Текст книги "Лекарь Империи 17 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Он шагнул в сторону, освобождая дверной проём, и жестом пригласил нас за собой.

– Пройдёмте.

Глава 6

Цокольный этаж штаб-квартиры Серебряного оказался совсем не тем, что я ожидал.

Нет, я, конечно, представлял себе подземелье. Любой человек, которого ведут вниз по лестнице в здании магистра Инквизиции, автоматически рисует в воображении каменные стены, факелы, решётки, может быть, пару цепей для антуража. Профессиональная деформация – когда работаешь с людьми, которые носят титулы из пятнадцатого века, начинаешь ожидать соответствующего интерьера.

Реальность выглядела иначе. Широкий коридор с низким потолком, залитый ровным белым светом из утопленных в перекрытия панелей. Стены обшиты чем-то матовым, серебристо-серым, на ощупь напоминавшим тёплый металл.

Ни одного окна, ни одной щели. Воздух стерильный, сухой, пахнущий озоном и чем-то ещё, чему я не мог подобрать названия, – не химический запах, а скорее ощущение, покалывание в кончиках пальцев, как от слабого статического электричества.

Экранировка. Серьёзная, многослойная, промышленного уровня. Я чувствовал её всем телом. Искра внутри меня словно затихла, как прижмуренный кот, который чует присутствие чего-то большего.

Серебряный шёл впереди, и его шаги по бетонному полу отдавались сухим стуком, который гулял между стенами и возвращался эхом.

Костюм-тройка смотрелся в этих казематах инородно, как бальное платье в операционной. Но Серебряный и не заметил бы подобного несоответствия. Он принадлежал к породе людей, которые перекраивают пространство под себя, а не наоборот.

Фырк сидел у меня на плече и дожёвывал кусок сыра, стащенный со стола перед выходом из столовой. Жевал деловито, сосредоточенно, с тем выражением, с каким гурманы пробуют выдержанный камамбер в дорогом ресторане. Крошки падали мне на воротник.

– Пушистый, – сказал я негромко, – ты роняешь на меня свой завтрак.

– Это не завтрак, – возразил Фырк, не переставая жевать. – Это стратегический запас. Мало ли куда нас этот лысый затащит. Может, тут кормят раз в сутки. Может, вообще не кормят. Я читал про подземные лаборатории. Там обычно не до сервиса.

– Ты читал? Где?

– Ну… слышал. В астрале много слухов ходит, двуногий. Три века, не забывай.

Серебряный, не оборачиваясь, бросил через плечо:

– Ваш фамильяр может не волноваться. В моей штаб-квартире превосходная кухня. Повар – бывший шеф-кондитер из «Метрополя».

– Из «Метрополя»? – Фырк перестал жевать. – Настоящий?

– Настоящий. Переманил три года назад. Его птифуры получают награды.

Фырк проглотил последний кусок сыра и облизнулся. Я видел, как в его здоровом глазу мелькнул тот огонёк, который мелькает у пациентов, когда им сообщают, что операция отменяется.

– Знаешь, двуногий, – прошептал он мне на ухо, – может, лысый и не такой уж плохой человек.

Мы остановились у двери.

Тяжёлой, стальной, с округлыми углами и штурвальным механизмом запирания, как на подводной лодке. На её поверхности, вытравленные кислотой или выгравированные лазером, змеились рунические узоры.

Не те грубые, угловатые символы, что я видел на браслете Ворона, а другие – тонкие, текучие, с плавными переходами и закруглениями, похожие на арабскую вязь. Изящная, авторская работа.

Серебряный приложил ладонь к центральной пластине. Руны вспыхнули голубым, пробежали волной от центра к краям и погасли. Штурвал повернулся сам, с тихим гидравлическим шипением, и дверь отъехала в сторону.

За ней открылась комната.

Небольшая. Метров двадцать квадратных, не больше. Круглая, с купольным потолком, облицованным тем же серебристым материалом, что и коридор. Никакой мебели, кроме единственного предмета в центре.

Постамент.

Невысокий, мне по пояс, из тёмного металла, покрытого рунами так густо, что свободного места на нём почти не осталось. Символы наползали друг на друга, переплетались, ветвились, как капиллярная сеть на гистологическом срезе.

В центре постамента, в углублении, выложенном чем-то вроде бархата, лежал кристалл, размером с грецкий орех.

Прозрачный, с лёгким голубоватым отливом. Внутри, если присмотреться, угадывалось движение, медленное вращение чего-то, что не имело формы и цвета, но всё равно было видно, как бывает видна разница температур над горячим асфальтом в жаркий день.

Я почувствовал его Искрой раньше, чем глазами. Артефакт пульсировал.

Ровно, мерно, с частотой примерно раз в секунду, как метроном. Каждый импульс отзывался в моём солнечном сплетении мягким толчком, и я подумал, что именно так, наверное, чувствуется присутствие работающего МРТ, если у тебя в кармане забытая монета.

– Артефакт-трансформатор, – произнёс Серебряный, входя в комнату и останавливаясь у постамента. Провёл пальцем по ободу углубления, не касаясь кристалла. – Эпоха ранней Империи. Мастер неизвестен. Последний раз использовался триста двадцать лет назад, при дворе Анны Петровны, для ритуала привязки фамильяра к наследнику престола.

– Триста двадцать лет? – переспросил я. – И он работает?

– Артефакты такого класса не ломаются, Илья Григорьевич. Они засыпают. Нужно лишь правильно разбудить.

Серебряный обернулся к нам. Руки за спиной, подбородок чуть приподнят. Лекционная поза. Я видел такую у профессоров на клинических разборах в прошлой жизни, когда они собирались сообщить что-то, от чего у интернов отвисали челюсти.

– Мои рунологи, – начал он, – поработали в архивах Гильдии. Старых архивах, Илья Григорьевич, тех, что хранятся в закрытом фонде и требуют допуска, которого у рунологов обычно нет. Но у моих людей, – лёгкая пауза, – есть определённые привилегии.

Он положил ладонь на постамент, и руны под его пальцами мигнули, как приборная панель, на которую подали питание.

– Суть вот в чём. Ваша связь с фамильяром была основана на Искре. Фырк существовал в астральном теле, питаясь в том числе и вашей энергией. Это стандартная схема: носитель генерирует, фамильяр потребляет, оба в плюсе. Но ваш фамильяр совершил нечто, чего в стандартной схеме не предусмотрено. Он выплеснул всю свою Искру одномоментно, разрушив ментальный конструкт Архивариуса. Астральное тело лишилось энергетического каркаса и коллапсировало в материю. Дух стал плотью. Процесс, которого в теории быть не может, но он здесь, сидит на вашем плече и ест мой сыр.

– Твой сыр дрянь, кстати, – вставил Фырк. – Передержали пармезан. Суховат.

Серебряный не удостоил его ответом.

– Ритуал, который нашли мои рунологи, описывает обратный процесс. Не полный – полной реверсии материализации не существует, и не будем себя обманывать. Но частичный. Идея в следующем: вы, Илья Григорьевич, через этот артефакт передаёте Фырку часть своей Искры. Кристалл работает как трансформатор, преобразуя вашу энергию в формат, совместимый с его бывшим астральным каркасом. Если всё пройдёт штатно, Искра должна «перезапустить» его астральное тело. Восстановить связь. Вернуть ему суть.

Я слушал и одновременно прокручивал услышанное через внутренний фильтр. Лекарский, не магический. Серебряный описывал процедуру, и в его описании я слышал знакомую логику: донор, реципиент, проводник. По сути – переливание. Только не крови, а энергии. Артефакт играл роль инфузионной системы, кристалл – капельницы, руны – клапанов и фильтров.

Красиво. Элегантно. И рискованно.

– Какой объём? – спросил я.

Серебряный посмотрел на меня с тем одобрением, с каким хирурги смотрят на студентов, задавших правильный первый вопрос.

– Около пятнадцати процентов вашего текущего резерва.

Пятнадцать процентов. Ощутимо. После того, что я потратил на трассе, мой резерв и так не на пике. Но пятнадцать – не критично. Усталость, лёгкое головокружение, может быть, тремор в пальцах на пару часов. Как после двойной смены в реанимации. Неприятно, но не опасно. Оно потом все равно восстановится.

– Согласен, – сказал я.

Фырк дёрнулся на моём плече. Его когти впились в ткань рубашки, и я почувствовал, как маленькое тело напряглось, каждая мышца сжалась в тугой комок.

– Подожди, двуногий, – голос Фырка изменился. Ушла привычная бравада и гастрономические претензии. Остался голос, который я слышал в подвале, когда он рассказывал, как выплеснул Искру. Тихий, серьёзный, без шелухи. – Ты вообще слышал, что он сказал? Часть Искры. Твоей Искры. Ты и так выгораешь часто в ноль. А на трассе вообще Сонар через Ордынскую гнал. Я видел тебя после – серый, как простыня, руки ходуном. И ты хочешь ещё отдать?

Он перебрался с плеча мне на руку, заглянул в лицо снизу вверх. Здоровый глаз блестел.

– Я не хочу, чтобы ты сдох из-за меня, двуногий. Один раз я уже чуть не угробил нас обоих. Хватит.

Я снял его с руки.

Осторожно, двумя пальцами за бока, чувствуя под подушечками рёбра и бешеное сердцебиение. Поставил на постамент, рядом с кристаллом. Фырк стоял на холодном металле, переступая кедами, и смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде было столько всего, что перечислять не имело смысла.

– Пушистый, – сказал я, присев на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. – Я восстановлюсь. Пятнадцать процентов – это не смертельно. Это как два литра крови при массе тела в восемьдесят кило: паршиво, но печень справится. А тебе нужна твоя суть. Ты не просто бурундук в обуви, ты – трёхсотлетний дух-хранитель, и где-то внутри этой мохнатой тушки осталось всё, чем ты был. Искра это достанет.

– А если не достанет?

– Тогда я буду кормить тебя сыром до конца своих дней. Но попробовать стоит.

Фырк молчал. Смотрел на кристалл, потом на меня, потом на кристалл. Его хвост подрагивал – нервная дрожь, непроизвольная, как тремор пальцев у хирурга перед первой самостоятельной операцией.

– Я не уверен, двуногий, – произнёс он наконец, и это было, может быть, самое честное, что он сказал за последние дни. Без позёрства и сарказма,. Просто маленькое существо, стоящее перед выбором, который оно не готово сделать.

– Я уверен за двоих, – ответил я. – Клади лапу на кристалл.

Серебряный наблюдал за нами, скрестив руки на груди. Молча. И я ему был благодарен за это молчание – он понимал, что есть моменты, в которые лучше не вмешиваться, даже если ты магистр Инквизиции и привык решать за других.

Фырк вздохнул. Глубоко, с присвистом, как вздыхают перед прыжком в холодную воду.

– Ладно, – сказал он. – Ладно, двуногий. Только если я после этого перестану летать – ты мне обещаешь, что не заставишь меня ходить в лоток.

– Обещаю.

– И орехи. Каждый день.

– Орехи каждый день.

– Кешью, а не арахис. Арахис – для плебеев.

– Кешью.

– И кедровые!

– Успокойся! Хватит тянуть время.

Фырк выдохнул, собрался с духом и поставил переднюю лапу на кристалл. Крошечная розовая подушечка легла на прозрачную поверхность, и кристалл отозвался: лёгкая вибрация прошла по постаменту, руны мигнули, как панель, принявшая команду.

Я положил ладонь с другой стороны. Кристалл был тёплым. Даже живым. Под моей ладонью пульсировало что-то, имевшее собственный ритм, отличный от моего сердца и от сердца Фырка. Третий пульс. Артефакт проснулся.

– Готовы? – спросил Серебряный.

Я кивнул. Фырк прижал уши и зажмурил здоровый глаз.

– Раз, – Серебряный коснулся постамента обеими руками, и руны вспыхнули разом, все, по всей поверхности. Комната залилась голубым светом, холодным и чистым, как свет операционной лампы.

– Два.

Кристалл загудел.

Вибрация из мягкой стала пронзительной, высокочастотной, как звук ультразвукового скальпеля. Я почувствовал, как моя Искра отзывается на этот зов.

Не разумом или волей, а телом. Каждая клетка во мне начала резонировать с кристаллом, и это было странное, совершенно незнакомое чувство, как будто кто-то подключил к моему позвоночнику провод и начал пропускать ток.

– Три.

Серебряный нажал. Не физически – Искрой. Я ощутил его концентрированный импульс, направленный в постамент, как разряд дефибриллятора. Руны вспыхнули ослепительно, и мир на секунду стал белым.

А потом начался отток.

Я знал, как выглядит кровотечение. Видел его тысячи раз, ощущал руками и останавливал, контролировал. То, что произошло сейчас, было похоже, но иначе.

Искра потекла из меня через ладонь, через кристалл, как кровь через катетер – равномерно, с постоянной скоростью. Густым потоком. Я чувствовал, как резерв убывает.

Десять процентов. Двенадцать. Тело отреагировало мгновенно: лёгкое головокружение, подкатившая тошнота, звон в ушах. Пальцы свободной руки непроизвольно сжались, ища опору, и нашли край постамента.

Кристалл пылал. Синее сияние, сгустившееся до почти физической плотности, текло от моей ладони к лапе Фырка, обвивая его тело спиралями.

Фырк светился. Весь, целиком, от кончиков ушей до хвоста, как рентгеновский снимок или призрак в плохом фильме ужасов, только наоборот – не бледное свечение мёртвого, а яркое, пульсирующее сияние живого.

Его шерсть встала дыбом. Кеды на задних лапах задрожали. Рот раскрылся, и из него вырвался звук, который я не мог классифицировать, – не крик, не стон, не писк. Что-то среднее. Что-то, для чего нет слова.

Пятнадцать процентов.

Серебряный убрал руки с постамента. Руны погасли. Свет схлынул, как отлив, оставляя после себя тишину и темноту, которая показалась абсолютной после сияния.

Я тяжело дышал.

Убрал ладонь с кристалла и оперся обеими руками о постамент. Колени ослабли, и я порадовался, что никто кроме Серебряного этого не видит.

Голова кружилась. Не сильно, конечно, но отчётливо, как после слишком быстрого подъёма из положения лёжа. Пальцы дрожали – мелкой, частой дрожью, которую пациенты обычно не замечают, но хирург замечает всегда.

Зрение вернулось через несколько секунд.

Первое, что я увидел, – Фырк. Он сидел на постаменте. В тех же кедах. С тем же заплывшим глазом и торчащим хохолком на макушке.

Абсолютно материальный. Такой же, как пять минут назад.

Ничего не изменилось.

Тишина повисла в комнате, как давление в барокамер.

Серебряный шагнул к постаменту, быстро потеряв свою обычную плавность и забыв про манжеты и выдержку. Наклонился к кристаллу, провёл пальцами по рунам. Я увидел, как его лицо изменилось. Маска слетела. Под ней обнаружилось растерянность, раздражение и отказ поверить в результат.

– Невозможно, – произнёс он. Не мне или Фырку, а скорее себе. Голос был сухим, как бумага. – Артефакт сработал чисто. Канал был установлен. Энергия прошла. Я отследил каждый этап – трансформация корректна, частота совпадает, объём достаточный. Не должно было…

Он оборвал фразу. Выпрямился. Посмотрел на Фырка, и его глаза сузились. Взгляд стал таким, каким бывает у диагноста, когда анализы идеальны, а пациент продолжает умирать: значит, ищем не там.

– Ваш фамильяр, – Серебряный обернулся ко мне, – получил Искру. Полный объём. Я вижу это по рунам и остаточному фону. Энергия вошла в него и… растворилась. Как вода в песке. Куда она делась?

Я посмотрел на Фырка.

Фырк сидел на постаменте и прятал глаза. Демонстративно отвернувшись вбок, подтянув хвост и сгорбив спину. Когда Фырк прятал глаза, это означало ровно одно: совесть грызла.

И грызла основательно.

Задний коготь нервно ковырял руну на поверхности постамента. Мелкое, суетливое движение, как у ребёнка, пойманного с рукой в банке с вареньем.

– Пушистый, – сказал я.

Фырк дёрнул ухом. Не обернулся.

– Фырк.

Ухо дёрнулось снова. Хвост прижался к боку.

Я знал эту тактику. Три столетия жизни научили его многому, но прятаться он не научился. Или, вернее, прятался всегда одинаково – убирая глаза и надеясь, что если он не видит тебя, то и ты не видишь его. Детская логика, которая не работала ни разу за всё время нашего знакомства.

– Посмотри на меня.

Он посмотрел. Медленно, нехотя, из-под прижатого уха. Здоровый глаз виновато блестел.

– Ну… – начал он. – Понимаешь, двуногий…

– Рассказывай.

– Это не так просто объяснить…

– Фырк.

Он вздохнул с театральной обречённостью. С такой обычно подсудимые встают для последнего слова.

– Материальная еда, – произнёс он, – оказалась вкусной. Очень вкусной. Чудовищно, невозможно, головокружительно вкусной. Ты не представляешь, двуногий! Три столетия я наблюдал, как вы, люди, жуёте, глотаете, причмокиваете. Три столетия нюхал ваши обеды и не чувствовал ни-че-го. А тут – сыр! Настоящий сыр! Который тает на языке, и у него вкус, текстура, послевкусие! А печенье с шоколадной крошкой! А ветчина! Да я за кусок этой ветчины ещё раз в Архивариуса головой впечатаюсь!

Он замолчал. Перевёл дух. Облизнулся непроизвольно от одних воспоминаний.

– Ну и… я, может быть… самую малость… не до конца хотел снова стать духом. Совсем чуть-чуть. На полпроцента. На четвертинку. Потому что в астрале всего этого нет, понимаешь? В астрале нет сыра. Нет тепла. Нет того щекотного ощущения, когда чешешь за ухом и мир на секунду становится идеальным. Я этого не хотел терять. И когда Искра пошла по каналу… я, может быть, немножечко… не впустил её до конца.

Повисло молчание.

Я смотрел на Фырка. Фырк смотрел на меня. Серебряный смотрел на нас обоих, и на его лице происходила борьба между аристократическим достоинством и желанием выругаться.

Достоинство проиграло.

– Вы, – Серебряный повернулся к Фырку и произнёс это «вы» так, как произносят приговор, – саботировали ритуал с уникальным артефактом эпохи ранней Империи – артефактом, который мои рунологи калибровали все утро. Ради… еды?

Фырк поднял лапу.

– Не ради еды, – уточнил он с оскорблённым достоинством. – Ради гастрономического опыта. Это принципиально разные вещи, лысый.

– Я на тебя потратил кристалл, которому триста двадцать лет! – Серебряный повысил голос, и в этом повышении было столько изумлённого возмущения, что я почти увидел, как трескается его обычная невозмутимость. – Триста двадцать лет он хранился в запасниках! Единственный экземпляр! Воспроизводимый с огромным трудом и большим количеством времени! Чтобы ты мог жрать⁈

– Не только жрать, – Фырк расправил плечи. – Ещё спать. Раньше я не спал – духи не спят. А теперь я сплю, и мне снятся сны, и это потрясающе. И чихать. Ты когда-нибудь чихал, лысый? Нет? Ну и зря. Чих – это маленький оргазм. Ничего подобного в астрале нет.

Серебряный закрыл глаза. Открыл.

Его правая рука непроизвольно поднялась к переносице, сжала её двумя пальцами. Жест, который я видел у хирургов после восьмичасовых операций, закончившихся осложнением.

Я стоял, привалившись к постаменту, и думал.

Искра ушла. Пятнадцать процентов моего резерва в Фырка. Он получил энергию. Серебряный подтвердил: канал сработал, трансформация прошла, объём доставлен. Но вместо того чтобы перезапустить астральное тело, Искра растворилась.

Абсорбировалась. Ушла… куда?

Я смотрел на Фырка и думал о физиологии, которой в учебниках не существует. Система получила вливание и направила его не туда, куда рассчитывал хирург. Такое бывает при переливании крови, когда организм реципиента перераспределяет эритроциты не по тем органам.

Или при инфузионной терапии, когда жидкость уходит в интерстиций вместо сосудистого русла. Энергия не пропала. Она где-то. Вопрос – где.

– Фырк, – сказал я, и что-то в моём голосе заставило его насторожиться. Уши, только что расслабленные, снова встали. – Ты сказал, что не до конца хотел стать духом. Но ты хоть немного хотел?

– Ну… – он замялся. – Ну, частично. Что меня никто не видел – было здорово. И сквозь стены проходить. И не мёрзнуть. Но…

– То есть часть тебя хочет обратно в астрал, а часть – остаться здесь.

– Примерно так.

Примерно так. Желания было два, значит и вектора было два. Энергия, поступившая в систему с двумя равнозначными запросами, распределилась по обоим каналам, не удовлетворив ни один полностью. Как при двусторонней пневмонии, когда лечишь оба лёгких одновременно и каждое получает половину дозы.

А если так, то система не заблокирована. Она в равновесии. Нестабильном. Достаточно толчка, чтобы стрелка качнулась в одну из сторон.

– Встань ровно, – сказал я.

– Зачем?

– Встань ровно и закрой глаза.

Фырк подчинился. Встал на задние лапы, закрыл здоровый глаз. Стоял на постаменте, маленький и серьёзный, готовый к неизвестному.

Я поднял руку. Сосредоточился. Собрал крошечный импульс Искры – не больше щелчка пальцами, искорку на кончике указательного – и легонько коснулся его носа.

Щёлк.

Фырк мигнул.

И исчез.

Глава 7

На том месте, где секунду назад стоял материальный бурундук в кедах, парила полупрозрачная синеватая фигурка, бесплотная, лучистая, окутанная тем мягким свечением, которое я помнил по Муромской больнице.

Дух. Настоящий.

Контуры тела подрагивали, как отражение в воде, и сквозь него просвечивали руны на постаменте.

Кеды лежали на металле. Пустые. Два крошечных красных ботиночка с белыми шнурками, рядышком, как ботинки у порога.

– Ого! – Фырк завис над постаментом. – О-го-го!

Он посмотрел на свои лапы. Прозрачные, голубоватые, без когтей, без подушечек. Провёл одной сквозь другую. Лапа прошла насквозь, не встретив сопротивления.

– Я прозрачный! – его голос зазвенел, как бывало раньше, когда он существовал в астрале, – без материальных обертонов, чистый, звонкий. – Двуногий, я лечу! Я невесомый! Я…

Он взмыл к потолку. Описал круг, два, три. Пронёсся сквозь стену, вылетел обратно, пролетел через Серебряного (тот поморщился, как от сквозняка) и завис перед моим лицом, раскинув бесплотные лапы.

– Ну ты даёшь, двуногий! – выпалил он. – Я забыл, как это! Никакой тяжести! Никакого зуда! Не чешется! Не хочется в туалет! Не мёрзну!

Его восторг длился секунд десять. Потом что-то изменилось. Я увидел, как его призрачная мордочка вытянулась. Ноздри раздулись. Глаза широко раскрылись. Оба, и здоровый, и заплывший, который в астральной форме выглядел просто более тусклым.

– Подожди, – сказал Фырк, и его голос дрогнул. – А запахи? Где запахи? Я не чувствую запахов! Не чувствую…

Он замер. Повисел. Медленно опустился к постаменту.

– Я не чувствую вкуса, – произнёс он тихо. – Сыра нет. Ветчины нет. Шоколада нет. Я… пустой.

Повисла пауза. Та самая, что наступает в палате, когда пациент просыпается после наркоза и обнаруживает, что ампутированная нога действительно ампутирована.

– Нет, – сказал Фырк решительно. – Нет, нет, нет. Верни как было. Немедленно.

– Сосредоточься, – сказал я. – Подумай о сыре.

– О сыре?

– О сыре. О ветчине. О птифурах из «Метрополя». О том, как тает на языке пармезан. О тепле. О сне. О том, как чешется за ухом.

Фырк зажмурился. Его призрачное тело задрожало, замерцало, контуры поплыли, стали плотнее, гуще. Свечение сменилось с голубого на тёплое, золотистое.

Хлопок.

Негромкий, сухой, как щелчок суставов. И на постаменте, на холодном металле, рядом с кедами, плюхнулся бурундук. Живой, мохнатый, тёплый, с бешено колотящимся сердцем. Голыми задними лапами на ледяных рунах.

– Ой-ой-ой! – Фырк запрыгал по металлу, поджимая лапы. – Холодно! Где мои кеды⁈ Двуногий, кеды!

Я подвинул ему обувь. Фырк влез в кеды (как он это делал, оставалось загадкой – у бурундучьих лап нет анатомических предпосылок для обувания, но Фырк справлялся с этим так же небрежно, как справлялся с произношением шипящих).

Потопал, утрамбовывая. Выпрямился.

Обнюхал воздух. Ноздри задвигались.

– Озон, – сообщил он. – Металл. И… – он повёл носом в сторону Серебряного, – дорогой одеколон. Ого, лысый, у тебя вкус есть.

Серебряный не ответил. Он стоял у постамента и смотрел на Фырка с выражением, которое я раньше видел только у кардиохирургов, когда пациент, списанный с операционного стола, вдруг начинал самостоятельно дышать.

Азарт.

– Гибрид, – произнёс Серебряный. Тихо, для себя. – Не дух и не плоть. Оба состояния сохранены в равновесии, и переключение… по желанию?

– По желанию, – подтвердил я. – Или от внешнего импульса. Моего. Искра, которую я передал, не перезапустила астральное тело – она создала… мост. Между двумя состояниями. Как двухфазная система. Вода и лёд при нуле градусов: в зависимости от того, добавляешь тепло или отнимаешь, получаешь либо жидкость, либо кристалл. Но вещество – одно.

Серебряный посмотрел на меня. Потом на Фырка. Потом снова на меня. И улыбнулся. По-настоящему широко, без расчёта и подтекста. Впервые за всё время нашего знакомства я увидел на его лице не усмешку, не ухмылку, не фирменное поднятие уголка губ, а улыбку.

Искреннюю между прочим.

– Гениально, – произнёс он. И поправил манжеты. Привычным, автоматическим жестом, который означал, что Серебряный возвращается в свой обычный режим. Маска встала на место. – Впрочем, как и всё, что я делаю.

– Ты? – Фырк задрал голову. – Это двуногий меня щёлкнул по носу, а не ты, лысый! Ты тут только кнопки нажимал!

Серебряный проигнорировал замечание с тем высокомерным достоинством, которое даётся одним лишь рождением в правильной семье.

– Практические следствия, – он загнул палец. – Таможню проходит в астральной форме. В номере отеля материализуется и ест свой чёртов сыр. На консилиуме – снова дух, сидит на вашем плече, никто не видит, никто не знает. Идеально.

– А в самолёте? – спросил Фырк.

– В самолёте – духом, – отрезал Серебряный. – Во-первых, места мало. Во-вторых, бурундук на борту первого класса Имперских авиалиний вызовет вопросы, на которые у меня нет ответов. В-третьих, – он посмотрел на Фырка и добавил с расстановкой: – стюардессы подают еду в самолёте, и я не намерен объяснять экипажу, почему пассажир в двадцать седьмом ряду кормит воздух.

Фырк надулся. Щёки раздулись, хвост вздыбился, уши прижались.

– Значит, в самолёте мне нельзя есть, – подытожил он мрачно. – Семь часов полёта без еды. Ты хоть понимаешь, лысый, что для моего метаболизма это как для тебя – неделя голодовки?

– Переживёте, – Серебряный одёрнул полы пиджака. – А теперь, Илья Григорьевич, – он повернулся ко мне, и его тон сменился на деловой, – вам пора. Борт через четыре часа. Документы и легенду для консилиума обсудим по дороге в аэропорт. Ваш чемодан уже собран моими людьми.

– Вы собрали мой чемодан? – я поднял бровь.

– Мы собрали ваш чемодан, подобрали вам костюм, галстук, обувь и зарезервировали номер в «Кларидже». Я не позволю представителю Российской Империи явиться на международный консилиум в мятом халате и со следами бурундучьей шерсти на плече.

Фырк фыркнул. Но я заметил, что его глаза блестели иначе – не обидой или раздражением, а с предвкушением.

– Лондон, – произнёс он, перекатывая слово на языке. – Никогда не был. За триста лет – не сложилось.

– Тебя и не звали, – заметил я.

– А теперь зовут. Ну, полузовут. В качестве невидимого зайца. Но я возьму, что дают.

Он перебрался ко мне на плечо. Устроился в привычной ложбинке у шеи. Прижался тёплым боком.

– Двуногий?

– М?

– Спасибо.

Я не ответил. Просто провёл пальцем по его спине, чувствуя под подушечкой рёбра и мех, и стук маленького сердца, которое билось двести раз в минуту и означало, что всё в порядке.

Серебряный уже шёл к двери. Мы двинулись следом.

Чёрный лимузин скользил по Кутузовскому проспекту, и Москва за тонированными стёклами проплывала панорамой, которую я видел впервые.

В прошлой жизни я знал этот город, ходил по нему ногами, стоял в его пробках, материл его погоду. Но эта Москва была другой. Шире, тяжелее, более имперской.

Сталинские высотки, которые я помнил, здесь стояли иначе – не декорацией ушедшей эпохи, а рабочими зданиями действующей власти, с гербами на шпилях и караулами у подъездов. И назывались они, конечно, не сталинскими.

И вперемешку с ними – стеклянные башни, современные, острые, но с рунической вязью на фасадах, которая превращала каждый небоскрёб в гибрид технологии и чародейства.

Февральское солнце било в стекло, и свет ложился на кожаный салон косыми полосами.

За рулём сидел человек из людей Серебряного – молчаливый, с коротким затылком и ушной гарнитурой, из тех водителей, которые не задают вопросов и не запоминают лиц. Рогов ехал во второй машине, замыкающей. Привычка конвойного, которую он, видимо, не собирался менять до конца карьеры.

Серебряный сидел рядом со мной на заднем сиденье. Ноги в безупречно начищенных туфлях скрещены, блокнот раскрыт на колене, в пальцах ручка с золотым пером, которой он делал пометки мелким, аккуратным почерком.

Человек, который даже в движущемся автомобиле ухитрялся писать ровно.

Фырк дремал у меня за пазухой. Материальный, тёплый, свернувшийся калачиком во внутреннем кармане пиджака – того самого, что подобрали люди Серебряного.

Тёмно-синий, шерстяной, британского кроя. Сидел неплохо. Хотя мне казалось, что я выгляжу в нём как хирург, переодетый в дипломата: вроде бы все детали правильные, но поза выдаёт.

– Итак, – Серебряный перевернул страницу блокнота. – Легенда.

– Слушаю.

– Вы летите как независимый медицинский консультант. Не от Российской Империи. Не от Канцелярии. Не от Гильдии. Вас наняла британская сторона – через подставной благотворительный фонд, который финансирует исследования в области редких заболеваний. Фонд называется «Меридиан Хелз Инициатив», зарегистрирован в Цюрихе, председатель – вымышленное лицо с настоящим паспортом. Документы безупречны, я проверял лично.

Он протянул мне папку. Плотную, кожаную, с тиснёным логотипом. Внутри – контракт на трёх языках, копия лицензии, рекомендательные письма от двух европейских клиник, которые я ни разу не посещал, и карточка с контактами.

– «Мастер-целитель Разумовский, специализация – редкие метаболические и нейродегенеративные заболевания», – прочитал я вслух. – Звучит солидно.

– Звучит нейтрально. В этом весь смысл. Вы – лекарь. Не маг или агент. Вы не представляете какую-либо сторону. Лекарь, которого пригласили к тяжёлому пациенту, потому что местные специалисты зашли в тупик. Это ваша роль, и выходить за неё – значит создать мне проблемы, которые я не намерен решать.

Он произнёс последнюю фразу тем тоном, каким профессора говорят: «Вопросы на экзамене будут сложнее». Не угроза, а констатация.

– Понял, – сказал я. – Никаких фейерверков и конфликтов. Посмотрел, поставил диагноз, уехал. Все, как я люблю.

– Знаю, как вы любите, Илья Григорьевич. Впрочем вы правы. И в особенности – никаких конфликтов с Орденом Святого Георгия.

Я поднял бровь. Орден Святого Георгия – британский аналог нашей Инквизиции. Я знал о них немного, только то, что цеплял из разговоров Серебряного и обрывков новостей. Организация со средневековым названием и вполне современными методами.

– Орден контролирует всё, что связано с Искрой на территории Соединённого Королевства, – продолжил Серебряный, и ручка чертила на полях блокнота что-то вроде схемы. – Диагностику, лечение, артефакты, обучение. Они не просто регулятор, они – монополист. И, как любой монополист, не терпят конкуренции. Появление русского лекаря с неизвестными способностями в лондонском госпитале заставит их… насторожиться.