Текст книги "Лекарь Империи 18 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Фырк воззрился на меня с выражением оскорблённого достоинства.

– Ты меня бросаешь, – заявил он. – В самый ответственный момент. Я, между прочим, должен проконтролировать процесс! Вдруг ты кольцо уронишь? Вдруг коробочку не той стороной откроешь? Вдруг запнёшься на полуслове?

– Фырк.

– Что?

– Ты – бурундук. Невидимый для всех, кроме меня. Но я-то тебя вижу. И если в момент, когда я буду делать предложение женщине, которую люблю, у меня на плече будет сидеть бурундук и комментировать происходящее – я за себя не ручаюсь.

Он раздул щёки. Потом сдулся. Потом махнул лапкой – жест, удивительно похожий на фирменный жест Серебряного, закрывающий неудобные темы.

– Ладно, – проворчал он. – Но орехи должны быть свежими. И пульт от телевизора должен лежать в зоне досягаемости моих лап. И если ты вернёшься без ответа «да» – я тебя усыновлю из жалости.

Я оставил ему орехи, пульт и мысленное обещание рассказать всё в деталях.

И вот теперь я сидел напротив Вероники за столиком у панорамного окна, а внизу сверкала вечерняя Москва, и рояль в углу зала выводил что-то негромкое, джазовое, ненавязчивое, и официант с безупречной выучкой только что унёс десертные тарелки, и между нами стояла свеча в хрустальном подсвечнике, и пламя её покачивалось от нашего дыхания.

Бархатная коробочка во внутреннем кармане пиджака весила граммов двадцать.

Но я чувствовал её как двадцать килограммов. Она давила на рёбра, жгла кожу сквозь ткань и пульсировала в такт сердцу. Мой пульс, к слову, держался на восьмидесяти пяти, что для мастера-целителя, привыкшего оперировать под огнём, было непростительно много.

Вероника сидела напротив, держа бокал вина обеими руками и смотрела на город внизу. Блики огней скользили по её лицу, и она была красивой. Настоящей, живой женщиной, утром гнавшей машину по зимней трассе, днём спавшей в обуви на гостиничной кровати, а вечером севшей в платье за баснословную сумму– и выглядевшей так, будто родилась в нём.

– Ты сегодня странный, – сказала она, поймав мой взгляд. – Смотришь на меня так, будто собираешь анамнез.

Я рассмеялся. Тихо, коротко. Она попала точно в цель, сама того не зная.

– В некотором смысле – да, – ответил я. – Собираю данные.

– И каков диагноз?

Я взял её за руку. Левую. Пальцы мои легли поверх её пальцев. Пульс ее был спокойным. Пока.

– Вероника, – сказал я и посмотрел ей в глаза.

Она замерла. Бокал застыл на полпути к столу. Я видел, как её зрачки чуть расширились. Она ещё не понимала, что происходит, но тело уже почувствовало что-то надвигается.

– Знаешь, – продолжил я, – в моей профессии привыкаешь видеть, как всё ломается за секунду. Планы, здоровье, судьбы. Один неудачный разрез – и жизнь меняется. Одна ошибка на снимке – и диагноз другой. Я долго жил с ощущением, что не имею права никого втягивать в свою жизнь, потому что она слишком непредсказуемая. Слишком опасная. Слишком… сумасшедшая.

Вероника не шевелилась. Она даже дышать перестала. Я видел это по тому, как замерла её грудная клетка.

– Но потом ты берёшь и едешь триста километров по мартовской слякоти, чтобы отвоевать наш дом, – продолжил я. – Ты не просто ждёшь меня – ты стоишь со мной плечом к плечу. Прикрываешь тыл, пока я оперирую на другом конце Европы. И я понял одну вещь. Простую, как аксиома.

Я помолчал. Секунду. Вторую. Не ради театральности – мне нужен был вдох, потому что следующую фразу я хотел произнести без дрожи.

– Без тебя этот дом – просто кирпичи, документы и крыша. А мой настоящий дом – это ты.

Я отпустил её руку. Медленно поднялся из-за стола – стул тихо отъехал по паркету – и достал из внутреннего кармана пиджака маленькую бархатную коробочку. Открыл её. В свете ресторанных ламп бриллиант вспыхнул. Резко, ослепительно, как вспышка Искры в тёмном операционном поле.

– Вероника Сергеевна Орлова, – сказал я, и голос мой был тихим, но твёрдым, без единой трещины. – Ты выйдешь за меня?

Глава 12

Ресторан замолчал.

Звуки уходили слоями, как при нарастающей анестезии. Сначала стихли разговоры за ближними столиками. Потом замерли приборы – серебро перестало звенеть о фарфор.

Пианист в углу зала сбился с ритма, взял один тихий аккорд и убрал руки с клавиш, и джазовая мелодия повисла в воздухе недоигранной фразой. Официант с подносом, нагруженным десертами, застыл в трёх шагах от нашего стола, боясь шевельнуться.

Я стоял перед Вероникой, держа раскрытую коробочку в вытянутой руке, и смотрел на неё снизу вверх.

Пульс стучал в ушах – сто два удара в минуту. Непозволительно.

Я вскрывал черепные коробки, спорил с Императором, проводил операции, после которой полагалось либо получить орден, либо сесть в тюрьму. И ни разу, ни единого раза мой пульс не поднимался выше девяноста.

А сейчас, стоя на одном колене перед фельдшером скорой помощи из Мурома, я волновался так, как не волновался никогда в жизни.

Секунды тянулись. Одна. Другая. Третья. Ожидание ответа было физически похоже на те секунды после разряда дефибриллятора, когда все в реанимационном зале смотрят на монитор: появится синусовый ритм – или останется прямая линия?

Вероника смотрела на кольцо. Губы её дрогнули, и я увидел, как по щекам побежали слёзы. Она подняла руки и прижала ладони ко рту, и пальцы её тряслись, и глаза были широко распахнуты, как у человека, увидевшего чудо, к которому не был готов.

Мониторная линия дрогнула.

– Да, – выдохнула она.

Тихо. Почти шёпотом. Одно слово и весь мир вернулся на место.

– Боже мой, Илюша… Да!

Синусовый ритм. Устойчивый. Стабильный. Жизнеспособный.

Я взял её правую руку.

Пальцы дрожали. Профессиональный взгляд зафиксировал мелкий тремор – амплитуда около двух миллиметров, частота шесть-семь герц, абсолютно нормальный для человека, которому только что предложили выйти замуж.

Кольцо скользнуло по безымянному пальцу – точно по размеру, миллиметр в миллиметр, как я и рассчитывал, потому что руки этой женщины я знал лучше, чем собственные.

Белое золото обхватило палец, и бриллиант вспыхнул в свете свечи.

Я поднялся.

Вероника бросилась мне на шею. Всем телом. Обхватив руками так крепко, что рёбра мои жалобно хрустнули, и я подумал мельком, что хватка у неё, как у реаниматолога, делающего непрямой массаж сердца.

Её губы нашли мои. Поцелуй, горячий, как первый глоток кофе после ночного дежурства. И в этом поцелуе было всё: страх, который она пронесла через триста километров мартовской трассы, облегчение от его «я не ругаюсь». И теперь… это тихое, оглушительное «да», пульсировавшее между нашими губами, как ток между электродами.

Ресторан взорвался.

Аплодисменты накрыли нас волной. Сначала разрозненные, потом дружные, потом оглушительные. Кто-то присвистнул.

Женщина за соседним столиком всхлипнула и промокнула глаза салфеткой. Мужчина в дорогом костюме, сидевший у барной стойки, поднял бокал в нашу сторону.

Пианист широко улыбнулся и положил пальцы на клавиши. Первые ноты полились мягко, торжественно, и я не узнал мелодию, но она была правильной – тёплой, светлой, без пафоса, снимающей боль, но не отключающей сознание.

Я стоял посреди ресторана, прижимая к себе Веронику, и чувствовал, как в грудной клетке разворачивается что-то большое, тяжёлое, почти болезненное. Слишком много для одного вечера, слишком много для человека, привыкшего дозировать эмоции, как дозируют анальгетики: ровно столько, сколько нужно, ни каплей больше.

Сегодня дозировка была нарушена. И мне было плевать.

За столик мы вернулись не сразу. Вероника не хотела отпускать меня. Стояла, вцепившись в лацканы пиджака, уткнувшись лбом мне в грудь, и дышала глубоко, как дышат после долгого бега.

Я гладил её по волосам и ждал, пока она соберётся, потому что торопить человека в таком состоянии, то же самое, что будить пациента из наркоза раньше срока.

Когда мы наконец сели, официант уже стоял рядом. Молодой, лет двадцати пяти, с профессионально невозмутимым лицом, на котором, впрочем, сияла такая широкая улыбка, что невозмутимость трещала по швам.

– Позвольте от имени заведения, – произнёс он, и на столе появились два бокала шампанского. – Наши поздравления. «Вдова Клико», урожай двадцать первого года. Комплимент от ресторана.

– Спасибо, – сказал я.

Он отступил, умело растворившись в полумраке зала, и мы остались вдвоём. Рояль играл что-то тихое, ненавязчивое, Москва сверкала за панорамным стеклом, и между нами на столе стояли два бокала с шампанским и догорала свеча.

Вероника не могла перестать смотреть на свою руку. Поднимала её, поворачивала, ловя бриллиантом свет – огни ночного города за окном, пламя свечи, блики хрустальной люстры.

Камень вспыхивал каждый раз по-новому, и по её лицу пробегали отсветы – маленькие радуги, скользившие по скулам и подбородку.

– Он настоящий? – спросила она, и в голосе было столько детского изумления, что я рассмеялся.

– Нет, Орлова. Я решил сэкономить и купил стекляшку.

Она пнула меня под столом. Несильно, но точно в голень, как умеют пинать только медики, знающие анатомию.

– Дурак, – сказала она с нежностью, от которой этот эпитет превращался в ласку.

Я смотрел на неё и не мог остановиться. Изумрудный шёлк платья обнимал её плечи, мягкий свет ресторана ложился на кожу тёплым золотом, а мокрые, с размазавшейся тушью в уголках глаза сияли ярче бриллианта на её пальце.

– Ты невероятно красивая девушка, – сказал я. – Но знаешь, что меня цепляет больше всего?

Она подняла бровь, ожидая подвоха.

– Твоя красота неотделима от твоей силы. Я знаю десятки красивых женщин – жёны чиновников, аристократки, дочери сенаторов. Они красивы, как фарфоровые статуэтки. Уронишь – разобьются. А ты можешь держать удар, можешь успокоить пациента, у которого паника, и можешь проехать триста километров по весенней каше, чтобы спасти сделку с домом. И при этом сидеть сейчас передо мной в этом платье и выглядеть так, что у меня дыхание сбивается.

Вероника слушала молча. Пальцы её сжали ножку бокала, и я заметил, как на скулах проступил румянец. Не от вина, а от моих слов, и это был лучший клинический показатель из всех возможных.

– Знаешь, почему я сказала «да»? – спросила она тихо.

– Почему?

Она протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей. Кольцо на её пальце коснулось моей кожи – холодный металл и тёплая рука, и по позвоночнику прошла волна.

– Ты спасаешь всех вокруг, Илья. Каждый день. Пациентов, ординаторов, барона с его дурацкими инвестициями, Ордынскую, Семёна. Ты тащишь на себе целый Диагностический центр и ещё умудряешься летать в Лондон помогать и там тоже. И я вижу, чего тебе это стоит. Вижу, как ты возвращаешься после суточных дежурств – серый, пустой, с трясущимися руками, которые пять минут назад были самыми твёрдыми в операционной.

Она сжала мою ладонь.

– Я хочу быть той, кто спасает тебя, когда ты возвращаешься домой. Ты мой самый надёжный человек, Илюша. А я буду твоей опорой. Договорились?

Горло перехватило. Коротко, на полсекунды. Ровно столько, чтобы я понял: есть вещи, от которых не спасает хирургическая выучка, не спасает Сонар и не спасут даже триста лет бурундучьей мудрости.

Есть слова, после которых ты просто сидишь и молчишь, потому что любой ответ будет слабее того, что тебе только что сказали.

– Договорились, – сказал я. Голос был хриплым. Мне было всё равно.

Мы чокнулись. Хрусталь звякнул тонко, чисто и я отпил шампанского. Пузырьки ударили в нёбо, кислота и сладость смешались, и я подумал, что в другой жизни, в том мире, откуда я пришёл, я бы никогда не оказался здесь.

Странная штука – судьба. Или как бы её назвал Фырк – «двуногая глупость, помноженная на космическое везение».

Напряжение лондонской миссии уходило.

Мы вышли из ресторана в ночную Москву, и город обнял нас холодным мартовским воздухом.

Свежесть ударила в лицо. Март ночью – это не весна, но уже обещание весны. Воздух другой. Звуки другие. Даже рыхлое от городской подсветки небо висело выше, чем зимой, как будто кто-то поднял потолок.

Вероника поёжилась, несмотря на пальто. Изумрудный шёлк платья под зимней одеждой – не лучшая комбинация для московского марта, когда столбик термометра болтается у нуля и ночной ветер с реки забирается под любой воротник. Я притянул её к себе, обнял за плечи и прижал плотно, чтобы она чувствовала моё тепло сквозь ткань.

– Замёрзнешь, – сказала она.

– Я из Мурома, а не из Ниццы.

У ларька на углу я купил два горячих кофе навынос. Вероника обхватила бумажный стаканчик обеими руками и благодарно вздохнула, грея ладони.

Мы пошли вниз, к набережной. Кремль стоял по левую руку – тёмная, древняя громада, подсвеченная снизу золотом, и фонари на башнях горели рубиновым огнём, как индикаторы на панели жизнеобеспечения. Москва-река несла внизу чёрную воду, и в ней отражались фонари – вытянутые, дрожащие, похожие на кардиограмму спящего города.

Мы шли молча, держась за руки, и молчание это было правильным, тем, в котором слова лишние, потому что всё главное уже сказано.

Но Вероника не умела молчать дольше пяти минут. Это был её единственный клинический недостаток, и я любил его, как любят безобидную аритмию – не лечат, просто отмечают в карте и живут дальше.

– Илюша, – начала она, и голос её звучал задумчиво, с той интонацией, какую я научился распознавать как «сейчас она скажет что-то важное». – А свадьба?

– А что свадьба?

– Ну… какой ты её видишь?

Я усмехнулся. Чек Кромвеля, деньги от Императора за операцию на Ксении, гонорары за консультации – всё это складывалось в сумму, при виде которой у любого свадебного организатора случился бы оргазм.

– Если хочешь, – сказал я полушутя, – снимем дворец. Наймём кареты, запряжённые тройками. Закатим пир на весь Муром, пригласим половину Москвы. Можно ещё оркестр и фейерверк над Окой.

Вероника остановилась. Повернулась ко мне, и свет фонаря упал ей на лицо, высвечивая каждую чёрточку. Она смотрела на меня так серьёзно, как смотрят перед тем, как сказать «нет» на консилиуме, когда все остальные сказали «да».

– Никаких дворцов, – произнесла она твёрдо. – И никаких сотен незнакомых гостей-аристократов, с которыми потом придётся раскланиваться.

Она взяла меня за руку обеими руками и заглянула в глаза.

– Я хочу скромно. Со вкусом. Мы, Шаповалов, Артем с Кристиной, папа. Может ребята из твоей команды. Может пара девчонок со скорой. Но это не точно. Только свои.

Я смотрел на неё, и в груди поднималась волна гордости. За её выбор и ценности. За то, что из всех возможных вариантов она выбрала единственно правильный.

Сокровище. Настоящее, нефильтрованное, без примесей.

– Как скажешь, Ника, – произнёс я и притянул её к себе. Она уткнулась лбом мне в ключицу – привычное место, идеально подогнанное под её рост. – Значит, распишемся, а потом устроим барбекю во дворе нашего нового дома. Шаповалов пожарит мясо, Тарасов будет ворчать, что пережарено, Коровин заснёт в кресле, а Фырк утащит половину орехов со стола.

Вероника засмеялась. И я почувствовал вибрацию её смеха рёбрами. Лучшая физиотерапия на свете.

– Идеально, – прошептала она. – Абсолютно идеально.

Мы постояли ещё минуту. Кремль сиял. Река текла. Мартовский ветер забирался под воротник, но Вероника прижималась ко мне, и холод был нестрашным. Потом Вероника подняла голову и посмотрела на меня. Взгляд тёплый, шальной, с тем блеском, от которого у мужчин отключается кора головного мозга.

– Поехали в отель, – сказала она.

Я не стал спорить.

Дверь номера в «Метрополе» открылась бесшумно. Магнитный замок щёлкнул, и мы вошли в полутёмное пространство, освещённое только ночной Москвой за окном.

Первое, что я увидел, – аккуратная горка ореховой скорлупы на журнальном столике. Фундук выеденный до последней крошки, скорлупки сложены пирамидкой с хирургической точностью, какую мог бы оценить сам Шаповалов.

Рядом валялся пульт от телевизора. На экране беззвучно шла передача о дикой природе – антилопа гну неторопливо переходила реку, а крокодил ждал в засаде, и застывший кадр выглядел как метафора моей жизни с Серебряным.

Фырка не было. Подоконник пуст, кровать пуста, даже люстра, куда он иногда забирался от скуки, – пуста. Бурундук сдержал обещание и по-джентльменски ушёл в глубокий астрал. Что ж это было тактично.

Я мысленно послал ему благодарный импульс через нить привязки. В ответ пришло ленивое, сонное «не за что, двуногий, но завтра жду полный отчёт».

Пока я разглядывал помещение, Вероника встала у окна. Силуэт в изумрудном шёлке на фоне ночного города – чёрное небо, золотые огни, и она между ними.

Она обернулась.

Наши взгляды встретились и воздух между нами стал плотным, горячим, электрическим.

Нежность, державшаяся весь вечер, уступила место жару. Мгновенно: был контроль – и не стало его.

Я шагнул к ней. Два шага. Мои руки легли ей на талию, и шёлк платья скользнул под пальцами, тёплый от её тела, невесомый. Притянул к себе.

Поцеловал.

Глубоко, жадно, требовательно.

Вероника ответила. Её руки скользнули мне под рубашку, пальцы прошлись по рёбрам, по-медицински точно, зная каждый выступ и каждую впадину, и прикосновение её рук к обнажённой коже ударило током, прошившим позвоночник от поясницы до затылка.

Пуговицы моей рубашки поддались быстро – Вероника расстёгивала их с ловкостью человека, привыкшего работать руками в экстренных условиях.

Рубашка упала на пол.

Её горячие ладони легли мне на грудь. Я чувствовал каждый палец, каждую подушечку, пульс на её запястьях – сто десять, как у меня.

Я провёл рукой по её спине, нашёл молнию платья. Потянул вниз.

Изумрудный шёлк зашуршал, соскальзывая с плеч, и Вероника чуть повела лопатками, помогая ткани упасть. Платье стекло на пол невесомой лужицей, и она стояла передо мной – в одном нижнем белье, в свете ночной Москвы за окном, и кольцо на её безымянном пальце вспыхивало каждый раз, когда по стеклу проезжали фары машин.

Мои руки скользили по её телу с совсем нежной точностью. Каждое прикосновение – ответ и вопрос одновременно, и Вероника отвечала – тихим вздохом, движением навстречу, пальцами, зарывшимися в мои волосы.

Мы упали на кровать. Простыни были холодными и этот холод обжёг разгорячённую кожу, и контраст вырвал у Вероники тихий стон, вибрацию его я почувствовал губами на её шее.

Дальше было то, чему нет медицинских терминов. То, что происходит между двумя людьми, соскучившимися друг по другу до ломоты в костях и сбрасывающими всё накопленное за время разлуки в единственный доступный канал.

Она отдавалась целиком, без остатка, как отдаётся только человек, полностью доверяющий своему хирургу. А я принимал – жадно, горячо, но бережно, потому что тело под моими руками было единственным на свете, в карту которого я готов был вписать диагноз «моя» и никогда его не менять.

Ночная Москва за окном давно перестала существовать. Кремль погас, фонари растворились, и весь мир сжался до размеров этой кровати, до двух тел, движущихся в едином ритме, до сбивчивого, горячего дыхания и до шёпота её голоса, произносившего моё имя так, как не произносил никто и никогда.

Потом – тишина.

Пот, сбившиеся простыни, её голова на моём плече, волосы разметались по подушке. Мой пульс – семьдесят, ровный, спокойный. Её – шестьдесят пять, дыхание глубокое, медленное.

Вероника лежала, прижавшись ко мне всем телом, и блаженно водила пальцем по моей груди, бездумно, рисуя какие-то узоры на коже

– Илюша, – прошептала она, и голос её был сонным, тёплым, размягчённым. – Мне хорошо.

Простейший анамнез, какой только можно себе представить. И лучший из всех, что я слышал за свою медицинскую карьеру. В обоих мирах причем.

– Мне тоже, – ответил я.

Потом глаза её закрылись. Дыхание выровнялось, пульс замедлился до пятидесяти восьми – глубокий, здоровый сон, и я лежал, не шевелясь, слушая его и чувствуя на плече её вес, и на губах у меня была улыбка, а в голове – тишина.

Впервые за долгое время – настоящая, исцеляющая тишина.

Я проснулся за долю секунды до того, как телефон начал вибрировать.

Это не дар и не мистика – просто рефлекс, выработанный годами. Тело лекаря засыпает слоями, и самый верхний слой – сторожевой, не спит никогда. Он ловит изменения: звук, вибрацию, колебание воздуха, едва заметный сдвиг в ритме дыхания пациента на соседней койке.

Телефон ещё лежал мёртвым прямоугольником на тумбочке, а мои глаза уже открылись, и мозг уже переключился из режима сна в режим готовности – щелчок, как у тумблера.

Вибрация пришла через секунду. Экран вспыхнул, высветив незнакомый номер. Длинный, московский, без определителя.

Мне не нужен был определитель.

Вероника лежала рядом, свернувшись под одеялом, и тёплое дыхание щекотало мне плечо. Я аккуратно высвободил руку из-под её головы, взял телефон и принял вызов.

– Всё ещё спите, Илья Григорьевич?

Голос Серебряного. Бодрый, отдохнувший, с лёгкой ироничной оттяжечкой, как у преподавателя, поймавшего студента за прогулом. В этом голосе не было ни грамма сонливости – менталисты Канцелярии, по-видимому, вообще не спали или спали стоя, как лошади.

– Надеюсь, ночь прошла… продуктивно, – добавил он, и пауза перед словом «продуктивно» была ровно той длины, чтобы я понял: Серебряный знает всё. Отель, номер, кольцо, ответ. И паранойя тут ни при чём: когда ты магистр-менталист Канцелярии Императора, осведомлённость – не привилегия, а должностная обязанность.

Я совершенно не удивился. Серебряный мог бы назвать мне частоту сердечных сокращений в момент, когда я открывал бархатную коробочку, и я бы принял это спокойно, как показания пульсоксиметра. Раздражаться бессмысленно.

– Но пора вставать, – продолжил Серебряный, и голос его сменил тональность с ироничной на деловую, как переключают передачу – плавно, без рывка. – Я организовал вам доступ в закрытые архивы Центральной Клиники Гильдии Целителей. Как мы и договаривались. Пропуск на ваше имя, допуск к секции «Астральная медицина и духи-хранители», подвальный уровень, хранилище «Б». Вас уже ждут.

– Кто ждёт?

– Целитель Белов. Молодой, перспективный, в некотором роде поклонник своей работы. Будет сопровождать. Машина у входа.

Машина у входа. Чёрный «Патриарх» с водителем Сашей. Он знал, в каком отеле мы заселились, потому что сам нас привёз.

– Буду через сорок минут, Игнатий, – сказал я. – Надеюсь, ваш пропуск не заставит меня общаться с бюрократами.

Тихий смешок на том конце. Серебряный повесил трубку.

Я опустил телефон на одеяло и повернул голову. Вероника лежала на боку, подперев щёку ладонью, и смотрела на меня. Глаза были ясные, внимательные. Она не спала.

– Серебряный? – спросила она.

– Он самый. Доступ в архивы Центральной Клиники. Мне нужно туда сегодня – поработать с документами по астральной привязке. Для дела духов-хранителей. И кое-с-кем повидаться.

Вероника села в постели. Одеяло соскользнуло с плеча, обнажив ключицу, на которой я ещё вчера…

Я тряхнул головой. Не время.

– Я еду с тобой, – заявила она. Операционные медсёстры так говорят «стерильность нарушена» – без вопросительных знаков и пространства для дискуссии.

– Вероника…

– Мы теперь одна семья, Илья, – она подняла правую руку, и бриллиант на безымянном пальце поймал утренний свет, рассыпав по стене крохотную радугу. – И я не собираюсь сидеть в номере, пока ты ищешь информацию о тех, кто калечит людей.

Я посмотрел на неё. В моей голове промелькнул аргумент «это может быть опасно», и я тут же его отбросил, потому что эта женщина не нуждалась в моих лекциях о безопасности.

– Собирайся, – сказал я и улыбнулся. – Быстро.

Она улыбнулась в ответ и выскользнула из кровати – босая, в одной ночнушке, доходившей ей до колен. Кольцо блеснуло на её руке, и я поймал себя на том, что мне нравится этот блеск. Нравится привыкать к нему.

Сборы заняли двадцать минут – рекорд для двоих.

Я принял холодный душ, натянул вчерашнюю одежду и сделал мысленную заметку: купить что-нибудь свежее при первой возможности, потому что второй день в одном комплекте – это допустимо для ординатора, но не для мастера-целителя, прибывающего в Центральную Клинику. Вероника привела себя в порядок с той скоростью, с какой медики собираются по тревоге: лицо умыто, волосы в хвост, джинсы, свитер, готова.

Кофе мы взяли на бегу – в фойе «Метрополя», у стойки, где сонный бариста выдал два двойных эспрессо в бумажных стаканчиках. Горький, крепкий, обжигающий. Именно то, что нужно, чтобы переключиться с режима «человек, проснувшийся рядом с любимой» на режим «лекарь, у которого впереди рабочий день».

Чёрный «Патриарх» стоял у входа, и Саша ждал за рулём. Свежий, выбритый, как будто и не было ночи. Либо у него была смена, либо сотрудники Канцелярии действительно не спали.

В машине я связался с Фырком. Бурундук отозвался не сразу.

– Двуногий, – протянул он. Голос его был хриплым, расфокусированным. – Который час?

– Восемь утра. Подъём. Мы едем в Центральную Клинику.

Пауза. Ленивая сонливость в мысленной связи мгновенно сменилась напряжением – как будто кто-то перещёлкнул канал с лёгкой музыки на экстренный выпуск новостей.

– Центральная Клиника, – повторил Фырк, и голос его потеплел. – Ррык.

Хранитель Москвы, древний лев, старый друг Фырка – тот самый, что остановил время во время операции на Ксении, выжал себя до последней капли Искры, а потом вернулся в астральную форму и объявил себя моим покровителем.

Я помнил его глаза.

– Давно его не видел, – протянул Фырк задумчиво. – С тех пор, как мы вытащили девчонку Императора. Надеюсь, старый хвостатый восстановился. Он тогда отдал столько энергии, что я всерьёз боялся за него.

– Он восстановился, – сказал я. – Я уверен.

– Хорошо, – Фырк помолчал, и мысленная связь стала серьёзнее. – Двуногий, только учти: мы в прошлый раз спасали дочь Императора – это было дело, от которого Ррык не мог отвернуться. А сейчас мы придём к нему с вопросами, о которых Совет Старейшин запретил говорить с людьми. Ррык – мой друг, но он и Хранитель. У него свои обязательства. Не факт, что он захочет нарушать запрет во второй раз.

– Он уже нарушил его, когда спас Ксению, – ответил я. – И когда объявил себя моим покровителем. Обратной дороги нет.

– Логично, – признал Фырк. – Но всё равно… будь с ним уважительным, ладно? Он не из тех, кого можно строить, как ты строишь Серебряного.

– Я никого не строю.

– Ага. Расскажи это Серебряному.

Центральная Клиника Гильдии Целителей занимала целый квартал на Пироговской улице. Монументальное здание из серого гранита, с колоннами, портиком и бронзовыми двустворчатыми дверями, за которыми начиналась другая вселенная.

Если Муромский Диагностический центр был «полевым госпиталем» – компактным, злым, заточенным под результат, то Центральная Клиника представляла собой имперский линкор: огромный, величественный, вооружённый до зубов и не привыкший торопиться.

Саша высадил нас у парадного входа. Я вышел первым, подал руку Веронике, и мы поднялись по широким ступеням. Фырк сидел у меня за пазухой, в астральной форме.

Пропуск Серебряного сработал безукоризненно. Охранник на входе считал штрих-код, сверился со списком и молча кивнул, пропуская нас через турникет.

Ни вопросов, ни проверки документов у Вероники. Имя Серебряного действовало как анестезия: отключало любое сопротивление.

– Мастер Разумовский!

Голос. Звонкий, восторженный, совершенно неуместный в мраморной тишине вестибюля. Он ударил по ушам ещё до того, как я увидел его обладателя.

Молодой лекарь летел к нам по коридору. Длинные ноги мелькали с частотой, опасной для окружающих, полы белого халата развевались за спиной, и весь его облик излучал энергию стажёра, получившего задание, ради которого стоило родиться.

Лет двадцать пять, русые волосы, торчащие во все стороны, очки в тонкой металлической оправе и бейджик на груди: «Белов А. Д., подмастерье».

– Мастер Разумовский! – повторил он, подлетев к нам и едва не врезавшись в кадку с фикусом. – Для меня такая честь! Такая честь, вы даже не представляете!

Он протянул руку, а я пожал её. Крепкое, торопливое рукопожатие, влажная ладонь, пульс учащённый. Человек нервничал от восторга. Я мысленно вздохнул.

– Мы тут в столице зачитываемся отчётами из Мурома! – частил Белов, не выпуская мою руку и глядя на меня глазами спаниеля, увидевшего хозяина после разлуки. – Ваша операция на открытом сердце – это же прорыв! А диагноз с паразитами в печени – это вообще! Мы на кафедре разбирали ваш случай три дня, и профессор Карпов сказал, что такой уровень диагностики он видел только… только…

– Коллега, – перебил я, осторожно высвобождая пальцы из его хватки. – Спасибо. Ценю. Это Вероника Орлова, мой… ассистент.

Белов перевёл восторженный взгляд на Веронику, и я увидел, как его глаза за очками расширились при виде кольца на её руке. Мозг молодого подмастерья заработал, складывая два и два: мастер Разумовский, красивая женщина, бриллиант на безымянном пальце.

Уравнение решилось мгновенно, и восторг в его глазах удвоился.он попал не просто на встречу с кумиром, а на встречу с кумиром в романтических обстоятельствах. Бедняга Белов выглядел так, будто выиграл в лотерею дважды за одно утро.

– Очень приятно, Вероника… простите, не знаю отчества…

– Сергеевна, – подсказала Вероника и сжала его руку коротко, по-деловому, спрятав улыбку в уголке губ. Я поймал её взгляд – в нём плескалось веселье, тщательно замаскированное под вежливость.

– Нам нужны архивы, подмастерье Белов, – сказал я, направляя разговор в рабочее русло. – Подвальный уровень, хранилище «Б». Астральная медицина.

– Да-да, конечно! Идёмте! Я всё покажу! – Белов развернулся и зашагал по коридору с энтузиазмом поводыря, ведущего слепых по минному полю. – Тут через центральный холл, потом налево, мимо рентгенологии, потом лестница вниз…

Он трещал без остановки пока мы шли.

Вероника шла позади и давилась смехом. Я чувствовал это затылком – вибрацию сдерживаемого хохота, от которого у неё тряслись плечи.

Фырк за пазухой тоже ехидничал.

– Двуногий, у тебя фанат. Натуральный, без примесей. Ещё немного и он попросит автограф на стетоскопе.

Мы спустились по лестнице на подвальный уровень. Коридор здесь был уже, потолки ниже, освещение – тусклые лампы дневного света, гудевшие с частотой пятьдесят герц.

Белов провёл карточкой по считывателю, и тяжёлая дверь с надписью «Хранилище Б. Доступ ограничен» отъехала в сторону.

Архив.

Огромное длинное, низкое, уходящее в полумрак помещение. Ряды стеллажей до потолка, забитые папками, фолиантами, картотечными ящиками. Пыль висела в воздухе неподвижным облаком, подсвеченная редкими лампами, и в этой пыли плавали мельчайшие частицы, похожие на золотистые искры.

В центре стоял стол.

– Вот, – Белов обвёл рукой пространство с гордостью экскурсовода. – Секция «Астральная медицина» – стеллажи с третьего по одиннадцатый. «Духи-хранители» – с двенадцатого по восемнадцатый. Карточки систематизированы по годам, внутри – по алфавиту. Если нужна помощь с навигацией…