Текст книги "Лекарь Империи 17 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Внедорожник качнулся.

– Ещё!

Снова. Рёв мотора, мат Серебряного, хрип бойца, скрип снега под шипами.

Машина дёрнулась, просела, дёрнулась снова, и вдруг… пошла. Медленно, нехотя, как больной, которого поднимают с койки после долгого лежания. Колёса нашли сцепление, шипы вгрызлись в лёд под снегом, и внедорожник выполз из сугроба, оставляя за собой глубокую, рваную борозду.

Серебряный выпрямился. Отряхнул ладони. Посмотрел на свои руки и поморщился с таким выражением, будто обнаружил на своём столе использованную салфетку.

– Триста рублей за маникюр, – пробормотал он. – Коту под хвост.

Я рассмеялся. Коротко, от живота. Нервное, адреналиновое, но настоящее. Серебряный покосился на меня и усмехнулся. И эта усмешка делала его невыносимым и почти симпатичным.

Дальше ехали вместе. Серебряный вызвал по рации своего водителя, и через пятнадцать минут к нам подтянулся второй автомобиль. Не бронированный, но тяжёлый, чёрный, с мощными противотуманками, которые резали метель жёлтыми лезвиями.

Боец сел в другую машину, а Серебряный пересел к нам. Занял переднее пассажирское сиденье, стянул промокшее пальто, бросил его на пол и остался в тёмном свитере тонкой вязки. Его водитель пристроился в колонну сзади.

Ехали медленно. Шестьдесят, не больше. Рогов вцепился в руль и не отрывал глаз от дороги, от того коридора белого хаоса, который фары вырезали в метели. Серебряный молчал. Смотрел вперёд, скрестив руки на груди, и его профиль в зеленоватом свете приборной панели напоминал чеканку на старинной монете.

Ордынская дремала, прижимая к себе Фырка и придерживая коробку с Вороном.

Километры тянулись, как часы в очереди. Восемьдесят. Сто. Сто двадцать. Каждый – борьба: с ветром, с гололёдом, с видимостью, которая прыгала от пяти метров до нуля и обратно.

Потом метель начала редеть.

Как будто невидимый регулятор медленно выкручивали влево. Снежинки стали реже, мельче, промежутки между порывами ветра длиннее.

Сначала я увидел столбик разметки на обочине. Потом огни встречных машин. Потом щит с указателем: «Москва – 47 км».

Рогов прибавил скорости. Восемьдесят, девяносто, сто. Бронированный внедорожник набирал ход, и гул мотора изменил тональность – из натужного стал уверенным, ровным.

Трасса под колёсами выровнялась, асфальт блестел от реагентов, а снег, ещё минуту назад летевший горизонтально, теперь падал сверху, редкий и ленивый, как конфетти после праздника.

Столица встречала нас расчищенными дорогами, рядами фонарей и ощущением цивилизации, от которого хотелось выдохнуть и расслабить плечи.

Серебряный повернулся ко мне.

– Добро пожаловать в Москву, Илья Григорьевич, – сказал он. – Ваш бурундук жив?

Фырк за пазухой у Ордынской пробормотал что-то невнятное и фыркнул. Жив.

– Жив, – подтвердил я.

– Тогда едем ко мне.

Штаб-квартира Серебряного оказалась не тем, что я ожидал.

Не мрачная крепость с решётками на окнах и часовыми у ворот. Не подземный бункер. И даже не готическое поместье с горгульями на карнизах. Хотя, зная Серебряного, я не удивился бы ничему.

Это был особняк. Старой имперской постройки, спрятанный за высокой чугунной оградой в тихом переулке Замоскворечья.

Кирпичный фасад, тёмный, массивный. Арочные окна первого этажа, забранные коваными решётками, которые казались декоративными, но при ближайшем рассмотрении были чем-то большим.

Я чувствовал. Не Сонаром, а чутьём человека, который слишком долго жил рядом с магией.

Ворота открылись бесшумно. Внедорожник вкатился во двор, присыпанный свежим снегом, мимо голых лип и каменных скамеек, и остановился у крыльца с чугунным козырьком.

Тепло. Свет. Тишина.

Три вещи, которых мне не хватало последние часы, обрушились разом, когда мы переступили порог. Прихожая с мраморным полом, гардеробная, запах хорошего кофе откуда-то из глубины дома. Человек в штатском принял наши куртки, другой проводил Ордынскую в комнату для отдыха, третий увёл Рогова для доклада.

Величко уже доставили.

Мне сообщили об этом коротко, по-военному: пациент стабилен, переведён в медицинский блок, под наблюдением. Я потребовал осмотреть его лично. Мне разрешили, проводили, и десять минут спустя, убедившись, что давление, пульс и сатурация в порядке, что капельница стоит правильно и катетер не сместился, я позволил себе выдохнуть.

Потом был кабинет Серебряного.

Я сидел в кресле. Глубоком, кожаном, с высокой спинкой, которая обнимала плечи, как ладони. Ноги вытянуты, и каждая мышца от бедра до щиколотки гудела тупой, ноющей болью, в которой смешались усталость, холод и последствия толкания двухтонной махины по сугробам.

Кабинет был именно таким, каким я его себе представлял – в тот раз, когда слушал голос Серебряного из артефактного диска и рисовал в воображении место, откуда этот голос звучит.

Полумрак. Массивный дубовый стол, тёмный от времени и полироли. Графин с водой. Книжные шкафы вдоль стен, уходящие под потолок. Тяжёлые портьеры на окнах.

Серебряный сидел за столом. Свитер, расстёгнутый ворот рубашки, влажные после снега волосы, зачёсанные назад.

Без пальто и без маски магистра он выглядел иначе – проще, человечнее.

Длинные пальцы сложены домиком у подбородка, и в этом жесте было столько знакомого, что я едва не усмехнулся: точно так же я себе его и представлял. Пальцы домиком. Фирменный знак.

А прямо по центру стола, между чернильным прибором и стопкой бумаг, сидел Фырк.

Сидел – громко сказано. Восседал!

Расправив плечи, задрав подбородок, расставив задние лапы в кукольных кедах, как генерал на смотре.

Перед ним стояла крошечная розетка с кедровыми орешками, которую кто-то из людей Серебряного догадался поставить, и Фырк деловито таскал из неё по одному, разгрызая и сплёвывая скорлупу прямо на дубовый стол.

Рядом, на углу стола, стояла коробка с Вороном. Птица дремала, уложив голову под здоровое крыло. Браслет на лапе тускло поблёскивал в свете настольной лампы.

Серебряный разглядывал Фырка, не скрываясь. Контролируемое любопытство, которое я видел у него раньше, когда он изучал аномалию и ещё не решил, опасна она или полезна.

– Удивительный феномен… – произнёс Серебряный негромко, склонив голову чуть набок.

Фырк перестал грызть.

Поднял морду, сверкнул глазами, в которых не было ни тени смущения, робости или благоговения перед высоким начальством. Уперев передние лапки в бока, он задрал подбородок и уставил на Серебряного.

– Чё пялишься, лысый? – выдал Фырк скрипучим голоском. – Зверушек не видел? Орехи давай, я тебе не экспонат!

– Он не лысый, – автоматически поправил я.

– Будет лысый, если продолжит сверлить меня глазами! У меня от таких взглядов шерсть дыбом, а она у меня, между прочим, единственное имущество! Не считая кед!

Серебряный тихо усмехнулся.

Уголки губ приподнялись на миллиметр – максимум того, что он позволял себе в качестве веселья. Но глаза потеплели. На мгновение, которое непосвящённый бы и не заметил, в серых, холодных глазах Магистра Инквизиции мелькнуло нечто человеческое.

– Примерно так я тебя себе и представлял, – сказал Серебряный. – Характер компенсирует габариты.

– Мои габариты, к твоему сведению… – начал Фырк, но Серебряный уже не слушал.

Он выпрямился в кресле. Пальцы разомкнулись, легли на стол, ладонями вниз. Усмешка исчезла, будто её стёрли ластиком. Лицо стало другим – жёстким, неподвижным, с тяжёлым, давящим взглядом, от которого воздух в кабинете загустел.

Менталист. Настоящий.

Его боялись в коридорах Канцелярии, а имя произносили шёпотом. Не человек в мокром свитере, толкавший машину из сугроба, а Магистр.

Он перевёл взгляд на меня.

– Это всё очень занимательно, Илья Григорьевич, – произнёс он, и каждое слово ложилось на стол тяжело. – Мы непременно изучим эту аномалию. Вашим бурундуком займутся мои лучшие специалисты, а Вороном – рунологи, которых я уже вызвал. Браслет снимем, допросим, обследуем. Всему своё время.

Пауза. Графин на столе поймал свет лампы и бросил бледный блик на потолок.

– Но мы собрались здесь, – продолжил Серебряный, и его голос стал почти доверительным, – не ради ветеринарии.

Фырк открыл рот, чтобы возмутиться. Я положил палец на его спину, и он закрыл. Даже Фырк умел считывать атмосферу.

Серебряный смотрел на меня.

– У меня к тебе дело государственной важности, – сказал он. – И от того, согласишься ли ты, зависит очень многое.

Друзья, у нас к вам огромная просьба. Прочитав эту главу, постарайтесь не пересказывать ее ключевые моменты сюжета в комментах. Если все же пересказываете то пожалуйста скрывайте коммент под спойлер.

Заранее Вам признательны.

Глава 5

Но вместо, того, чтобы прояснить ситуацию, Серебряный потребовал полного доклада о том, что случилось с Демидовым.

И Фырк рассказывал, и по мере того как его скрипучий голосок заполнял кабинет, я наблюдал за Серебряным.

Менталист сидел неподвижно. Пальцы, сцепленные домиком у подбородка, не дрогнули ни разу. Серые глаза смотрели на бурундука с тем выражением, которое я видел у опытных хирургов во время консилиумов. Полная, абсолютная концентрация, при которой лицо превращается в маску, а вся работа идёт за ней, в тех отделах мозга, куда не пускают посторонних.

Перед ним лежал раскрытый блокнот. Тонкая ручка с золотым пером время от времени касалась бумаги, оставляя короткие, стремительные пометки. Не слова, скорее символы, понятные только их автору. Почерк у Серебряного оказался мелким, угловатым, похожим на кардиограмму.

– … десятки клеток, – говорил Фырк. Он сидел на зелёном сукне, подобрав хвост, и его голос был непривычно ровным, без обычного ёрничанья. Как у свидетеля, дающего показания. Сухо, по существу, стараясь ничего не упустить. – Рунические. С символами, которых я раньше не видел. Каждая клетка – под размер духа: маленькие для мелких хранителей, побольше для тех, кто покрупнее. Удобная тюрьма, индивидуальный подход. Демидов подключал к клеткам иглы – тонкие, артефактные, почти невидимые. Через них тянул Искру. Медленно, по капле. Как… – он замялся, подбирая слово, – как донорскую кровь через катетер. Только наоборот. Не вливал, а выкачивал. День за днём, неделя за неделей.

Ворон в переноске зашевелился. Приподнял голову из-под крыла, блеснул чёрным глазом.

– Четыре месяца, – произнёс он хриплым голосом. Низким, с той глубиной, которая бывает у очень старых и очень уставших существ. – Четыре месяца я был батарейкой. Чувствовал, как пустею. Как из меня вычерпывают то, чем я был три века. Он собирал всё в единый резервуар. Генератор. Такой большой кристалл, тёмный. Стоял в центре подвала на постаменте. Светился изнутри, и чем ярче светился, тем слабее становились мы.

Серебряный записал что-то. Ручка замерла.

– Сколько духов было в подвале? – спросил он ровно, без интонации.

– Когда я попал туда – тридцать, может больше, – ответил Ворон. – Когда мы сбежали – меньше двадцати. И то я не знаю где их держали. Остальные… опустели. Стали тенями. Не знаю, что он делал с пустыми.

Серебряный закрыл блокнот. Положил ручку. Медленно откинулся в кресле, и я услышал, как скрипнула кожа обивки под его весом. Лицо по-прежнему непроницаемое, но в глазах я уловил, что появилось нечто новое.

Человек, который только что получил недостающий фрагмент мозаики и теперь видит всю картину целиком.

И картина ему не нравилась.

Я подался вперёд в кресле. Мышцы спины запротестовали, напомнив о сугробе, о бампере, о двух часах тряски по ночной трассе, но я проигнорировал.

– Теперь у нас есть свидетели, – сказал я. – Два прямых показания. Фырк видел подвал, Ворон провёл там четыре месяца. Мы можем брать Демидова.

Серебряный посмотрел на меня. Медленно, как смотрят на студента, который блестяще решил уравнение, но забыл, что задача была по другому предмету.

И покачал головой.

– Вы мыслите как лекарь, Илья Григорьевич, – произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая цинично-тёплая усмешка, которую я уже выучил наизусть. – Есть симптом – надо резать. Увидел опухоль – удаляй. Логично. Эффективно. И совершенно неприменимо.

Он встал. Прошёлся по кабинету. Три шага до книжного шкафа, разворот, три шага обратно. Движения точные, экономные. Ни одного лишнего жеста.

– В политике это так не работает. Демидов – заместитель главы Владимирской Гильдии Целителей. Второй человек в организации, контролирующей всю медицинскую магию Владимира. Неприкасаемый. У него связи в Канцелярии, в Сенате, в дюжине аристократических домов. Его жена – урождённая графиня, его тесть заседает в Государственном совете. Попробуйте тронуть его и через час на моём столе будет стопка жалоб высотой с этот графин.

Он указал на графин. Графин был немаленький.

– А показания? – не сдавался я.

– Показания двух астральных сущностей, – Серебряный остановился у стола и посмотрел на Фырка, – одна из которых ростом с яблоко и обута в кукольные кеды, к делу не пришьёшь. Юридически духи-хранители не являются субъектами права. У них нет гражданства, нет документов, нет правоспособности. Любой средний адвокат разнесёт эти показания в первом же заседании, даже не вспотев.

Фырк открыл рот, но я положил ему палец на спину. Не сейчас.

– Тогда что? – спросил я.

– Нам нужны железные, материальные доказательства. Бумаги. Артефакты. Логистика. Где он берёт клетки, кто их изготавливает, через какие каналы поступают руны. Финансовые следы. Демидов не мог развернуть лабораторию такого масштаба без серьёзных вложений, а деньги всегда оставляют след. Мне нужна цепочка: от заказа до подвала, от подвала до резервуара, от резервуара до конечной цели. Вещественная, задокументированная, подшитая и пронумерованная. Такая, чтобы ни один адвокат, ни один сенатор, ни одна урождённая графиня не смогла оспорить.

Он говорил спокойно, размеренно, как хирург, объясняющий план операции перед вскрытием. Никаких эмоций. Только логика, холодная и безупречная.

Я откинулся в кресле. Выдохнул. Он был прав. Ненавидел это признавать, но был прав. Демидов не уличный бандит, которого можно взять с поличным. Демидов фигура, и фигуры снимают с доски иначе, чем пешки.

– Ладно, – сказал я. – Доказательства. Где их искать?

Серебряный усмехнулся. На этот раз по-настоящему, широко обнажив зубы, и в этой усмешке было что-то хищное.

– Рад, что спросили.

Он вернулся за стол. Сел. Раскрыл блокнот на чистой странице и начал быстро чертить. Как будто схема давно сложилась у него в голове и ждала только повода выплеснуться на бумагу.

– Первое, – сказал он, – Величко.

Я напрягся.

– Ваш пациент переходит под круглосуточный надзор лучших менталистов Канцелярии. Не волнуйтесь, – он перехватил мой взгляд, – медицинская помощь продолжится в полном объёме. Плазмаферез, мониторинг, всё, что вы назначили. Но Величко для нас – не только пациент.

– А кто?

– Канал, – Серебряный постучал ручкой по блокноту. – Та метка Архивариуса, которую вы обнаружили ещё в Муроме, – она не просто маяк. Это двусторонняя связь. Демидов следил через неё за Величко, а значит, мы можем потянуть за эту ниточку в обратном направлении. Выйти на частоту Демидова. Осторожно, ювелирно, так, чтобы он не почувствовал. Мои люди умеют.

Я кивнул. Не нравилось мне это – использовать пациента как приманку. Но альтернативы Серебряный не предлагал, а я не видел.

– Второе, – продолжил менталист и повернулся к переноске. – Ворон.

Птица приоткрыла глаз. Один, чёрный, блестящий.

– Эту птицу прямо сейчас забирают мои рунологи, – сказал Серебряный. – Браслет нужно снимать ювелирно, микрон за микроном, чтобы не развоплотить его окончательно. Одно неверное движение, одна повреждённая руна и вместо свидетеля у нас будет горстка пепла. Но когда снимем, то изучим руны, поймём технологию клеток. А технология – это почерк. У каждого мастера-артефактора свой стиль, как у хирурга свой шов. Найдём почерк – найдём мастера. Найдём мастера – выйдем на заказчика.

Ворон закрыл глаз. Молча. Принял. Старая птица привыкла к тому, что её судьбу решают другие, и научилась не тратить силы на возражения.

– Третье, – Серебряный повернулся к Фырку, и его взгляд изменился. Появился азартный блеск. Тот самый, который я видел у учёных, обнаруживших аномалию. – А вот вас, уважаемый…

Фырк насторожился. Уши, до этого расслабленно лежавшие, встали торчком. Хвост распушился.

– … по-хорошему тоже надо бы в лабораторию, – закончил Серебряный. – Феномен материализации астрального тела – это тянет на три докторские диссертации. Может, на пять. Как дух-хранитель обрёл физическую оболочку? Откуда взялась биологическая ткань? Почему сохранились речь, память, личность? Мои специалисты могли бы вас… изучить. Детально, обстоятельно.

Пауза. Тяжёлая, как свинцовая пломба.

Фырк прижал уши. Попятился по столу, забыв про орешки, свою дерзость и генеральскую осанку. Задние лапы в кедах скользнули по гладкой поверхности, и он отступал до тех пор, пока не упёрся спиной в мою кружку с остывшим чаем.

– Даже не думай, лысый! – выпалил он, и голос дрогнул. Совсем чуть-чуть, на одну ноту, но я услышал. Фырк боялся. Не Серебряного, а скорее лаборатории. Игл. Клеток. Всего того, от чего он только что сбежал. – Я на опыты не подписывался! Хватит с меня клеток, наигрался! Я со своим двуногим останусь. Он меня хотя бы кормит, а не иголками тычет!

И я с ним был согласен. Мне и самому не хотелось отдавать его на исследования.

Серебряный смотрел на бурундука. Секунду. Две. Потом уголки губ дрогнули.

– Так и думал, – произнёс он с лёгкой усмешкой. Ручка вернулась в блокнот, чиркнула короткую запись. – Что ж. Живите. Пока.

«Пока» повисло в воздухе, как недописанный диагноз. Серебряный не угрожал. Он констатировал: вопрос отложен, но не закрыт. Фырк это понял. Я тоже.

Серебряный закрыл блокнот. Отложил ручку. Сцепил пальцы на столе и посмотрел на меня. Прямо без всех тех слоёв, которые он обычно накладывал на свои слова, как хирург накладывает бинты, виток за витком, пока под ними не исчезнет то, что нужно спрятать.

Сейчас прятать он ничего не собирался.

– А теперь о вашей роли, Илья Григорьевич, – сказал он, и тон опустился на регистр, став тем самым, от которого по спине пробежал холодок ещё вчера, в кабинете Кобрук, когда из артефактного диска звучало: «У меня для тебя задание». – Вы летите в Лондон.

Я моргнул.

Из всего, что я ожидал услышать этой ночью, (а я ожидал многого: засаду, ловушку, опасную операцию, зачистку подвала Демидова) «Лондон» в моём списке не значился.

– Лондон? – переспросил я. – Зачем?

Серебряный откинулся в кресле. Пальцы снова сложились домиком, и я подумал, что этот жест – его эквивалент врачебного «сядьте, нам нужно поговорить».

– Там умирает один очень влиятельный человек. Лорд. Из тех, чьё имя не произносят всуе, а титул занимает полторы строчки в дворянском реестре. Фигура, от которой зависит политический баланс в Европе и, что существенно для нас, значительная часть торговых и дипломатических интересов нашей Империи.

– Диагноз?

– В том-то и дело, что нет. Диагноза нет. Лучшие медицинские умы Европы слетаются туда как мухи на мёд. Светила, профессора, магистры. Гарвард, Сорбонна, Венский университет. Каждый со своей теорией, каждый с чемоданом амбиций и ни один – с результатом. Лорд угасает. Медленно, необъяснимо, красиво, если можно так выразиться о процессе умирания. И никто не может понять почему.

Он помолчал. Позволил информации осесть, как осадку в пробирке.

– Император лично распорядился отправить вас, – сказал Серебряный. – Наше тайное оружие, так сказать. Вы должны поставить диагноз, спасти лорда и утереть нос европейским светилам. Заодно продемонстрировать, что Империя способна на большее, чем медведи и самовары. Геополитика, Илья Григорьевич. А медицина здесь как инструмент дипломатии.

Я молчал. Обрабатывал. Император. Лондон. Неизвестный диагноз. Международный консилиум с полным набором раздутых эго в белых халатах. И я – провинциальный лекарь из Мурома, которого собираются забросить в это осиное гнездо, как десантника за линию фронта.

– Если это приказ Императора, – сказал я медленно, – почему он не вызвал меня сам? Как в прошлый раз, с дочерью?

Серебряный поднял бровь. На миллиметр, не больше. Жест, означавший: хороший вопрос, неудобный, но я к нему готов.

– Потому что это неофициальная миссия, – ответил он. – Империя не может позволить себе рисковать репутацией, отправляя официальную медицинскую делегацию, которая потенциально может облажаться. Провал официальной миссии – это дипломатический скандал. А провал частного лица – это личная неудача никому не известного лекаря, о которой через неделю забудут. Вы летите как частный специалист. Без мундира. Без флагов. Но с неограниченным бюджетом и полной свободой действий. Хотя «никому неизвестного», это я конечно загнул. Пол-империи уже в курсе о вас. Но суть, я думаю, вы уловили.

Он наклонился вперёд, и его голос стал тихим, почти доверительным.

– Вылечите лорда – слава Империи. Провалитесь – мы вас знать не знаем. Элегантная конструкция, не находите?

Элегантная. Именно так. Серебряный конструировал из людей и обстоятельств такие схемы, что любоваться ими можно было даже когда ты сам оказывался внутри.

Я сидел и думал. Не о политике – политика была не моей стихией, и я не собирался делать вид, что разбираюсь. Я думал о пациенте. О человеке, который лежал где-то в Лондоне и умирал, пока вокруг него водили хороводы лучшие умы Европы, не способные поставить диагноз.

Неизвестный диагноз.

Два слова, от которых у любого врача начинает зудеть в кончиках пальцев. Вызов. Загадка.

Тот самый адреналин, который я чувствовал каждый раз, когда передо мной оказывался пациент, от которого отказались все. Волосенкова в коме. Шевченко с аквариумной инфекцией. Серов, оказавшийся Серебряным. Раскатова с невидимой миксомой.

Каждый раз тупик, от которого другие опускали руки, и каждый раз ответ, спрятанный там, где никто не искал.

Фырк смотрел на меня с сукна. Молча, что было для него неестественно и потому красноречивее любых слов.

– Когда вылет? – спросил я.

– Завтра, – ответил Серебряный. – Точнее, сегодня. Через десять часов. Частный борт из Шереметьево. Документы, виза, легенда – всё готово. Вам осталось только выспаться и побриться. Кстати, – он окинул меня взглядом, – настоятельно рекомендую побриться. Вы выглядите так, будто провели неделю в тайге.

Утро навалилось разом, как пациент, которого снимают с ИВЛ. Рывком, без перехода, из глубокого небытия прямо в яркий, шумный, требовательный мир.

Я открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь.

Потолок незнакомый – высокий, с лепниной, с тонкой паутиной трещинок, которые говорили о возрасте здания лучше любого техпаспорта.

Кровать широкая, с чистым бельём, пахнущим лавандой. За окном серый московский рассвет, тусклый и неохотный, как студент на первой паре.

Гостевой блок штаб-квартиры Серебряного.

Точно.

Лондон. Вылет через… я глянул на часы у кровати. Через шесть часов.

Тело болело. Не резко, а тупо, монотонно, той разлитой болью, которая бывает наутро после чрезмерной физической нагрузки. Плечи, спина, предплечья. Два часа в метели, бампер бронированного внедорожника, ледяной ветер.

Организм выставил счёт.

Душ. Горячий, почти обжигающий.

Десять минут под упругими струями, и мышцы размякли, боль отступила, голова прояснилась.

Я стоял под водой и перебирал в уме детали: Лондон, лорд, неизвестный диагноз, консилиум европейских светил.

Что я знаю? Ничего.

Что мне дал Серебряный? Имя, адрес, сопроводительные документы, краткую медицинскую выписку, которую я пролистал перед сном и запомнил главное: мужчина, шестьдесят два года, прогрессирующая полиорганная недостаточность невыясненной этиологии.

Все стандартные диагнозы исключены. Все нестандартные тоже. Классический тупик.

Мой любимый жанр.

Бритва нашлась в ванной комнате. Острая, хорошая, с помазком и мылом в фарфоровой мыльнице.

Я намылил щёки, провёл первую полосу, и в зеркале из-под пены начало проступать лицо, которое я не видел уже несколько дней. Осунувшееся, с тёмными кругами вокруг глаз, но ясное.

Глаза – живые, с тем блеском, который появлялся, когда впереди ждал сложный случай.

Кобрук сказала «побрейся». Вероника сказала «побрейся». Фырк сказал «вид как у бездомного». Три голоса из разных точек пространства, сошедшиеся в одном диагнозе. Против такого консилиума не попрёшь.

Я оделся.

Чистая рубашка, брюки, пиджак – всё появилось в шкафу, пока я спал. Размер мой. Люди Серебряного работали с точностью, которой позавидовал бы операционный персонал.

Столовая располагалась этажом ниже. Небольшая, уютная, с круглым столом на шесть персон, накрытым белой скатертью.

Запах кофе, тостов и чего-то мясного… Бекон? Ветчина? Он ударил в ноздри, и желудок отозвался утробным урчанием, напомнив, что последний полноценный приём пищи был… когда? Вчера? Позавчера? Дни слились в ленту, склеенную из операций, метелей и допросов.

Ордынская уже сидела за столом. Чашка чая в тонких пальцах, блюдце с нетронутым тостом. Выглядела она невыспавшейся – круги под глазами темнее обычного, волосы собраны в торопливый хвост, кардиган наброшен на плечи.

Но в осанке была та решительность, которой раньше не было. Спина прямая, подбородок поднят. Ордынская за последние двое суток повзрослела на год. Хотя для девушки это скорее минус, чем плюс.

Фырк бегал по столу.

Именно бегал. Носился от тарелки к тарелке на своих коротких лапах, и кеды стучали по фарфору с частотой швейной машинки.

Он хватал куски сыра – двумя передними лапами, как белка орех, – запихивал в рот, жевал, не успев проглотить, хватал следующий. Щёки раздувались до невозможных размеров. Крошки летели на скатерть, на салфетки, в чашку Ордынской.

– Доброе утро, – сказал я, садясь.

– Доброе, – ответила Ордынская и отодвинула чашку подальше от траектории Фырка. Жест, который она, судя по всему, совершала уже не в первый раз.

Я налил себе кофе. Чёрный, крепкий, с той горчинкой, которая ударяет в нёбо и заставляет мозг проснуться окончательно.

Сделал глоток. Второй. Мир обрёл резкость.

– Илья Григорьевич, – Ордынская поставила чашку на блюдце. Аккуратно, точно. Привычка хирургической медсестры, которая никогда ничего не роняет. – Я хочу полететь с вами в Лондон.

Я посмотрел на неё поверх кружки.

Она не отвела взгляд. Смотрела прямо и упрямо. С той решимостью, которую я видел у неё на в Центре, когда она просилась в конвой. И на трассе, когда держала вену Фырка в трясущейся скорой. И в подвале, когда удерживала жизнь Орлова голыми руками.

Ордынская не умела просить. Она умела стоять и не отступать.

– Исключено, Лена, – сказал я. Сразу, без паузы и мягких подводок. Как ампутацию – одним движением, чтобы не мучить. – Это не Муром. Чужая страна, чужие правила, чужой язык. Международный консилиум с десятком высокомерных профессоров, каждый из которых считает себя центром вселенной. Мне там биокинетик не нужен, мне нужен диагност. Я еду ставить диагноз, а не оперировать.

Ордынская не дрогнула. Даже не моргнула.

– Моя Искра, – сказала она тихо. – Она снова звенит. Как вчера, когда мы поехали спасать Фырка и менталистов…. Я не могу это объяснить, Илья Григорьевич. Но я чувствую, что должна быть там. Что так будет правильно.

Я отпил кофе. Поставил кружку. Провёл пальцем по ободку, собирая мысли.

Ордынская верила своей Искре. И я, если честно, тоже ей верил – после всего, что видел. Её дар был чем-то большим, чем биокинез. В нём была интуиция, которую нельзя объяснить физиологией и нельзя проигнорировать. Но интуиция – одно, а логистика – другое.

– Нет, – сказал я. – Ты мне нужна здесь. Ворон у рунологов, Величко у менталистов. Мне нужно, чтобы мой человек, которому я доверяю на сто процентов, находился в этом здании и присматривал за ними. За обоими. Ты – мои глаза и уши в штабе Серебряного. Если с Вороном что-то пойдёт не так при снятии браслета, если Величко дестабилизируется, если кто-то из людей Серебряного решит перегнуть палку с обследованиями – ты вмешиваешься. Немедленно. Плюс, – я кивнул в сторону бурундука, который в этот момент пытался утащить ломтик ветчины размером с самого себя, – присмотришь за Фырком.

Грохот.

Фырк выронил ветчину. Она шлёпнулась на скатерть, а бурундук развернулся ко мне всем корпусом, и его заплывший глаз распахнулся так широко, насколько позволял отёк.

– В смысле – «присмотрит»⁈ – голос взлетел на октаву. – Я что, тоже не лечу⁈ Ты бросаешь меня здесь⁈ С этими⁈ С этой лысой… с этой конторой⁈

– Фырк, – сказал я и потёр переносицу. – Включи мозг. Как я провезу тебя через границу? Ты больше не дух. Ты – физический объект. Сто восемьдесят граммов живого веса, мех, когти, зубы. Как я объясню британской таможне появление грызуна без ветеринарного сертификата? Как я объясню чопорным английским профессорам, что на медицинском консилиуме рядом со мной сидит говорящий бурундук в кедах и комментирует их диагнозы?

– Я не грызун! – привычно взвился Фырк. – И я бы не стал комментировать! Я бы деликатно…

– Ты назвал Серебряного лысым. Сразу, как только увидел, – перебил я. – Где гарантии, что ты не повторишь то же самое с каким-нибудь профессором с усиками? Их нет. И международный скандал я буду разгребать до пенсии.

Фырк открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Посмотрел на ветчину на скатерти. На меня. Снова на ветчину. Уши опустились.

– Вот так всегда, – пробормотал он. – Пара дней в клетке, потом микрохирургия в трясущейся скорой, потом засада, метель, сугроб, а в конце – «сиди и жди». История моей жизни. Трёхсотлетней, между прочим.

Он подобрал ветчину. Откусил кусок. Жевал сердито, демонстративно.

Дверь в столовую открылась.

Серебряный вошёл, и я на секунду не узнал его. Вчерашний человек в мокром свитере, толкавший машину из сугроба и матерившийся сквозь стиснутые зубы, исчез.

На его месте стоял другой. В безупречном костюме-тройке, тёмно-сером, с тонкой полоской, с жилетом, с платком в нагрудном кармане. Белая рубашка, запонки, галстук, завязанный узлом, который стоил больше месячного жалованья главврача Муромской больницы.

Волосы зачёсаны назад, лицо свежее, выбритое, с тем ледяным спокойствием, которое бывает у людей, выспавшихся ровно столько, сколько нужно, – ни минутой больше, ни минутой меньше.

Менталист. Магистр. Фигура.

Он задержался в дверях.

Слышал? Конечно слышал. Менталисты всегда слышали больше, чем им полагалось.

– Британская таможня, Илья Григорьевич, – произнёс Серебряный, и его фирменная усмешка тронула уголки губ, – это проблема для простых смертных.

Он сделал паузу. Театральную, выверенную. Посмотрел на Фырка, на меня, снова на Фырка.

– А что касается вашего пушистого друга… – Серебряный одёрнул манжету, обнажив запонку, блеснувшую серебром. – Насчёт этого у меня есть одна весьма изящная идея.