Текст книги "Лекарь Империи 17 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

– Насторожиться – это мягко сказано?

– Значительно мягче, чем следовало бы. Орден считает британскую медицинскую магию лучшей в мире. Любой чужак, который демонстрирует что-то, выходящее за рамки их понимания, автоматически становится объектом интереса. А интерес Ордена – штука, от которой потом долго отмываешься.

Серебряный закрыл блокнот. Положил ручку в нагрудный карман. Посмотрел на меня, и в этом взгляде была та серьёзность, которая появлялась у него, когда дело касалось не тактики и не политики, а безопасности. Моей безопасности.

– Сонар, – произнёс он раздельно. – Вашу диагностическую способность. Не демонстрируйте. Ни при каких обстоятельствах. Используйте, когда необходимо, но так, чтобы со стороны это выглядело как обычный клинический осмотр. Руками, глазами, стетоскопом. Никаких светящихся глаз, никаких трансов, никаких внешних проявлений. Впрочем, вы уверенно ее скрывали долгое время. Так что думаю справитесь. Вы – блестящий диагност старой школы. Всё. Точка.

Я кивнул. Это было разумно. Более чем разумно. В чужой стране с чужой юрисдикцией, в больнице, набитой людьми, которые следят за каждым жестом, – светить Сонар было бы не авантюрой, а клиническим идиотизмом.

– Контакт, – Серебряный достал из кармана визитку и протянул мне. Белый картон, золотое тиснение. – В Хитроу вас встретит человек по имени Эдвард Чилтон. Атташе по культурным связям при российском посольстве. Официально – дипломат. Фактически – мой человек в Лондоне. Он введёт вас в курс по пациенту, обеспечит логистику и, если понадобится, прикроет.

– А если понадобится больше, чем прикрытие?

– Тогда звоните мне, – Серебряный произнёс это буднично, как произносят номер такси. – Но до этого, Илья Григорьевич, лучше не доводить. Я не могу вести войну на два фронта. Демидов здесь. Вы – там. Не создавайте мне второй пожар, пока я тушу первый.

Фырк шевельнулся за пазухой. Высунул нос, принюхался, втянул обратно. Даже во сне его нюх работал.

Мы свернули на шоссе. Движение разредилось – утренний поток шёл в город, а не из него. Шереметьево приближалось. Я видел, как вдали, над линией деревьев, мелькнул силуэт взлетающего лайнера.

У терминала бизнес-авиации лимузин остановился мягко. Водитель вышел, открыл багажник. Чемодан – один, компактный, чёрный, с кодовым замком – перекочевал на тротуар. Рогов из замыкающей машины кивнул: периметр чист.

Серебряный вышел вместе со мной. Не для того, чтобы проводить, – для этого он слишком ценил своё время. Для того, чтобы закончить разговор.

Мы стояли у входа в терминал. Холодный февральский ветер трепал полы его пальто, и Серебряный, разумеется, не обращал на это ни малейшего внимания. Менталисты, кажется, не мёрзли. Или просто не подавали виду.

– Величко, – сказал я. – И Ворон. Вы обещали.

– Я помню, – ответил Серебряный. – Величко будет под лучшим наблюдением, какое может обеспечить Канцелярия. Рунологи работают, браслет снимут аккуратно. Всё под контролем.

Он протянул руку.

Я пожал. Рукопожатие было коротким, сухим, деловым. Но крепким. Серебряный жал руку так, как жмут люди, привыкшие к тому, что слово стоит дорого и не нуждается в дополнительных подкреплениях.

– Удачи, Илья Григорьевич, – произнёс он. И, помедлив секунду, добавил: – Поставьте им диагноз, от которого у Ордена отвиснет челюсть. Мне нужен этот козырь.

– Постараюсь, – сказал я.

Серебряный развернулся и пошёл к машине. Пальто распахнулось на ветру, на секунду обнажив подкладку – шёлковую, в тонкую полоску. Даже подкладка у этого человека была безупречной.

Я подхватил чемодан и вошёл в терминал.

Частный борт оказался не совсем частным.

Серебряный, при всём его влиянии, не стал выделять отдельный самолёт – это привлекло бы внимание, которого мы избегали. Вместо этого мне достался билет в закрытую секцию бизнес-класса рейса Москва – Лондон.

Восемь кресел, отгороженных от основного салона матовой перегородкой. Широкие, кожаные, с откидывающимися спинками и индивидуальными мониторами. Между креслами – деревянные столики с лампами под абажурами, которые делали секцию похожей скорее на читальный зал дорогого клуба, чем на самолёт.

Я занял своё место. Третий ряд, у окна. Уложил чемодан в верхний отсек, опустился в кресло и позволил себе выдохнуть.

Впервые за это время я сидел в кресле, и никто не кричал «Лекаря сюда!», не стрелял ментальными бичами, не истекал кровью и не превращался из духа в бурундука и обратно.

Просто кресло. Тишина. И гул турбин, набирающих обороты на рулёжке.

Фырк сидел на моём плече в астральной форме – лёгкое прохладное присутствие, которое я ощущал не кожей, а Искрой. Привычное ощущение.

Только теперь оно было другим: я знал, что в любой момент могу щёлкнуть пальцами и он станет мохнатым, тёплым и голодным.

– Орешки, – прошептал Фырк. Голос в моей голове, как раньше. Знакомый, ворчливый, с оттенком трагедии. – Двуногий, у стюардессы на подносе кешью. В серебряной мисочке. Жареные, с солью. Я чую их даже из астрала. Это пытка. Канцелярия Серебряного отдыхает.

– Ты дух. Ты ничего не чуешь.

– Я помню, как они пахнут! Фантомная память! Это хуже, чем настоящий запах, потому что к настоящему можно привыкнуть, а к воспоминанию – нет!

– Терпи. Семь часов.

– Семь. Часов. Без. Еды. Я тебе это припомню, двуногий. Когда-нибудь, когда ты будешь просить меня просканировать тебе пациента, я скажу: «Помнишь кешью в серебряной мисочке? Вот и я помню». И уйду. В закат. Драматично.

Я усмехнулся. Мысленно, чтобы не пугать соседей. Хотя мой единственный сосед, судя по виду, не испугался бы и ядерного взрыва.

Мужчина в кресле через проход выглядел так, словно его отлили из одного куска спокойствия и поместили в твидовый костюм. Лет шестидесяти, сухощавый, с длинным породистым лицом, на котором морщины располагались строго вертикально.

Как у людей, привыкших смотреть на мир сверху вниз. Седые виски, аккуратно подстриженные бакенбарды, тонкие пальцы с ухоженными ногтями. Он читал «Файненшиал Таймс» с планшета, и его глаза двигались по строчкам с той скоростью, которая выдаёт привычку к чтению серьёзных документов.

Англичанин. Настоящий, эталонный, из тех, кого можно поместить в учебник по антропологии под заголовком «Британский высший класс, образец».

Он не обратил на меня ни малейшего внимания, когда я садился. Для него я существовал примерно так же, как существует кресло – предмет обстановки, не требующий взаимодействия.

– Вот это я понимаю – самообладание, – оценил Фырк. – Ему хоть слона за окном покажи, он и бровью не поведёт. Потому что слон – не в «Файнэншл Таймс».

Самолёт вырулил на полосу. Двигатели взревели, тело вжалось в спинку кресла, и за окном побежала полоса, превращаясь в серое мельтешение. Отрыв. Подъём. Москва ушла вниз – квадраты домов, белые прямоугольники замёрзших водоёмов. Набор высоты. Облака подступили к стеклу, обняли фюзеляж, и мир за иллюминатором стал ватным, белым, бесконечным.

Табло «Пристегните ремни» погасло.

Я откинул спинку. Закрыл глаза. Тело, получив разрешение, тут же доложило о накопленных долгах: тянущая боль в пояснице от часов, проведённых на ногах.

Сухость в глазах. Мелкая дрожь в кончиках пальцев – остаточный эффект от ритуала с Искрой. Пятнадцать процентов резерва – не смертельно, но ощутимо.

Организм восстанавливался, медленно, по капле, как восстанавливается гемоглобин после донации. Через сутки буду в норме. Через двое – забуду.

Двигатели гудели ровно, монотонно, и в этом гуле было что-то гипнотическое. Убаюкивающее. Как шум аппарата ИВЛ в ночной реанимации. Звук, означающий, что системы работают и можно на минуту ослабить контроль.

Я почти задремал.

Почти.

– Помогите! Ему плохо! Лекаря! Есть здесь лекарь⁈

Голос ворвался в мой покой, как скальпель в здоровую ткань. Женский, высокий, с вибрацией паники, которую я различал за двести метров с закрытыми глазами.

Мечты о спокойствии так и остались мечтами.

Я открыл глаза.

– Ну конечно, – Фырк даже в астральной форме ухитрился вложить в эти два слова столько сарказма, что хватило бы на целое отделение. – Конечно, двуногий. Ты что, думал – долетишь спокойно? Ты? Разумовский? В самолёте? Напоминаю: в прошлый раз ты реанимировал человека проводами от наушников. Вот просто запомни эту закономерность и перестань удивляться.

Я отстегнул ремень. Поднялся. Прошёл мимо англичанина, который, разумеется, не оторвался от своего планшета. Раздвинул шторку, отделяющую нашу секцию от передней части бизнес-класса.

Картина была знакомой. Пассажир – мужчина, лет сорока пяти, в дорогом костюме, крупный, с покрасневшим лицом – сидел в кресле, вцепившись обеими руками в подлокотники.

Рот раскрыт, хватает воздух короткими судорожными глотками. Глаза дикие, расширенные, с тем выражением тотального, всепоглощающего ужаса, которое бывает у людей, искренне убеждённых, что умирают прямо сейчас.

Стюардесса стояла рядом, белая как мел, прижимая к груди бортовую аптечку, не зная, что с ней делать. Второй пассажир – женщина в шёлковой блузке – отпрянула к окну и смотрела на происходящее с тем же ужасом, только молча.

Я подошёл.

Первое – Сонар.

Быстрый, короткий импульс. Секунда, полторы. Достаточно, чтобы просветить грудную клетку и брюшную полость. Со стороны это выглядело как обычный взгляд врача, оценивающего пациента. Никто не заметил.

Результат: миокард – без патологий, ритм синусовый, ускоренный до ста тридцати, но стабильный. Коронарные артерии чисты, как у двадцатилетнего. Лёгочная артерия проходима, никаких тромбов, никаких эмболий. Лёгкие расправлены полностью, газообмен в норме. Печень, почки, селезёнка – без находок.

Физически этот человек был здоров, как лось.

А вот психически – другой вопрос.

Вегетативный шторм: зашкаливающий адреналин, перевозбуждённая симпатика, спазмированные периферические сосуды.

Паническая атака. Аэрофобия, по всей видимости.

Мужчина, привыкший контролировать всё в своей жизни, попал в ситуацию, где контроль невозможен, – десять тысяч метров над землёй, в металлической трубе, летящей со скоростью девятьсот километров в час. И его мозг, не найдя рационального выхода, нажал кнопку «паника».

– Сэр, – я опустился на корточки рядом с его креслом. Ровный голос, спокойные глаза, уверенные движения. Триада, которая работает лучше любого седативного, потому что паникующему человеку нужен не препарат, а якорь. Точка стабильности, за которую можно ухватиться. – Я лекарь. Посмотрите на меня. Только на меня.

Его глаза метнулись ко мне. Дикие, мокрые, с расширенными зрачками.

– Я… не могу… дышать, – выдавил он. – Сердце… останавливается…

– Ваше сердце работает превосходно, – сказал я. – Я только что его проверил. Ритм ровный, стабильный, без перебоев. Вы не умираете. Вам кажется, что умираете, и это чувство абсолютно реальное, но оно врёт. Слышите меня? Врёт.

– Но я…

– Дышите вместе со мной. Вдох – на четыре счёта. Раз, два, три, четыре. Держим. Выдох – на шесть. Раз, два, три, четыре, пять, шесть. Ещё раз. Вдох…

Стюардесса протянула мне аптечку. Я раскрыл её одной рукой, другой продолжая удерживать зрительный контакт с пассажиром. Нашёл то, что искал – бумажный пакет для укачивания, стандартный, с логотипом авиакомпании.

– Дышите сюда. Медленно. Ваш мозг сейчас получает слишком много кислорода и слишком мало углекислого газа, от этого покалывание в пальцах и головокружение. Пакет это исправит.

Он взял пакет трясущимися руками. Поднёс к лицу.

Первый вдох – рваный, судорожный. Второй – чуть ровнее. Третий – почти нормальный. Физиология работала: обратное вдыхание углекислого газа сбивало гипервентиляцию, как ведро холодной воды сбивает истерику.

В аптечке нашёлся диазепам – ампула, пять миллиграммов. Я набрал в шприц половину дозы. Два с половиной миллиграмма внутримышечно, в дельтовидную. Достаточно, чтобы снять пик тревоги, недостаточно, чтобы отключить сознание. Ювелирная доза, рассчитанная на то, чтобы человек заснул через полчаса своим сном, а не отрубился от препарата.

– Маленький укол. Почувствуете тепло и спокойствие. Через несколько минут отпустит.

Игла вошла мягко.

Он даже не заметил – был слишком занят дыханием в пакет. Диазепам начнёт действовать через пять-семь минут. Через пятнадцать он будет сидеть в кресле с блаженной улыбкой и думать, из-за чего, собственно, паниковал.

Я подождал. Смотрел, как его плечи опускаются, как разжимаются пальцы на подлокотниках, как пунцовое лицо постепенно бледнеет до нормального цвета. Пульс на запястье – сто десять, сто, девяносто пять. Идёт вниз. Штатно, предсказуемо, красиво.

– Спасибо, – выдохнул он в пакет. Голос уже другой – не задушенный хрип, а нормальная человеческая речь. – Я думал… правда думал, что всё…

– Бывает, – сказал я. – Летаете часто?

– Раз в год. И каждый раз… – он скривился. – Стыдно. Мужик взрослый, а трясусь, как…

– Ничего стыдного. Аэрофобия – одна из самых распространённых фобий в мире. Ей подвержены около двадцати пяти процентов населения. Обратитесь к специалисту на земле, есть отличные методики. А пока, – я поднялся и кивнул стюардессе, – посидите спокойно. Подействует минут через десять. Можете поспать.

Стюардесса смотрела на меня с выражением, которое я видел на лицах медсестёр после успешной реанимации: смесь облегчения, благодарности и лёгкого обожания. Я не стал разубеждать – пусть. Лучше так, чем вопросы о том, как я за две секунды понял, что это не инфаркт.

– Красавчик, двуногий, – одобрил Фырк. – Быстро, чисто, без резни. Прогресс. В прошлый раз реанимация, сейчас укольчик. Растёшь.

Я развернулся, чтобы пойти обратно к своему креслу и законным оставшимся шести часам полёта, которые я планировал провести в горизонтальном положении с закрытыми глазами.

Простое, скромное желание.

Несбыточное, как выяснилось.

Потому что мой взгляд, скользивший по рядам пассажиров по дороге назад зацепился.

Задние ряды. И в предпоследнем ряду, у иллюминатора, сидела фигура.

Девушка. Капюшон толстовки натянут низко, почти до бровей. Лицо опущено, подбородок вжат в ворот. Сидела неподвижно, напряжённо, с той особой скованностью, которая бывает у людей, старающихся занимать как можно меньше места в пространстве. Казаться невидимой. Раствориться в кресле, в полумраке, в шуме двигателей.

Не получилось.

Руки. Я увидел руки. Длинные пальцы, сцепленные на коленях в замок. Костяшки белые от напряжения. Характерный жест – большой палец левой руки нервно гладит тыльную сторону правой ладони, по кругу, по кругу, по кругу.

Я знал эти руки.

Видел их в операционной, когда они направляли биокинетический импульс в рвущуюся ткань.

Я остановился.

Мир сузился до этих рук и этого жеста.

Мозг включил диагностику.

– Двуногий, – Фырк шевельнулся на моём плече. Голос в голове изменился: ворчание сменилось настороженностью. – Двуногий, мне кажется, или мы эту дамочку где-то видели?

– Ага, – сказал я. – У себя в Диагностическом центре.

Ордынская подняла голову.

Капюшон сдвинулся, обнажив бледное лицо с тёмными кругами под глазами и выражением, в котором смешались вина, упрямство и страх. Но не страх наказания – страх того, что отправят обратно.

Она смотрела на меня снизу вверх. И не отводила взгляда.

Глава 8

Она смотрела на меня снизу вверх, и я видел, как в её глазах работает та же программа, которая работает у ординаторов, застуканных за сном на дежурстве: рассчитать степень гнева начальника, оценить шансы на прощение, подготовить аргументы.

Аргументов у Ордынской не было. Зато было упрямство, которое в другой ситуации я бы назвал профессиональной выносливостью, а сейчас называл проблемой.

Я прошёл по проходу. Несколько пассажиров проводили меня равнодушными взглядами – человек в хорошем костюме, идущий из бизнеса в эконом, их не касался. Остановился у предпоследнего ряда. Ордынская сжалась, как пациент перед неприятной процедурой.

Я сел рядом.

Кресло было узким. После бизнес-класса разница ощущалась, как разница между операционной и перевязочной: функцию выполняет, но комфорта – ноль. Колени упёрлись в спинку переднего сиденья, и я подумал, что Серебряный, при всей своей дальновидности, мог бы хотя бы обеспечить девушке нормальное место.

– Лена, – сказал я.

Тем голосом, которым я говорил с ординаторами, когда они путали дозировки, – не злым, но таким, от которого хочется провалиться сквозь пол.

Ордынская втянула голову в плечи. Капюшон сполз на затылок, обнажив собранные в хвост волосы и побледневшие уши.

– Я, кажется, ясно выразился утром. Никакого Лондона.

– Илья Григорьевич…

– Никакого. Лондона. Два слова. Семь слогов. Какой из них оказался непонятным?

Она молчала. Пальцы на коленях сцепились ещё крепче, костяшки побелели. Но подбородок, заметил я, не опустился.

Не спрятала глаза, не заплакала, не начала бормотать извинения. Смотрела прямо, и в этом взгляде была готовность принять наказание. Такая бывает у людей, совершивших проступок осознанно и не жалеющих о нём.

– Я не могла остаться, – произнесла она. Голос тихий, но без дрожи. – Моя Искра, Илья Григорьевич. Она просто с ума сходила, когда вы ушли из столовой. Звенела так, что зубы сводило. Я пробовала не слушать. Честно пробовала. Легла, закрыла глаза, приказала себе спать. Пять минут. Десять. На пятнадцатой минуте мне стало физически плохо. Тошнота, головная боль, дрожь в руках. Как при попытке подавить биокинетический импульс во время операции, помните? Организм отторгает команду, потому что она противоречит тому, что нужно делать.

Она перевела дух.

– И тогда я встала, собрала вещи и купила билет. На свои сбережения.

Я посмотрел на неё. Потом на проход. Потом снова на неё.

– Билет, – повторил я. – На закрытый чартерный рейс Канцелярии. Ты в своём уме, Лена? Их не продают в кассах. Их не продают вообще. На этот борт попадают по спискам, которые визирует лично Серебряный. Как ты сюда попала?

Ордынская растерянно моргнула. Один раз, другой. Я видел, как в её глазах включается анализ – медленный, запоздалый, тот самый, который должен был включиться раньше, до того, как она прошла через терминал.

– Ко мне подошёл мужчина, – сказала она. – В терминале бизнес-авиации. Вежливый, в сером костюме. Представился сотрудником авиакомпании. Сказал, что кто-то отказался от бронирования и появилось свободное место. Спросил, не я ли мисс Ордынская, которая ищет рейс на Лондон. Я удивилась, но… решила, что это совпадение. Он оформил мне посадочный и проводил до трапа.

Она замолчала. По её лицу я видел, как совпадение разваливается на куски, обнажая конструкцию, которая совпадением не являлась.

Я откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза. Досчитал до пяти.

Серебряный.

Конечно. Кто же ещё.

Вежливый человек в сером костюме. На закрытом терминале, куда случайные люди не попадают. Знающий имя Ордынской. Знающий, что она ищет рейс на Лондон. Имеющий посадочный талон наготове, оформленный, с местом, с номером ряда. Подложенный заранее, как скальпель на стерильный стол перед операцией, – точно в тот момент, когда хирург протянет руку.

Менталист. Магистр. Кукловод в костюме-тройке с запонками за полтора оклада главного лекаря.

Он знал. С самого начала знал.

Когда сидел за завтраком и слушал, как я отказываю Ордынской. Когда кивал, соглашаясь с моими аргументами и предлагал свою «изящную идею» с Фырком. Он уже тогда просчитал, что Ордынская не останется. Что её Искра не даст ей остаться.

И вместо того чтобы сказать мне об этом, вместо того чтобы честно предложить включить её в группу, он сделал то, что делал всегда, – разыграл партию на три хода вперёд и позволил фигурам расставиться самим.

Потому что из летящего самолёта я её не выкину.

– Двуногий, – голос Фырка в моей голове звучал с оттенком сочувственного веселья, которое бывает у зрителей, наблюдающих, как фокусник вытаскивает из шляпы третьего кролика подряд. – Лысый тебя сделал. Опять. Как ребёнка. Ты вообще собираешься когда-нибудь хоть раз его переиграть? Или так и будешь ходить с открытым ртом каждый раз, когда он достаёт из рукава очередной сюрприз?

Я не ответил. Ни Фырку, ни Ордынской.

Сидел в узком кресле эконом класса и думал о том, что Серебряный, при всей своей социопатии и манипулятивности, был чертовски хорош в том, что делал.

Злиться на него было бесполезно. Как злиться на скальпель за то, что он режет.

Я открыл глаза. Повернулся к Ордынской.

Она ждала.

Сжавшись, побледнев. На лице выражение человека, стоящего перед трибуналом. Не знала, что Серебряный всё подстроил. Искренне верила, что это её выбор, опасный побег, личный маленький бунт.

И в каком-то смысле так оно и было – бунт был настоящим, просто менталист предусмотрел его, как хирург предусматривает кровотечение, и заранее подготовил тампон.

– Ладно, – сказал я.

Ордынская дёрнулась. Не поверила. Ждала продолжения – разноса, выговора, приказа сидеть в аэропорту Хитроу до обратного рейса.

– Ладно? – переспросила она осторожно. – Вы… не отправите меня назад?

– С десяти тысяч метров? Нет, Лена, у меня нет парашюта твоего размера. Серебряный нас переиграл. Обоих. Тебя – с «вежливым мужчиной в костюме», меня – с тем, что поставил перед фактом. Добро пожаловать в клуб марионеток магистра Серебряного. Членские взносы – нервные клетки.

Тень улыбки мелькнула на её лице. Робкая, неуверенная, готовая исчезнуть при первом признаке моего недовольства.

Я не дал ей исчезнуть.

– Но слушай внимательно, – я понизил голос. – С этой секунды ты – моя ассистентка. Лаборантка. Помощница по организационным вопросам. Без имени, биографии и способностей. Никакой биокинетики. Никакого свечения. Никаких фиолетовых пальцев. Ты несёшь мой чемодан, подаёшь документы и молчишь. Англичане не должны знать, кто ты такая и что ты умеешь. Их лекари и без того будут смотреть на нас, как на варваров с восточной границы. Не нужно давать им лишние поводы для вопросов. Поняла?

Ордынская кивнула. Быстро, энергично, с той готовностью, которая бывает у людей, получивших второй шанс и не намеренных его упустить.

– Поняла, Илья Григорьевич. Немая ассистентка. Ни слова.

– Вот и отлично. А теперь пересядь в бизнес-класс. Моё место – третий ряд, у окна. Я скажу стюардессе, что мы поменялись.

– А вы?

– А я посижу здесь. Мне нужно подумать.

Ордынская поднялась, схватила свой маленький, потрёпанный, явно собранный в спешке рюкзак и двинулась по проходу. На полпути обернулась.

– Илья Григорьевич?

– М?

– Спасибо.

– Не благодари. Благодари Серебряного. Это его спектакль, мы просто статисты.

Она ушла. Я остался в узком кресле эконома, вытянув ноги в проход, и закрыл глаза.

– Статисты, – хмыкнул Фырк. – Ага. Самый убедительный статист во всём самолёте. Тебе бы в театр, двуногий. С твоим талантом делать вид, что всё под контролем, ты бы собирал аншлаги.

– Заткнись, пушистый.

– Не могу. Я дух. У духов нет кнопки «выкл».

Я усмехнулся в иллюминатор, за которым проплывали облака, похожие на операционные простыни.

Через пять минут я вернулся в бизнес-класс. Ордынская сидела в моём кресле, вжавшись в угол и стараясь выглядеть как можно незаметнее. Англичанин через проход по-прежнему читал свой «Файненшиал Таймс» и по-прежнему не замечал ничего, включая смену соседа.

Я сел в свободное кресло рядом и проспал оставшиеся пять часов.

Хитроу встретил нас так, как встречает всех.

Серостью.

Не той благородной, стальной серостью, которая бывает в Петербурге, где небо давит масштабно, по-имперски, как потолок Зимнего дворца. И не московской серостью – грязноватой, деловитой, торопливой.

Лондонская серость была другой. Она была уютной. Обволакивающей.

Она не давила, а обнимала, как старое шерстяное одеяло, влажное и пахнущее дождём. Небо висело низко, в двух метрах над крышами терминалов, и из него сыпалась мелкая, въедливая морось, которая не столько мочила, сколько пропитывала.

Пять минут на открытом воздухе, и ты уже не мокрый, но и не сухой – ты лондонский. Промежуточное агрегатное состояние, о котором не пишут в учебниках физики.

Февраль здесь выглядел иначе, чем в Москве. Никакого снега, никакого мороза, никаких сугробов по пояс.

Плюс семь, влажность девяносто процентов. Зелёная трава на газонах вдоль рулёжных дорожек. Мне казалось, что я переехал не в другую страну, а в другое время года.

Паспортный контроль прошли гладко.

Документы, подготовленные людьми Серебряного, не вызвали ни одного вопроса. Офицер в будке, молодой парень с усталым лицом и рыжими бакенбардами, пролистал мой паспорт, взглянул на визу, скользнул взглядом по приглашению от «Меридиан Хэлс Инициатив», шлёпнул штамп и кивнул. Следующий. Ордынская за мной – та же процедура, те же три секунды, тот же кивок.

– Поздравляю, двуногий, – сообщил Фырк. Он сидел на моём плече в астральной форме и вертел головой по сторонам с энтузиазмом туриста, впервые попавшего за границу. – Мы в Англии. Триста лет я мечтал сюда попасть. И вот мой первый впечатление: тут сыро. Объективно, измеримо, невыносимо сыро. Мой астральный хвост и тот отсырел. Как эти люди живут? Как они не покрылись плесенью? Почему они не переехали куда-нибудь, где есть солнце?

– Они привыкли.

– К сырости нельзя привыкнуть. С ней можно только смириться.

Зона прилёта.

Стеклянные стены, хромированные стойки, запах кофе из автоматов и негромкий гул сотен людей, каждый из которых спешил в свою сторону.

Над головами мерцало табло с рейсами, и английские буквы перемежались арабской вязью, хинди, иероглифами – вавилонское столпотворение алфавитов, в котором Хитроу купался, как рыба в воде.

Я увидел его сразу.

Мужчина стоял у выхода из зоны получения багажа. Не в толпе встречающих с табличками, а чуть в стороне, у колонны, где обычно стоят люди, привыкшие ждать и не привыкшие суетиться.

Высокий, худощавый, с особой англосаксонской сухостью, которая выглядит не как худоба, а как экономия: ни одного лишнего килограмма, ни одного лишнего жеста и само собой ни одного лишнего слова.

Возраст между сорока пятью и шестидесятью, определить точнее мешало лицо, на котором морщины были расположены так аккуратно, будто их наносили по линейке.

Костюм серый, шерстяной, в тонкую клетку. Не дорогой напоказ, а дорогой по сути. Из тех, что не кричат о цене, но шепчут о ней каждой складкой.

Галстук бордовый, в мелкий ромб. Запонки без камней, матовое серебро. На лацкане – крошечный значок, который я не смог разглядеть с расстояния, но форма которого щит и крест – наводила на определенные мысли.

В руках он держал зонт. Сложенный, длинный, с деревянной ручкой, похожей на трость.

Он заметил нас раньше, чем я подошёл. Шагнул навстречу, и его движение было настолько плавным, лишённым суеты и торопливости, что казалось замедленной съёмкой. Люди вокруг бежали, толкались, волокли чемоданы, а он шёл.

– Доктор Разумовски, – произнёс он, и его русский, проступивший сквозь английский акцент, был на удивление чистым. Не идеальным – «р» слегка раскатывалось, а «з» звучало мягче, чем следовало, – но чистым. Человек учил язык не по книгам. – Эдвард Чилтон. Рад приветствовать вас в Лондоне.

Он протянул руку. Рукопожатие оказалось именно таким, каким я его ожидал: сухим, коротким, в меру крепким. Ладонь узкая, пальцы длинные, без мозолей. Не хирург, и уж точно не спортсмен. Дипломат.

– Илья Разумовский, – сказал я. – А это Елена, моя ассистентка.

Чилтон перевёл взгляд на Ордынскую. Ни тени удивления, ни секунды замешательства. Как будто он ждал не одного гостя, а двоих. Ну разумеется в его плане, в его списке, в его машине уже было второе место.

Ещё одно доказательство. Серебряный предупредил его. Серебряный предупредил всех. Кроме меня.

– Мисс Ордынская, – Чилтон слегка наклонил голову. – Вэлкам.

– Сэнк Ю, – сказала Ордынская, и в её голосе промелькнуло удивление, которое она не успела спрятать.

– Я предпочёл бы продолжить по-русски, если вы не возражаете, – Чилтон обернулся ко мне. – Мой русский, к сожалению, значительно лучше вашего английского. Так нам будет удобнее.

Я поднял бровь. Замечание было безупречно вежливым и одновременно беспощадным. Типично английский приём: комплимент себе, завёрнутый в заботу о собеседнике.

– Не возражаю, – ответил я. – Мой английский действительно оставляет желать лучшего.

– О, не преуменьшайте, – Чилтон позволил себе улыбку. Тонкую, в одну восьмую губ. – Игнатий говорил, что вы читаете медицинскую литературу на английском без словаря. Для наших целей этого более чем достаточно.

Игнатий. Имя Серебряного, произнесённое англичанином с мягким акцентом, прозвучало почти ласково. Как кличка домашнего питомца.

– Двуногий, – Фырк хихикнул в моей голове. – Ты слышал? «Игнатий». Лысого зовут Игнатий. Игнатий! Вот теперь я понимаю, почему он такой злой.

Чилтон повёл нас к выходу.

Автоматические двери разъехались, и Лондон ударил в лицо влажным, прохладным воздухом, пахнущим мокрым асфальтом, керосином и чем-то цветочным – то ли газонная трава, то ли живая изгородь вдоль парковки, которая зеленела в феврале так, будто забыла, что сейчас зима.

Морось обрушилась мгновенно. Не дождь – именно морось. Мелкая, вездесущая, проникающая сквозь ткань пиджака, сквозь волосы, сквозь воротник. Через десять секунд моё лицо было мокрым, а через двадцать – рубашка начала липнуть к лопаткам.

Ордынская поёжилась. Её толстовка, которую она успела схватить в побеге, промокла насквозь за полминуты. А в пуховике было бы слишком жарко.

– Прошу, – Чилтон извлёк откуда-то из-за спины зонт. Не тот, что держал в руках, – другой. И протянул его мне с жестом, который сочетал в себе гостеприимство, практичность и лёгкую иронию.

Зонт был красным.

Ярко-красным. Кричаще, вызывающе, пожарно-красным. Алым пятном в мире серого неба, серого бетона и серых костюмов. Он выглядел так, как выглядит клоунский нос на лице банкира – технически функционален, но стилистически катастрофичен.

Я посмотрел на зонт. Потом на Чилтона. Потом снова на зонт.

– Приношу извинения за цвет, – сказал Чилтон, и в его голосе не было ни грана сожаления. – Это единственный запасной экземпляр, который нашёлся в дипломатическом представительстве. Но он надёжен. Ткань с водоотталкивающей пропиткой, каркас углеволоконный, выдерживает ветер до восьмидесяти километров в час.

Техническая характеристика зонта, поданная с серьёзностью инженерного отчёта. Безупречно.

– Красный зонтик, – Фырк давился от хохота. Буквально – я чувствовал, как его астральное тело вибрирует на моём плече, передавая колебания прямо в Искру. – Двуногий, ты с ним выглядишь как божья коровка на похоронах. Нет. Как пожарный гидрант в смокинге. Нет. Как…

– Практично, – сказал я вслух и раскрыл зонт.

Красный купол распахнулся над моей головой, и дождь застучал по ткани дробью маленьких барабанщиков. Я сдвинул зонт, накрывая Ордынскую. Она благодарно шагнула ближе, и мы пошли к машине вдвоём, под ярко-алым куполом, по мокрому асфальту лондонской парковки.