Текст книги "Начни с начала"

Автор книги: Сергей Щипанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

5

Наш физик Наум Абрамович был доволен моим ответом. Правда и тема была не самая сложная – закон Кулона. Я довольно толково рассказал о взаимодействиях заряженных тел и вывел на доске известную формулу – соотношение между силой взаимодействия, величиной заряда и расстоянием между телами.

– Не правда ли, очень изящное математическое выражение? – спросил учитель, обращаясь к классу. Он был энтузиастом своего предмета и старался передать нам восхищение логикой и красотой законов физики, в чем, однако, мало преуспел – восхищаться формулами, это, знаете ли, дано не каждому. Я видел, что никто из одноклассников не поспешил оценить «изящество» кулоновского закона. Наум, как мы называли его между собой, не обращая внимания на равнодушие учеников, продолжил:

– Какую другую известную формулу вам это напоминает? – спросил он одновременно меня и остальных.

– Формулу Ньютона, – ответил я за всех.

– Да, – радостно воскликнул физик, – формулу закона всемирного тяготения. Любопытное совпадение, не так ли?

– Сходство чисто внешнее, – обронил я небрежно.

Наум Абрамович даже подскочил на месте от удивления.

– Почему вы так считаете?

Он был старомоден и называл учеников на «вы».

– Тяготение и электрические заряды – явления разной природы, – ответил я.

Физик разволновался, ведь я нахально влез в область философских категорий.

– Но ведь современная наука почти ничего не знает о природе тяготения, не так ли? – воскликнул он.

Не опасаясь сморозить какую-нибудь чушь, – что возьмешь со школьника, – я отважно ринулся в пучину теоретической физики и философии, вспомнив, что мне было известно из популярной литературы о гравитационных полях, с упоминанием общей теории относительности и неевклидовой геометрии. Учитель слушал меня, вначале не скрывая удивления необычным для школьника красноречием, но, мои рассуждения были явно дилетантскими. Убедившись в этом, Наум Абрамович, улыбнулся снисходительно и вежливо дослушал до конца мою вдохновенную речь.

– Похвально, что вы, Петров, читаете не только учебник. Однако данный вопрос требует основательной теоретической подготовки и выходит за рамки школьной программы. Поэтому не будем сейчас разбирать вопросы, над которыми работают серьезные ученые. Мы не знаем, так сказать, механизма тяготения, но зато можем точно рассчитать его силу по формуле Ньютона. И не случайно она сходна с кулоновской формулой. В природе почти не бывает случайных совпадений, – наставительно произнес он. – Садитесь, Петров. Закон Кулона вы знаете хорошо. Ставлю вам пять.

Не скрою, я был рад – не так часто доставались мне пятерки, а в старших классах и подавно. Забытое ощущение гордости за свой скромный, но все-таки успех, грело душу. Приятно показать окружающим, что ты не такая уж посредственность, каковую они видели в тебе до сего времени, хотя на этом пути подстерегала опасность сделаться в глазах одноклассников выскочкой, этаким умником. Впрочем, лучше считаться всезнайкой, нежели слыть никчемной бездарью.

На меня поглядывали уже не только удивленно, но, даже с некоторой опаской. Ничего не поделаешь – непонятное часто притягивает и пугает одновременно. Это наглядно проявилось во взаимоотношениях с моим соседом по парте и приятелем Колей Серовым, по-нашему Секой. До сих пор мы с ним были на равных: одинаково переживали по случаю двоек за невыученный урок и радовались, если удавалось проскочить. Зная меня лучше других, он был теперь явно озадачен и удручен. Я понял, что теряю друга. Бедный Сека, разве мог он предположить, что за плечами у меня уже институт, доклады на всевозможных конференциях и совещаниях, где оттачивалось мое красноречие, не считая задушевных разговоров «на кухне». Мне стало жаль приятеля, но уделить ему внимание было некогда, впереди ждало новое испытание – математика. Большинство из нас, грешных, не особенно в ладах с этой наукой, требующей постоянного внимания и усидчивости, а данными качествами я-то, как раз, и не мог похвалиться. Ударить лицом в грязь, после шумного успеха, ой как не хотелось, поэтому я посвятил всю перемену учебнику. В глазах рябило от неравенств и логарифмов.

В класс вошла математичка Ксения Федоровна или Ксюша – сухая, похожая на параграф старушенция. Свой предмет она, разумеется, почитала за основу основ, прохладного отношения к нему не терпела, плохо выученный урок считала личным оскорблением. Излишне и говорить, что мои с ней взаимоотношения были далеки от сердечных.

Раскрыв журнал, Ксюша обвела своими подслеповатыми глазками класс, словно выбирая жертву. Надежда, что на сей раз пронесет, рухнула сразу – математичка остановила взор на мне.

– Петров, иди отвечать.

Я вышел к доске и заскрипел мелом, записывая продиктованное уравнение. Тренированная память и привычка мыслить логически помогли мне найти верный путь к его решению, но в середине я запутался и остановился в растерянности, чувствуя спиной ехидные взгляды и, особенно, злорадную усмешку Эдика Горецкого. Похоже, было, что проклятая математика сшибет-таки меня с высот и вернет на грешную землю. Но, оглянувшись в сторону класса, я был вознагражден за моральные страдания: Лена Войтович смотрела на меня и в ее взгляде – ни тени насмешки. Она хотела помочь и беззвучно шевелила губами. Если б я мог читать по губам! Я только улыбнулся в ответ, отблагодарив ее за поддержку. И тут произошло нечто удивительное.

Боковым зрением я увидел, что Ксюша наблюдает за нашим немым диалогом и при этом на губах ее – усмешка, не то ироничная, не то сочувствующая. Она намекала мне: мол, я все понимаю, ваше дело молодое, но… не слишком ли высоко ты, Петров, метишь? А может быть, все это только почудилось мне. Но, как бы там ни было, Ксюша вдруг пришла мне на помощь – молча указала на короткую черточку в середине уравнения. До меня дошло сразу – плюс, вместо минуса здесь должен быть плюс. Я всего лишь перепутал знаки.

Дождавшись, когда я справился с чертовым уравнением, математичка отпустила меня с миром, сказав:

– Ведь можем, когда захотим. Надо только внимательнее быть, Валера!

Говорит, а у самой чертики в глазах прыгают. И по имени назвала, а не Петровым. Чудеса! За ответ я получил «четыре».

После уроков мы вышли из школы вдвоем с Леной. Получилось так, что я замешкался, укладывая свои причиндалы в папку, а Лена, направляясь к выходу, пропустила вперед своих подруг и, остановившись напротив меня, громко заметила, не без ехидства:

– Тебя не узнать, Петров. Ты и в физике, оказывается, соображаешь. Надо же, был такой тихоня…

Я собирался уже ответить какой-нибудь колкостью, но, подняв глаза и увидев, что Лена смотрит на меня вполне доброжелательно, только улыбнулся ей опять.

– Спасибо тебе за помощь.

Лена сделала удивленное лицо.

– Какую помощь?

– Моральную. Они все, – я кnbsp;ивнул в сторону коридора, – были бы рады, если б я схлопотал пару, а ты нет.

Она на секунду задумалась. Пожав плечами, сказала недовольно:

– Что ты выдумываешь, наговариваешь на людей. С какой стати им желать тебе плохого.

– Ну, может, не были бы рады, но и не огорчились бы, точно.

– А, я? – Лена усмехнулась. – По-твоему огорчилась бы?

– Не знаю, – ответил я, разводя руками.

Ничего не сказав, Лена вышла из класса. В коридоре я нагнал ее и пристроился рядом. Молча, мы спустились вниз по лестнице, прошли еще коридором и вышли на улицу. Теперь, отмалчиваясь, я мог выглядеть только полным недоумком. Идти нам было, в принципе, в одном направлении, но тащиться рядом с девушкой и молчать, пень-пнем…

Я лихорадочно соображал: в кино, что ли ее пригласить или мороженным угостить? Забыл, совсем забыл, как поступают в таких случаях! Вариант с кино казался слишком банальным, а мороженного по пути не предвиделось.

Погода была, как на заказ – ни ветерка, ни облачка в небе – гуляй-не хочу. Кто-то из жильцов дома, мимо которого мы проходили в этот момент, распахнул окно, явив миру помятое, нетрезвое лицо. Вместе с клубами табачного дыма на улицу вырвались звуки заезженной пластинки.

– Джамайка! Джамайка! – звучал заграничный детский голос.

Мне пришла на ум старая-престарая шутка.

– Самый честный человек на свете – это Робертино Лоретти, – сказал я, указывая глазами на «музыкальное» окно. – Все время спрашивает: чья майка, чья майка.

Лене шутка была, разумеется, знакома. Она только обронила небрежно:

– Этот Робертино был в моде, когда мы в первом классе учились.

– А сейчас? – Я рад был разговору на любую тему. – Все только Битлов слушают?

– Тебе не нравятся Битлы? – спросила Лена.

– Вообще-то наших предпочитаю, – ответил я осторожно, поскольку ничего не знал о ее музыкальных пристрастиях.

– Например?

 
Я продекламировал первое, что пришло на ум:
Пусть черемухи сохнут бельем на ветру,
Пусть дождем опадают сирени…
 

– Чье это? – сразу же заинтересовалась Лена.

Я даже не удивился ее «невежеству» – вспомнил, что Высоцкий написал свою «Лирическую», где-то в середине 70-тых.

– Высоцкого. Владимира Семеновича.

– Никогда ее не слышала, – недоверчиво сказала Лена. – Ты знаешь всю песню?

Мне приятно было познакомить ее с этим шедевром Владимира Семеновича. Вполголоса, что бы не привлекать внимания прохожих, я пропел песню, которую знал наизусть и, хотя мое исполнение не шло ни в какое сравнение с авторским, у Лены даже заблестели глаза.

– Валерка! У тебя есть эта запись? – спросила она, не скрывая своего восхищения. Не исполнением, конечно, текстом.

– Нет, но постараюсь для тебя достать.

– Жаль. Постарайся, хорошо? Я сама тоже поспрашиваю знакомых.

Я растерялся, не зная, что и сказать. Мало того, что пообещал девушке найти несуществующую еще запись, но и ее толкнул на поиски «того, не знаю чего». Вспомнился рассказ Рэя Брэдбери, герой которого, находясь в прошлом, нечаянно раздавил бабочку, чем фатально нарушил ход истории.

– Вряд ли ты здесь найдешь эту запись, – на ходу стал выкручиваться я. – Мне один знакомый давал послушать – привез из Москвы. Сказал, что это – самая свежая песня Высоцкого. Он ее только один раз пел в Париже.

– В Париже? А, правда, что его жена – Марина Влади?

– Правда, – ответил я, радуясь перемене темы.

Дальше ей было идти в одну сторону, а мне в другую. Пришлось прощаться.

6

Я лежал, как мертвец в гробу, не ощущая своего, измученного болезнью тела. Сколько это продолжалось? Должно быть не долго. Мне же показалось – вечность.

«Все. Это костлявая пришла за тобой», – появилась вдруг жуткая мысль, но сознание не захотело мириться с ней. Мозг отчаянно заработал, посылая в кровь порции адреналина.

Тело мое начало оживать, обретая утраченные чувства, и вместе с ними вернулась боль. Должно быть, отныне жизнь и боль становились для меня неразрывными понятиями. Не зря же сочинил кто-то полугрустную-полушутливую фразу: «Если вам за сорок, вы проснулись утром и у вас ничего не болит, значит, вы уже умерли».

Я медленно поднял руку и отер со лба холодный пот. Возвращение из прошлого делалось с каждым разом все более мучительным. Но прекращения своих странных видений я не желал, цепляясь за них, как за единственную оставшуюся в жизни радость. Даже если они всего лишь галлюцинации, в них больше реального, жизненного, нежели в моем теперешним состоянии – подобии медленно издыхающей на берегу рыбе. Прокручивая мысленно картины прошлого, я поражался их четкости, достоверности в малейших деталях, вплоть до едва уловимых оттенков запахов. Могло ли все это быть только плодом больного воображения? Нет, эту версию я не мог принять, хотя другой у меня, и не было. Так или иначе, но больше всего мне хотелось снова оказаться там. И уже никогда сюда не возвращаться…

Вначале я не обратил внимания на то, что во время очередного обхода, пришел другой, незнакомый врач. Только когда он уже собирался уходить, поинтересовался:

– А где Анатолий Николаевич?

– Он на больничном. Пока я буду его замещать.

И добавил, как бы извиняясь:

– Врачи тоже болеют.

Не знаю почему, но мне показалось это странным, каким-то непонятным образом связанным с моими видениями. Какая тут могла быть связь? Никакой. Однако где-то на уровне подсознания я чувствовал, что она есть и, более того, именно в ней содержится разгадка всех необъяснимых явлений.

7

Музыка из актового зала доносилась и сюда, в наш класс, расположенный на втором этаже школьного здания. За окнами сгущались сиреневые сумерки, а в классе было светло и уютно, дверь заперта шваброй и выставлен человек «на атасе», поскольку занимались мы запрещенным делом – пили портвейн.

В школе проводился вечер, посвященный встрече с выпускниками разных лет. Но нам не было никакого дела до всех этих дяденек и тетенек, толпящихся в зале и коридорах. Пока шла официальная часть вечера, мы сбросились по рублю и отправили «гонца» в магазин. Я не испытывал ни малейшей неловкости от того, что выпиваю с несовершеннолетними – сейчас я был таким же подростком, тайком приобщавшимся к взрослой жизни. Выпивки на школьных вечерах были для нас делом обычным; при этом, нужно отметить, мы никогда не напивались в зюзю и, вообще, старались вести себя прилично.

Нас было семеро – большая часть мужской половины класса. Восседая верхом на партах, мы потягивали из бутылок любимые «Три семерки». Паша Скворцов расположился у окна и курил, пуская дым в форточку, тем самым, раздражая Эдика Горецкого. Наконец тот не выдержал:

– Паша, кончай курить здесь!

– Я не в затяжку, – ответил Скворцов, и сам расхохотался над собственной шуткой. Он уже опростал бутылку и теперь веселился вовсю.

Отхлебнув из горлышка вина, Эдик обратился к Паше с просьбой, больше похожей на приказ:

– Давай, рассказывай свой анекдот.

– Сейчас.

Паша выбросил в окно окурок и начал:

– Встречаются, значит, Брежнев и Никсон…

Скворцов – мастер травить анекдоты; рассказывал не торопясь, выдерживая, где нужно артистические паузы.

– … Никсон рассердился и говорит: «Что ты мне все про Грузию, Армению, Среднюю Азию… Ты мне расскажи, как у тебя русские живут». «Я же не спрашиваю, как у тебя негры живут», – отвечает Леня.

Все так дружно расхохотались, что осторожный Эдик счел нужным скомандовать:

– Тише вы! Ржете. Услышит кто-нибудь, кайф нам поломает.

Но никто и не подумал послушаться Эдика. «Да, кто он такой! Развыступался. Здесь все равны». Веселье продолжалось.

Я смеялся вместе со всеми: давно уже мне не было так хорошо. Не желая отставать от других, взял слово и выдал один из любимых анекдотов:

– Польский генсек Герек приезжает с визитом в Америку…

Этот «патриотический» анекдот, я выбрал, чтобы не усугублять репутацию антисоветчика.

– … Герек отвечает: «Знаешь, у нашей королевы Ядвиги во дворце было три унитаза: хрустальный, серебряный и золотой, но, когда в Варшаву вошли русские солдаты, она обоссалась прямо на улице!».

Вокруг опять дикий хохот, только Горецкий постарался изобразить на лице какую-то смесь из снисходительной доброжелательности и презрительного высокомерия.

Покончив с портвейном, мы решили, что пора идти на танцульки.

Когда я вошел в актовый зал, там было не протолкнуться. С середины доносился дружный топот танцующих. Самодеятельный ансамбль – три гитары и ударные – играл, как теперь бы выразились, хит сезона – мелодию из японского фильма «Сезон любви». Танцевала в основном молодежь, но и кое-кто из старых выпускников, вероятно хлебнув со своими «за встречу», лихо отплясывал нечто похожее одновременно на гопак и на ритуальные танцы негритянских людоедов.

Я подзадержался, жуя по дороге припасенный заранее лимон – нехитрое, но действенное средство, перебивающее запах спиртного. Отыскать своих в этой толчее оказалось не просто. Пока я озирался по сторонам, музыканты закончили мелодию и, почти без перерыва, заиграли другую – «Дом восходящего солнца», вызвавшую у меня приступ ностальгии. Шейк и каннибальские пляски сменились медленным топтанием на месте разбившихся на пары танцоров. Я увидел, наконец, наших и среди них Лену, ради которой, собственно, и пришел на этот вечер. Пока я пробирался к ним сквозь толпу, намериваясь пригласить девушку на танец, меня опередил Горецкий.

«Гад, Эдик! Вечно палки в колеса сует!», – раздраженно подумал я. В этот момент меня тронули за плечо. Я обернулся – это была Света Попова, наша главная красавица.

– Привет, Валера, – сказала она и добавила с хитрецой:

– Почему не танцуешь?

– Пойдем? – кивнул я в сторону зала.

– Пойдем.

Во время танца Света попеняла мне:

– Где вы все время пропадаете? Это свинство, оставлять нас здесь одних!

– Прости, Света неотесанных мужиков. Исправимся, – покаялся я за всех.

– Действительно неотесанные! Вот ты, например. Вместо того чтобы сказать: «Разрешите вас пригласить», ты: «Пойдем!».

– Каюсь. С хорошими манерами у меня неважно – издержки воспитания, – продолжал извиняться я, а сам, нет-нет, поглядывал в сторону Лены и Эдика.

– Да, хорошим манерам ты явно не обучался. Когда танцуют с дамой, не смотрят по сторонам, – перехватив мои взгляды, сказала Света с досадой в голосе. – Кого ты там высматриваешь, Ленку?

Света была не глупа, что в сочетании с эффектной внешностью – высокая, почти моего роста, с копной золотистых волос и выразительными, чуть навыкате глазами – делало ее чертовски привлекательной. Поклонники у нее не переводились, но, странное дело, она держалась со всеми окружающими ровно и просто, а ухажеров не принимала всерьез. Меня она, естественно, прежде тоже никак не выделяла среди прочих, но сейчас и на нее, видимо, произвело впечатление мое загадочное перевоплощение.

– Уж не ревнуешь ли? – спросил я, глядя ей прямо в глаза. Во мне, не без влияния вина, проснулся бес давнего ловеласа.

Света на мгновение смутилась и, отведя взгляд, бросила недовольно:

– Еще чего!

Затем добавила насмешливо:

– Это тебе нужно ревновать.

– Мне? Почему?

– Не прикидывайся. Я же вижу – ты злишься, потому что Ленка танцует с Горецким.

– Да пусть себе танцует!

– Ой, ли? – опять усмехнулась Света, но не стала развивать дальше эту щекотливую тему.

Музыка кончилась. К микрофону подошла завуч, исполняющая роль распорядительницы вечера и объявила:

– Товарищи, наш вечер окончен. До свидания.

По залу пронесся гул недовольных голосов. Уступая общему настроению, завуч добавила:

– Ладно. Последний танец и все!

Микрофон взял один из музыкантов.

– Белый танец. Дамы приглашают кавалеров.

Пока играли вступление, а дамы разбирали партнеров, я стоял, отрешенно разглядывая потолок, стараясь изобразить на лице ледяное равнодушие. И кто только придумал эти дурацкие белые танцы, ставящие мужчину в нелепое положение! Краем глаза я видел, что Света выбрала себе кавалера, а Эдик улыбается, самоуверенно поглядывая на Лену. Однако не моему, а его самолюбию был нанесен щелчок – Лена подошла ко мне.

После танцев, оказавшись на свежем воздухе, я почувствовал, как хмель выветривается из головы, оставляя в ней пустоту. Никогда я не был бездушным циником, но сейчас, провожая домой Лену, не испытывал ни радости, ни волнения. Подленькая мысль: «Никуда ты теперь не денешься», засела в сознании. Кроме того, перед мысленным взором все время возникало лицо Светы. Говорили мы мало, в основном Лена. Она не замечала моей холодности, а может быть посчитала, что я сержусь на нее из-за Горецкого, но, поскольку, никакой вины за собой не видела, не придавала этому значения.

Когда пришло время прощаться, мы, с минуту, стояли молча. Пауза грозила затянуться надолго. Поняв это, Лена вздохнула и собралась уже уходить, когда я, очнувшись от оцепенения и обругав себя мысленно «скотиной», обнял ее. Она доверчиво уткнулась мне лицом в грудь. Я чувствовал, как вздрагивают ее плечи и сердце колотиться часто-часто, мое же отсчитывало положенные семьдесят ударов в минуту. И только когда Лена подняла голову и протянула губы для поцелуя, в моей еще не зачерствевшей душе родилось теплое, благодарное чувство.

8

Два дня я не видел Анатолия Николаевича, а на третий день, к вечеру он появился в моей палате. Поздоровался, присел на стул рядом с кроватью. Выглядел доктор странно – взъерошенный какой-то, с лихорадочным блеском в глазах.

– Как ваши дела, Валерий Сергеевич? – начал он разговор. – Как себя чувствуете?

– Нормально, – ответил я, хотя чувствовал себя очень скверно. – А вы, что? Тоже приболели?

– Да, есть немного… Я еще три дня буду на больничном. Вот зашел на минуту по делу и вас решил проведать…

Доктор явно хотел о чем-то поговорить со мной, но, похоже, не знал с чего начать.

– Знаете, Валерий Сергеевич, – решился он, – меня заинтересовали ваши, э-э… назовем их «снами». Вы только не подумайте, ради бога, будто я решил, э… как бы это сказать… что считаю вас душевнобольным. Нет, я уверен – дело здесь совсем в другом… А, как вы сами их объясняете?

Я ни сколько не удивился его вопросу. И даже ожидал, что он заговорит именно о моих «снах», поэтому ответил спокойно:

– Не знаю. Только на сны, как вы их называете, это не похоже. Я скорее объяснил бы эти видения внушением, чем-то вроде гипноза. Только не знаю, кто бы мог проделать со мной такую штуку. Не вы же?

– Нет, нет, что вы, – отмахнулся доктор. – Какой гипноз! Я в нем не смыслю ни черта. Да и с какой стати?

– А, кто-нибудь еще?

– Кто? Из нашего персонала? Нет, это исключено.

Повисла продолжительная пауза.

– Вы довольны своей жизнью? – неожиданно спросил Анатолий Николаевич и тут же уточнил:

– Не теперешним вашим состоянием, а тем, как вы жили до сих пор?

Не самое удачное время он выбрал для разговоров о смысле жизни. А может быть, наоборот. Подвести итог, находясь у «последней черты», что ж, красиво, наверное. Со стороны. Мне же философские откровения представлялись сейчас пустой и вздорной болтовней. Но разговор с врачом отвлекал, хотя бы на время, от мрачных мыслей. Я ответил ему, покачав головой отрицательно.

– Простите, пожалуйста, если мой вопрос показался вам нескромным, – продолжил доктор. – Я хотел спросить: не возникало ли у вас желания, э… начать все с начала?

– Возникало, – ответил я, – как и у всех, вероятно.

– Нет, есть, наверное, люди, которые ничего не хотели бы менять. Но большинство, думаю, не отказалось бы… И я, тоже. Старею. Начинаю о жизни задумываться… Что когда-то поступил не так, как надо бы. Упустил что-то важное…

– А, что, это возможно? – перебил я его. – Начать заново?

Анатолий Николаевич вздрогнул.

– Не знаю, – сказал он тихо, почти шепотом.