальнего края стола пожилая женщина – лет шестидесяти, полная, в нарядной кофте с вышивкой. Она уронила вилку. Металл звякнул о тарелку, и женщина схватилась за правую руку левой, прижимая её к груди, как прижимают новорождённого

Лицо её побелело мгновенно, утратив всякий цвет, словно из-под кожи разом откачали кровь.

– Мама! – закричала молодая женщина рядом, в белой блузке и с цветами в волосах. Невеста. Значит, свадьба. – Мама, что с тобой⁈

Я видел. С расстояния трёх метров, через головы привставших гостей – видел отчётливо, потому что Сонар работал на полную мощность, сканируя всё живое в радиусе.

Кончики пальцев правой руки женщины меняли цвет. На глазах, за секунды, с пугающей клинической наглядностью. Сначала – мертвенная белизна, восковая, как у трупа в морге.

Бледность перфузионного дефицита, когда кровь просто перестаёт поступать в ткани. Острейший вазоспазм, мгновенный, тотальный, захвативший все пальцы от ногтевых фаланг до пястно-фаланговых суставов.

А потом белизна стала уступать место синеве. Стремительно, как чернила расползаются по промокашке: синюшно-чёрный оттенок пополз от кончиков к основаниям пальцев, и я видел границу между живой и мёртвой тканью – резкую, чёткую, как хирургическая линия демаркации.

Острая ишемия. Пальцы умирали прямо сейчас, при всех, посреди свадебного застолья.

Женщина качнулась на стуле. Глаза закатились, и она начала заваливаться набок, медленно, неостановимо, как падает дерево с подрубленным корнем. Болевой шок выключил сознание, и тело рухнуло в руки невесты, которая подхватила мать на полпути к полу с криком, перешедшим в вой.

Зал замер. Музыка оборвалась. Гитарист опустил руки, и последний аккорд повис в тишине незаконченным вопросом.

Под моими руками Витёк продолжал биться в судорогах. У дальнего края стола женщина лежала без сознания с чернеющими пальцами. Два пациента, одна пара рук, и двадцать перепуганных людей, не понимающих, что происходит.

Я посмотрел на Веронику. Она посмотрела на меня. Между нами не нужно было слов – достаточно было этого короткого, длиной в удар сердца, обмена взглядами, какой бывает между хирургом и ассистентом перед разрезом.