Текст книги "Дyxless 21 века. Селфи"

Автор книги: Сергей Минаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Больница

…Щ-щик – стрелка на круглых настенных часах сдвигается еще на минуту. В палате довольно холодно, или это меня знобит от нервяка или от перепада давления. Не знаю, от чего точно. Я теперь ничего не знаю. Знают только врачи.

– Щ-щик, – говорит стрелка. Интересно, какого черта они здесь часы повесили, да еще такие, которые напоминают о своем существовании каждую минуту? Хотя, может быть, часы не такие уж громкие, просто в больнице тихо, а все органы восприятия обострены настолько, что, кажется, можно услышать, как трахаются тараканы. В любом случае, вешать часы в палате – идиотская идея. Издевательская, я бы сказал. Очевидно, что никто из пациентов не отмеряет по ним, сколько осталось до полного выздоровления. А вот мысли о…

– Вы как? – В дверь палаты просовывается голова медсестры.

– Готово уже? – подскакиваю на кровати, судорожно пытаюсь засунуть ноги в кроссовки.

– Ну что вы, – улыбается она, – анализы так быстро не делаются. Придется подождать. Может, вам чаю принести или воды?

– Не надо, – отмахиваюсь я. – Спасибо. Ничего не надо.

Заваливаюсь обратно, некоторое время смотрю в потолок, потом поправляю подушки. На одну ложусь, вторую кладу на голову, чтобы не слышать этих чертовых часов.

Лежу и думаю о том, как это, в сущности, все нелепо. Живешь, ведешь философские разговоры о творческих метаниях, собственном месте в жизни, пафосные монологи о «новых этапах» и «безысходности творчества» – то есть ни о чем. А потом привет: удушье, сдавленные виски, колотящееся сердце, «скорая», укол, провал, а дальше все как в бреду: кардиограммы, анализы. Колба МРТ, в которой, кажется, еще хуже, чем сегодня с утра, и… безысходность. Не литературная, образная, со сладким привкусом байроновской позы, а абсолютно реальная. Вот она, висит в воздухе палаты, забивается в трещины на стенах, проявляется в желтоватых потеках на потолке. Ее можно ощутить физически. Нельзя только взять в руки и выбросить.

В голове каскадом воспоминания всех моментов дешевой бравады. От сказанной лет в семнадцать фразы: «Я готов обменять все отпущенное мне время на двадцать четыре года Кобейна», – до высокопарной ереси в интервью вроде: «Все мои герои мертвы – о чем-то это да говорит». Или недавнее: «Все бездарности отчаянно хотят жить долго и счастливо, а у гениев на мысли о смерти просто нет времени». Кажется, будто с каждым таким пассажем судьба сначала ухмылялась, списывая все на юношеский максимализм, потом прищуривалась, читая эти интервью или следя за ночными загулами, алкоголем, наркотой и прочим дерьмом, а однажды просто махнула рукой. Лежи, чувачок, жди результаты анализов.

Пытаешься вспомнить о том, что мало кого и чего боялся. Пытаешься настроиться на философский лад. Думаешь, сколько было таких случаев. Гауди сбил трамвай, Бадди Холли погиб в авиакатастрофе, Эми Уайнхаус передознулась, и это еще события, далекие от тебя. А вот тот парень, суперуспешный финансист, который планировал на следующий день банк то ли покупать, то ли продавать, а вечером на снегоходе разбился. Как же его звали-то?.. Не вспоминается. Ничего не вспоминается, и ничто не успокаивает. Потому что все мысли только об одном.

Сука, ну почему я? Я не Гауди и уж точно не Эми Уайнхаус. Я что, больше других грешил или меньше всех замаливал? Вроде бы не подлец, не подонок. Не убивал, не крал, не кидал. Ну за что? Да, мудозвон. Но сколько нас таких? Может, просто потому, что дурак? Потому что курить собирался меньше, с травой завязать совсем, алкоголь и вредную еду ограничить, пойти наконец в бассейн, – все это с приставкой «не», разумеется.

Часы эти уродские опять делают «щ-щик», так громко, что даже подушка не спасает. А я думаю, как бы было хорошо, если бы в тот момент, когда «это» вот-вот должно было начаться (что «это», еще предстоит узнать), подошел бы кто-то и сказал: все, мужик, с этим, этим и этим завязывай. Ты уже на пороге. Как бы было здорово-то, а?

Внезапное выпадение в истерику сменяется столь же внезапной жалостью к себе. Это не успел сделать, то не успел сказать. Сколько времени было потрачено на нелепую, не имеющую теперь никакого значения ерунду. Думаю о дочери и о том, что скажут врачи, в смысле сколько осталось… и как потом это «сколько» правильно распределить. И вот уже в уголках глаз режет. Когда я в последний раз плакал? На похоронах матери? Я не помню, не помню.

Я не хочу. Да, у гениев нет времени на мысли о смерти. Да, я бездарность. Ничтожество, пустое место. Я боюсь смерти. Мне еще рано. Я отчаянно хочу жить. По-другому. Черт бы с ней, с этой литературой, с этим «ящиком», со всеми статусами и «местами в жизни». Я изменюсь. В конце концов, я хочу увидеть новые модели айфонов…

Я не такой уж безвольный. Может, это просто урок? Шанс понять, что до этого момента ничто не имело значения? Чтобы я опомнился. Женился на Оксане, развернулся на сто восемьдесят градусов. Сценарии стал писать о правильных людях и важных вещах. Детей еще родил в конце концов. Ведь в этом и есть настоящая жизнь, да? Такая, как у всех людей. Может, меня сейчас не убивают, просто мне место указывают?

В коридоре слышатся голоса, и минутная стрелка делает очередной шаг, а щека становится влажной, и все внутри обмякает, наполняется слабостью до такой степени, что у меня не хватает сил повернуться, когда со стороны двери раздается голос:

– А к вам посетитель.

Поворачиваюсь, вижу Макса. Он застывает на пороге, пристально смотрит на меня. Потом входит в палату, встает у окна, спиной ко мне, и достает сигарету. Глядя на его опущенные плечи, на сигарету, которую он катает между пальцами, я отчетливо понимаю, что он, единственный из всех, обладает информацией. Он, как обычно, успел со всеми перетереть, и вот стоит, думает, сообщить самому или оставить это врачам.

– Что они тебе сказали? – спрашивает он не оборачиваясь. – Ты можешь рассказать, как все было? – И прочее в таком духе, что оптимизма, конечно, не прибавляет.

На меня резко накатывает дикая усталость. Веки начинают дрожать, но нервы напряжены до предела, и в мозг постоянно поступает сигнал: главное – не уснуть. Главное – не потерять контроль. Уснешь – и случится все что угодно.

Макс делает круг по комнате, берет стул и садится напротив меня. Рассказывая детали сегодняшнего происшествия, ощущаю новый прилив паники. Быстренько сворачиваю разговор, задаю Максу какие-то нелепые и неуместные вопросы, кажется, о его детях, выслушиваю ответы. Он включается в нужных местах. И все это продолжается довольно долго. Лишенный смысла диалог, какой может быть только у постели больного. Живой человек рядом и монотонность беседы успокаивают меня. Настолько, что я даже успеваю восхититься выдержке Макса. Представил себя на месте друга умирающего. Я бы с ума сошел, сидя здесь, в месте, атмосфера которого угнетает даже суперздорового человека. Обливает липким страхом и заставляет украдкой смотреть на часы в надежде, что скоро можно будет встать и уйти. В мир живых.

Тревога делает еще одну попытку вернуться, но присутствие Макса, его монотонная речь обволакивают меня, наполняют голову туманом, а веки – тяжестью. Кажется, я пытаюсь что-то мямлить в ответ и даже вслушиваться в сказанное, но скоро проваливаюсь в серую рябь.

Просыпаюсь от громкого разговора. Первые секунды не успеваю сообразить, что происходит. Макс, уставившись в одну точку, не просто курит, а сжирает сигарету в четыре глубоких затяжки. Медсестра увлеченно болтает по мобильному, смеется. Заметив мое пробуждение, сворачивает разговор, подлетает ко мне:

– Вы как?

– Не знаю, может, вы расскажете, как я? Врачи были?

– Были. Анализы у вас не просто хорошие, а великолепные. Сердце, кровь – марафон можно бегать. – Говоря это, она непрерывно оборачивается на Макса.

– Как это? – Действительность на глазах обретает краски.

– Вот так. Они пришли во-от с таким ворохом бумаг. – Макс разводит руки в стороны, показывая объем. – Минут тридцать про тебя рассказывали.

– И чего это было-то?

– Не понятно. Скорее всего, паническая атака. У тебя ведь раньше такого не было, насколько я знаю.

– Не было, – уверенно отвечаю я.

– Врачи грешат на переутомление. Недостаток сна, алкоголь, отсутствие режима, а в целом вы в хорошей форме, – вступает медсестра.

Я с сомнением хмыкаю. Дожидаюсь, пока она выйдет за дверь, и этак нарочито молодцевато говорю:

– Ну раз все так счастливо закончилось, предлагаю это отметить. Макс, дай мою рубашку!

– Мудило, – цедит Максим.

– Почему это? – вопросительно поднимаю я брови.

– По кочану.

– Действительно, давай куда-нибудь поедем! Мне жутко есть хочется.

– Давай никуда не поедем. – Макс настроен необычайно решительно. – Ты сейчас со мной к врачу.

– К какому еще врачу? – не врубаюсь я.

– К психиатру.

– Ой, Макс, давай из меня только психа делать не будем!

– Ты и так псих, чего его делать-то? Одевайся, я уже договорился, нас ждут.

– Макс, хорош! – Встаю, срываю рубашку со спинки стула, на котором он сидит. – Никуда я не поеду. У меня, может, стресс.

– Не может. – Макс категорично рубит рукой воздух. – Вов, давай так: либо ты со мной сейчас к врачу, либо мы с этой минуты перестаем общаться. Я больше не за тебя. Теперь ты сам за себя.

– А чего ты так бычишь-то сразу? – пытаюсь перевести разговор в шуточный формат, но это не получается.

– Жду тебя внизу ровно десять минут, потом уезжаю, – и Макс выходит из палаты.

Я вижу сверху, как он курит в открытое окно авто. Мы оба знаем, что я не спущусь и не поеду ни к какому врачу. У меня просто не хватит смелости. Докурив, Макс поднимает стекло и картинно, «с буксом» срывается с места. У меня невероятно постыдное ощущение собственной трусости, и при этом дико жалко себя. Хочется расплакаться. Вот так, на ровном месте.

Приходит эсэмэс:

«Владимир, добрый день. Вы помните, что у нас сегодня встреча с заказчиком в его офисе, в 16? Адрес я вам прислал фотографией. Ваня. «Сказка менеджмент».

И дальше вложение с фотографией и электронным факсимиле: «Сказка менеджмент». Дальше будет интереснее».

«Не хотелось бы интереснее», – думаю я.

Кафка менеджмент

В переговорной семь человек. Три представителя страховой корпорации, двое из нанятого заказчиком «креативного агентства» и две ассистентки, трудно сказать, чьи. Передо мной презентация агентства «Сказка менеджмент», которое меня рекрутировало на эту встречу. Название написано так хитроумно, сплетенными вместе русскими и латинскими буквами, что я читаю его как «Кафка менеджмент», хотя, может быть, так и задумано.

Все присутствующие выглядят как в американских сериалах, которые они смотрят ночами. Девушки-корпораты в белых блузках и черных юбках-карандашах, как в сериале «Madman», мальчики-«креативщики» всклокоченные, с нарочито наркоманской поволокой в глазах и в бесформенной одежде, как в «Breaking Bad». Всё вместе это выглядит как массовка к сериалу «Универ». То ли потому, что героини «Madman» никогда не носили в офисе туфли на высокой, как у стриптизерш, платформе, то ли потому, что от «креативщиков» слишком сильно пахнет потом. Только секретарши выглядят уместно, как настоящие секретарши. Непонимание происходящего столь явно написано на их лицах, что, кажется, их просто здесь забыли после предыдущего совещания.

Еще все безумно асексуальны. Это можно объяснить тем, что герои сериалов изредка трахаются в кадре, тогда как наши герои только смотрят на трахающихся, отчего у них вырабатывается дикий комплекс неполноценности, типа: я никогда не буду так же круто выглядеть в этой позе, как Дон Дрейпер.

У каждого из присутствующих по два-три девайса: айфон, айпад и макинтошевский ноутбук. Девайсы непрерывно пикают, бикают, тренькают и вибрируют, отчего пространство становится похожим на конвейер, в котором один аппарат сообщает другому о передаче эстафеты. Это и вправду конвейер. По производству громадного ничего.

Кажется, мы ждем кого-то главного. Того, без чьего присутствия здесь ничто никогда не начинается. Собравшиеся непрерывно копаются в своих девайсах, подталкивают друг друга локтями, демонстрируя изображения на экранах, прыскают со смеху, шепотом обмениваются комментариями, поворачивают головы на звук шагов за дверью, потом снова ныряют в изделия концерна Apple.

Это напоминает возню мартышек, выкусывающих друг у друга блох.

Наконец входит он. Полноватый мужик лет сорока – сорока пяти. В вальяжном костюме итальянского кроя, коричневой обуви и без галстука. С ходу начинает сыпать репликами: «Проектор готов?», «Зачем так много бумаг, у вас почты нет?», «Да, кстати, я от вас все еще жду фидбека на свое письмо». В общем, сразу дает понять, кто здесь «официальный дистрибьютор». Наконец замечает меня.

– Здрасте, – чеканит, протягивая руку так, будто ее следует не пожать, а поцеловать.

– Вадим, – подскакивает с места начальник «креативщиков», который затащил меня в этот контракт, – это Владимир Богданов, писатель и телеведущий. Мы предварительно обсудили с ним идею…

– А! Да-да. Ну конечно! – Вадим меняет выражение лица со снисходительно-покровительственного на заинтересованное, заговорщицки подмигивает. – Мы ведь с вами сейчас поштормим?

– Что сделаем?

– Устроим мозговой шторм! Мозговой штурм! Вместе обсудим родившуюся у нас идею, исполнителем которой мы выбрали вас, – вступает одна из юбок-карандашей. – Вы меня, конечно же, помните?! – говорит она с нажимом на «же» жизнерадостным таким тоном, абсолютно не соответствующим ситуации. Идиотским тоном, который обычно бывает у ведущих утреннего эфира на радио, вопящих: «Какой чудный сегодня день!» – в любой ливень и град.

– Конечно же нет, – говорю я.

– Мы с вами встречались там-то и там-то, – тараторит она в ответ.

Я молча пожимаю плечами. На секунду она тушуется, ловит на себе оценивающий взгляд Вадима и с удвоенным энтузиазмом бросается на амбразуру:

– Как вы знаете, Владимир, мы собрались здесь, чтобы обсудить продвижение нашего нового продукта: страхового полиса на случай увечья, временной недееспособности или смерти. Данный продукт нацелен на молодых энергичных горожан, представителей так называемого креативного класса.

– Это на хипстеров, что ли? – интересуюсь я.

– Можно их назвать и так. Но мы предпочитаем говорить «креативный класс», – поправляется девушка.

– Это странный выбор, – хмыкаю я. – Хипстеров не беспокоит временная недееспособность, так как они нигде не работают. И ваш полис они вряд ли купят. Во-первых, потому что у них денег нет, они все в кеды Converse вложили, а во-вторых – они не думают о смерти. Ведь Converse – это навсегда…

Повисает пауза. Собравшиеся осторожно переглядываются. Девушка идет красными пятнами. Атмосферу разряжает Вадим. Дружески кладет мне руку на плечо, широко улыбается:

– Владимир. Мне понятен ваш скепсис. Но наш продукт ориентирован на людей, которые думают о будущем. А я вас уверяю, таких большинство. Будущее равно стабильность. Стабильность равно защита от непредвиденных обстоятельств. Мы не хотим ассоциироваться с непредвиденными обстоятельствами, мы – это и есть защита. Мы про жизнь, понимаете? – Он разводит руки в стороны, как бы обращаясь к собравшимся за поддержкой. – А кто, как не вы, умеет писать про жизнь? С небольшими вкраплениями нашего бренда.

Милое собрание начинает дружно галдеть:

– Мы форекастили рост интереса к данному продукту со стороны молодой активной генерации городских представителей креативного класса.

– Это очень инлайн с нашими фокус-группами.

– Мы иксплорили эту тему в соцсетях.

– Нам ваш бэк-офис апрувил тему «жизни» в первом квартале.

– Мы вам респондили вчера по этому поводу.

– А я есть в «сиси»?

Я не понимаю ни единого слова из этого корпоративного сленга. Мне дико неуютно, холодно от дующего кондиционера. Галдящие твари постоянно называют свой гребаный страховой полис не иначе, как «продукт». «Наш продукт уникальный», «высококачественный». Так, будто речь идет о йогурте или колбасе. Секретарши сноровисто конспектируют высказывания, хотя мне не очень понятно, что здесь можно записывать.

Хочется умереть на месте, да боюсь, перед последним вздохом они заставят меня подписать контракт на их «продукт», расплачиваться по которому после моей смерти будут не только близкие родственники, но и друзья.

– Нам нужен текст, литературный текст, в котором бы подчеркивались достоинства нашего продукта, – говорит первая девочка-карандаш.

– Герой в жизненных обстоятельствах! – подпевает второй карандаш.

– Но с присущим вам взглядом на происходящее, – щелкает пальцами «креативщик».

– И, конечно, с неожиданной сюжетной аркой, – вторит его помощник и принимается отчаянно грызть карандаш.

Следующие сорок минут тратятся на обсуждение возможного героя. Владелец городского кафе, художник-авангардист, серфер (господи, откуда в Москве серферы!), стартапер, гражданский активист, мальчик-аутист и прочие фольклорные персонажи из интернета.

Вадим, улыбаясь, парит над ситуацией, изредка отпускает реплики, поправляя сотрудников, задает уточняющие вопросы. В общем, дирижирует процессом, тогда как я чувствую себя пациентом психиатрической клиники. Это натурально «Кафка менеджмент». Меня окружают дебилы, которым самим впору покупать полисы, страхующие недееспособность. Парадокс состоит в том, что дебилы не в смирительных рубашках, не привязаны к койкам. Они сидят в шикарном офисе класса «А» и их совокупный заработок, по моему мнению, составляет порядка пятидесяти тысяч долларов в месяц. В уме умножаю пятьдесят на текущий курс, потом делю на среднюю зарплату по стране, это около тридцати тысяч рублей. Выходит, что на эти деньги можно было бы нанять шестьдесят шесть человек. Как раз персонал одной больницы.

Вспоминается «скорая помощь», врачи, утренний приступ, опять высаживает на панику. Потеют ладони, и, кажется, снова учащается сердцебиение. В общем, следить за ходом обсуждения становится все труднее.

– А что думает автор? – вырывает меня в реальность Вадим.

– Автор? – Я в некотором замешательстве.

Собравшиеся развивают мысль:

– Автор!

– Вам же писать!

– Нужен мастерпис!

– Файн-тюнинг!

– Предлагаю написать про смерть, – робко начинаю я. – Например, умер отец или мать. Мы видим сына в тот момент, когда он получает по почте извещение о страховой выплате. Читает документ, откладывает в сторону, смотрит в окно. И дальше такой внутренний монолог в стиле Бродского: «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку». Сын размышляет о бренности бытия. О том, что каждый из нас не знает, сколько ему отпущено. И почти всегда уходит внезапно. И никакой страховой полис никого не может вернуть.

– Да? Как-то очень мрачно выходит, – замечает главный «креативщик» после паузы.

– Хотя сцена со смертью близкого родственника – это хорошо. – Вадим обводит присутствующих взглядом.

– Вы находите? – спрашиваю я.

– Ну… это… скажем, соответствует задачам одного из наших пакетов, – кивает один из карандашей.

Секретарши на секунду замирают, смотрят на окружающих, потом снова принимаются долбить по клавиатуре своих компьютеров.

– А может быть, докрутим? Например, сын очень грустный, но получает страховые документы и видит, что выплата достойная. – Заместитель «креативщика» вынимает изо рта остатки карандаша. – Это меняет его настроение, он начинает улыбаться.

– Так, парни! «Штормим», «штормим» у нас отлично выходит! – хлопает в ладоши Вадим. – Отличная команда! Как вам, Владимир?

– Великолепно, – киваю я. – Давайте еще, как вы говорите, «докрутим». Сын начинает улыбаться, еще раз перечитывает сумму выплаты, а потом, этак по-тарантиновски, мочит тетку и отца. Я в текст вкраплю лихие музоны, сцены в барах с неоновыми вывесками. Так пойдет?

Все снова замирают. Смотрят на Вадима. Тот утыкает голову в сцепленные ладони, потом отрывается от них и молвит одну фразу:

– Это трендовенько.

– А где здесь ризон ту билив? – осторожно переспрашивает главный карандаш.

– Здесь нет ризона ту билив. Есть только ризон ту дай, – говорю я. Невроз нарастает. Становится тяжелей дышать. Еще отчаянно хочется курить. – Я выйду на секунду?

Вадим повелительно кивает.

Выхожу из переговорной, вызываю лифт, спускаюсь на первый этаж, миную турникеты и вываливаюсь на улицу. Снимаю пиджак, делаю несколько глубоких вдохов. Дышать становится легче.

Звонит Оксана:

– Ты как?

– Ничего. – Собираюсь было рассказать о своих утренних злоключениях, но тут же осекаюсь. – Готовлюсь к встрече с читателями.

– Когда?

– Через пару часов.

– А во сколько закончишь?

– Поздно. Потом в гостинице останусь ночевать. У меня завтра дико рано эта чертова пресс-конференция.

– Понятно. – На том конце повисает пауза.

– Созвонимся вечером! – помогаю я закончить разговор.

– Давай! – Она разъединяется.

Иду по бульвару, сосредоточенно пинаю пластиковую бутылку, пока она на улетает на проезжую часть. Еще год назад Оксана предложила бы приехать, думаю я. «Еще год назад он бы пригласил», – наверняка думает она.

Воздух напитан тревогой. Такое состояние, будто перед вечеринкой, на которой ты ни с того ни с сего получишь в нос. Стремом пропитано все: вывески, афишные тумбы, лица людей, фигуры перебегающих дорогу пенсионеров. Хочется спрятаться, от всего сразу. Заваливаю в ближайшее кафе, сажусь за стол, заказываю бокал вина.

За столом напротив мальчик с девочкой, видимо, студенты, обучающиеся архитектуре или изобразительному искусству. Те самые «молодые и энергичные», которым с моей помощью должны были втюхивать страховые продукты. Сидят и рисуют друг друга на бумажной скатерти. Официант приносит им меню.

Мальчик. Вино в кувшине! Тысяча триста рублей! Почему бы и нет?

Девочка (восторженно). Почему бы и нет?!

Мальчик. Белое или красное?

Девочка (порывисто). Сегодня мне все равно!

Мальчик. Сегодня особенный день?

Девочка. Да, разве ты не видишь?

Ее последняя фраза лишь усиливает мой стрем. Почему особенный? В чем особенный? Как-то чересчур кинематографично звучит их диалог. Или это я стал все слишком остро воспринимать? Снова потеют ладони и закладывает в висках. Списываю это на отголоски утреннего происшествия. До начала встречи с читателями сорок минут. Звонит менеджер компании, офис которой я покинул час назад:

– Владимир, вы собираетесь возвращаться?

– Трудно сказать, – отвечаю я после долгой паузы и отключаюсь.