Текст книги "Первооткрыватели Курских древностей. Очерки истории археологического изучения южнорусского края. Советское краеведение в провинции: взлёт и разгром (1920–1950-е годы)"

Автор книги: Сергей Щавелёв

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава IV
Ю.А. ЛИПКИНГ – ПОСЛЕДНИЙ РОМАНТИК ИЗУЧЕНИЯ ПРОВИНЦИАЛЬНЫХ ДРЕВНОСТЕЙ

…Я затем, быть может, не умру,

Что, до смерти теперь устав от гили,

Вы сами, было время, поутру,

Линейкой нас не умирать учили.

Б.Л. Пастернак. Брюсову.

Когда встретите Бродяжника, будьте осторожны – мало ли кто может так назваться. По-настоящему его зовут Арагорн.

Дж. P.P. Толкиен. Хранители. I, 9.

Одним из несомненных достижений Ю.А. Липкинга как археолога является оправдавшая себя попытка осветить особенно «тёмные» для древней истории юго-восточной лесостепи Европы – VI–VII века н. э., найти в Курской области памятники промежуточные, связующие между самыми ранними предположительно славянскими культурами здесь и культурами несомненно восточнославянскими. Раскопанные им с экспедицией педагогического института и краеведческого музея бескурганные могильники с трупосожжениями у хутора Княжий под Суджей и села Лебяжьего под Курском как раз и относились к искомым – «туманным» для археологической науки столетиям древней истории Днепровского Левобережья.

По условной аналогии можно сказать: сам Юрий Александрович Липкинг своей колоритной личностью, импозантной фигурой заполнил добрую треть века, целый период курской историографии – 1950-е – 70-е годы. На протяжении всех этих лет он стал и пребывал ведущим в области специалистом по археологическим древностям, автором единственно доступных широкому читателю систематических обзоров первоначальных веков местного прошлого.

А ведь все послевоенные десятилетия для исторического краеведения оставались достаточно сложными, если угодно – действительно застойными. Традиции высококвалифицированного, культурного краеведения 1910-х – 20-х гг. в итоге истребления его лучших представителей советской властью так и не восстановились в прежнем объеме даже с окончанием сталинского режима. Отдельные заинтересованные и понимающие любители старины (вроде В.И. Самсонова или Л.Н. Познякова) в те годы делали, что могли для популяризации здешних древностей, однако нового слова в их изучении не сказали. Когда же и эти «последние могикане» просвещенного краеведения из довоенных поколений, с настоящим университетским образованием мало-помалу сошли с его сцены, остался Ю.А. Липкинг. Он – неповторимый уже, как видно, представитель и романтик широкого, почти энциклопедического поиска, изучения, пропаганды областных памятников археологии

Рассказать о Ю.А. на нескольких страницах трудно. Слишком широка и разноречива была его замечательная натура. Не так уж давно ушёл он из жизни. Многим, кто школьником, студентом, «молодым специалистом» учился у него, работал с ним в экспедиционных маршрутах (в частности, автору этих строк), ярко помнятся его характер, привычки и суждения. Попутно выражу искреннюю признательность дочери писателя – Наталье Юрьевне Липкинг, а также Анне Ивановне Пузиковой (Москва), Илье Борисовичу Бронштейну (Нью-Йорк), Константину Федоровичу Соколу, доц. Иосифу Исаевичу Френкелю, Алексею Николаевичу Макарскому (Курск), поделившимся со мной своими воспоминаниями о личности Ю.А. и условиях его жизни. Собрать такие воспоминания вместе с новыми исследованиями излюбленных Липкингом археолого-краеведческих сюжетов в сборник, посвященный памяти наставника и предшественника – благое и необходимое дело. Ведь не за горами столетие со дня его рождения.

Нижеследующий очерк не претендует учесть в одинаковой степени все обстоятельства его долголетней и энергичной деятельности на научно-педагогической и литературно-художественной нивах. Ограничиться же перечнем публикаций, отлакированной анкетой на основе «Личного листка по учету кадров» мне тоже не хотелось. Похвалы учителю, да еще из числа патриархов советской археологии, с моей стороны вполне понятны, уместны даже с точки зрения историографии. Претензии, упреки ему же могут показаться кому-то недопустимыми. Но нуждается ли прошлое, даже недавнее, психологически нам близкое, в приукрашивании?..

Биографические сведения о Ю.А. Липкинге с его собственных слов успела собрать и опубликовать Курская областная библиотека им. Н.Н. Асеева в виде «памятки читателям»[1]. А личный фонд писателя в ГАКО содержит такую справку, написанную его дочерью: «Родился [26 декабря – С.Щ.] 1904 г. в Виннице, в семье военного. Учился в гимназии, но не окончил [её]. После революции работал грузчиком, молотобойцем, золотоискателем, лесорубом; затем стал учителем; окончил заочно пединститут в г. Орджоникидзе в 1940 г. Перед ВОВ [так в тексте – С.Щ.] работал директором школы в Новом Оскол е. В 1942 г. ушел добровольцем на фронт [до того не был призван по состоянию здоровья], был автоматчиком [автодесантной роты] мотопехоты; тяжело ранен под Сталинградом, [после излечения признан негодным к строевой службе и работал в эвакогоспитале в качестве инструктора-пропагандиста, начальника клуба; весной 1943 г. снова добровольцем вернулся в действующую армию], контужен под Курском [после чего окончательно списан в запас]. С 1944 по 1951 – [по путевке Курского обкома ВКП (б)] преподаватель географии Курского суворовского училища, затем работал в школе № 13, позже [с 1963 г. штатно, ранее по совместительству] – в Курском пединституте старшим преподавателем [сначала географии и геологии с почасовой оплатой, потом истории на заочном отделении и, наконец, на отделении очном – С.Щ.] археологии… Умер в 1983 г.»[2].

На первый взгляд, согласно советскому клише, – «обыкновенная биография в необыкновенное время». Как писал сам Ю.А., «в нашей стране всем открыт путь в большую науку. В частности, и в археологию»[3]. Казалось бы, не таков ли пройденный им самим путь батрака и старателя на золотом прииске, конторщика и учителя таёжной школы в ученые и писатели? Да и какое вообще отношение имеет событийная канва личной жизни к научным и художественным занятиям человека? Об это можно судить по-разному, но многое в складе мыслей и чувств Ю.А. останется недопонятым, несопрочувствованным нами, если ограничиться дозированной им самим правдой о жизни и судьбе.

В 1968 г. он шлет подборку своих стихов военной тематики (явно не лучших, на мой вкус, в своем творчестве) К.М. Симонову с просьбой «посмотреть», а может быть и «куда-либо рекомендовать» их. Представляясь маститому литератору, любимцу читателей и фавориту партийных вождей, редактору «Нового мира», Липкинг лапидарно отмечает: «Анкетные данные? Не судим. Русский. Образование высшее. По специальности бродяга-археолог. Разведываю, копаю, преподаю археологию в институте» [4].

В этих скупых строках всё так и одновременно совсем не так.

Не судим? С 1930 по 1940 годы будущий археолог провел в основном в Сибири в занятиях отнюдь не академических. «Туда потянула романтика», – пояснял он впоследствии любознательным читателям. Но в задушевных разговорах с приятелями у экспедиционного костра раз-другой промелькнули у него упоминания тех мест, дальше которых ему до войны «нельзя было на материк». Даже по его «Личному листку по учету кадров»[5] (найденному в архиве КГПИ А.В. Зориным) видно, что именно в 1930 г. Юрия оторвало от Каменца-Подольского, где жили родители, от начавшейся было карьеры юриста («член коллегии защитников») и пошло носить но разным углам Союза и местам работы: 30–32 – г. Могоча, Восточно-Сибирский край (современная Читинская область), «Союззолото»; 32–34 – п. Юхта там же, средняя школа, юрист; 34–39 – станица Ассиновская Чечено-Ингушской АССР, завуч средней школы; 39–40 – опять школа, только в с. Нижнее Смородино Курской области; 40–42 гг. – директор школы в г. Новом Осколе Курской области, ставшей в конце концов его второй родиной.

Так что если и не сидел он в концлагере, то уж по всей видимости оказался выслан на спецпоселение «в места весьма отдаленные». Слишком уж виктимная у него выходила по раннесоветским временам родословная. Его отец – старший офицер царской армии (по непроверенным сведениям – генерал от артиллерии) А.Ю. Липкин (последняя буква фамилии его сына – «г» оказалась якобы добавлена непонятливым писарем при оформлении паспорта вместо устаревшего «ъ» – «ера»; не исключу и сознательную маскировку происхождения со стороны обладателя этого паспорта). В 1914-16 гг. Липкин-старший якобы (по тем же переданным мне близкими к этой семье людьми слухам) воевал при штабе командующего 2-й армией генерала А.В. Самсонова; награжден знаком отличия Георгиевского ордена; после революции преподавал в военном училище и средней школе; скончался в 1932 г. Мать Юрия Александровича – учительница, умерла в эвакуации в Ташкенте в 1942 г. Кроме Юрия, в семье было еще четверо детей: Владимир (полковник, выпускник Академии Генерального штаба); Александр (полковник артиллерии, после поражения Белого движения вроде бы эмигрировал в Болгарию); имя третьего брата – писателя, мне осталось неизвестным; их сестра Наталья (замужем за начальником Главсевморпути, репрессирована вслед за супругом в 1937 г.; имея накануне ареста годовалого ребенка, отбыла в лагере почти все отмеренные ей 25 лет). За таких-то родственников, и без какой-то добавочной вины Юрия просто должны были на заре советской власти репрессировать, если не по судебному приговору, то согласно решению внесудебного органа – «тройки» или «особого совещания». Запрос родственников в современную прокуратуру мог бы прояснить, за что «был не судим» их отец и дед.

Надо сказать, все его сверстники, каких я знал из тех многих, кто пережил нацистский или советский плен, крайне редко вспоминали вслух пережитое. Многие постарались навсегда замолчать, вычеркнуть из своей и чужой памяти подобный провал в своей биографии. Население СССР пребывало в убеждении, что советская власть в России навечно. Официальная реабилитация или хотя бы снятие судимости в более безопасные 1960-е подводили под такую тайну юридическую базу. Только горбачевская гласность развязала языки самых смелых из выживших лагерников. Феномен «онемевшей в людях истории» – яркая примета социальной психологии истекающего века. Впрочем, лагерный опыт, как сформулировал В.Т. Шаламов, – исключительно отрицательный, так стоит ли вообще его вспоминать?

С реальной (большей в сталинские, меньшей в хрущевские, брежневские времена) опасностью при жизни Липкинга оказывалась связана также национальность человека. Особенно педагога и научного работника, как Ю.А. Русский? В общем, да – не он один, а большинство выросших и живших в РСФСР людей чувствовали себя русскими; говорили, писали и думали на русском языке. Допустим, еврей по отцу, русский по матери сплошь и рядом назывался и даже писался в паспорте русским. В конце концов, этническая принадлежность определяется прежде всего именно самосознанием личности, а не какими-то органическими характеристиками человека. А внешность у Липкинга в любом возрасте оставалась вполне мужественная, «арийская».

Симптом шовинистической эпохи: Ю.А. всячески подчеркивал свою русскость. Избрал безупречный в этом плане литературный псевдоним: «Юрий Александров» (по фамилии матери? имени отца?). Своего художественного alter ego, рассказчика археологических романов назвал Дмитрием Павловичем Русавиным (в черновиках даже Димитрием – на старорусский манер, вошедший в дореволюционный официоз). А «настоящую» свою фамилию перевел как-то нам, своим студентам, якобы с немецкого (идиш?): «Либеркинг – любимый король».

По специальности своего диплома Ю.А. вовсе не археолог, а преподаватель географии, физической и экономической. Учить детей, наставлять юношество он любил и умел. Даже гордился своим умением воспитывать ненавязчиво, попутно с каким-нибудь делом или отдыхом. О школе, учителях и учениках – большая часть его оставшегося в рукописях литературного наследства. Картины нелегких, но вроде бы счастливых будней учителей сельской школы, их романтической любви безуспешно предлагались им курской и воронежской сценам в виде «лирической пьесы в пяти картинах» «Старые лебеди» [6]. Разросшийся цикл рассказов примерно о том же составил объемистую рукопись «Великие романтики» – «повесть о хорошем пионерском лете», советских Томах Сойерах и их вожатых – «романтиках педагогического труда» [7], согласно авторской аннотации. Удалось поместить в журнале [8] только одну из многих глав повести, замышлявшейся как начало дилогии «В великом походе».

Наряду с теплой лирической интонацией, живыми зарисовками достаточно интимных чувств и отношений, в художественной прозе Липкинга встречаются сомнительные со стилистической и даже нравственной сторон врезки, явно чужеродные авторским гуманизму и толерантности места. Вроде навязчивого мотива задержания в курской глубинке злодеев-вредителей или же яро-атеистических выпадов против религии.

Вот, например, бдительные герои-романтики одного из прозаических произведений этого автора задерживают некоего политического правонарушителя. Тот вспоминает, что «ведь существует определенный порядок, революционная, так сказать, законность.

Все опять засмеялись.

Видите ли, – спокойно пояснил Степан Иванович. – … Не всегда жизнь послушно укладывается в приготовленные для нее формочки. Конечно, глаже бы получилось, если бы сперва ордер на ваш арест выписали, потом культурненько бы арестовали. Что поделаешь – не так вышло» [9]. Как говаривала Королева из Страны чудес Льюиса Кэррола: «Сначала казнь, а приговор потом». На «Деле» арестованного Карла Баумана, бывшего одно время секретарем Курского губкома ВКП(б), Сталин начертал: «Арестовать. Судить. Расстрелять». Сказка в советской стране становилась былью. В этом смысле липкинговские персонажи-доносчики весьма реалистичны.

В рассказе писателя «Ветер читает письма» мать американского солдата пишет президенту: «… Я хочу жить, чтобы кричать о преступлениях тех, кто послал наших детей на убой за тысячи миль» во Вьетнам [10]. Когда же советские войска выжигали Афганистан, героям нашего автора кричать об этом, вполне понятно, не хотелось. На страницах его школьно-педагогических рассказов по-прежнему «со стены из строгой темной рамы смотрит, ободряя Лену, доброе, родное лицо вождя» [11], чье имя удобно менялось вместе с очередным генсеком.

Как бы там ни было с липкинговской педагогически-любовной беллетристикой, его литературные наклонности и способности самым лучшим образом сказались на таком особенно интересном для темы этой книги жанре, как институтские лекции по археологии. Вот где приходится пожалеть о том, что автор не удосужился собрать и обработать для печати (хотя бы внутривузовской, малотиражной) свои и студенческие конспекты этих многолетних чтений. Старшему преподавателю Липкингу удалось выстроить компактный, но удивительно ёмкий, информативный курс введения в науку об ископаемых исторических древностях. Он оказался понятен для самого последнего двоечника и одновременно полезен, интересен не только студенту-отличнику, но и аспиранту-гуманитарию. В этих лекциях органично сочетались основные понятия и нормы археологической методики; главные лица истории всемирной, русской и советской археологии (в особенности курского краеведения); наконец, систематический перечень выразительных портретов, сменявших друг друга и соседствовавших на юго-востоке Европы археологических культур. Будучи неплохим рисовальщиком, лектор по ходу рассказа заполнял доску не только именами и датами, но и четкими меловыми рисунками типичных археологических объектов и отдельных находок из них. Так что будущие учители истории еще до выезда в поле на раскопки представляли себе, как выглядят городище или курган с погребальными камерами разного типа, распространенные облики сосудов или височных колец, т. п. реалии данного круга.

Под тактичным и компетентным руководством Ю.А. Липкинга десятки первых курсов истфака, многие студенты-добровольцы других факультетов Курского педагогического института прошли археологическую практику на раскопках в палаточном лагере, в знаменитых музеях Москвы (Историческом, Изящных искусств имени А.С. Пушкина, кремлевских). «Работали и учились. – Констатировал наш учитель в вузовской многотиражке. – И всё, о чем узнавали еще в аудиториях, на лекциях, делалось зримым, осязаемым. Впервые смогли собственными руками потрогать историю» [12].

В этих походах и поездках наставник неизменно исповедовал сочетание строгой дисциплины при выполнении производственного плана практики с полной свободой членов коллектива во внерабочее время. Нарочито идеологизированный историко-педагогический факультет («ист-пед») [13] с его комсомольско-партийно-пионерскими собраниями, маршировками, линейками, речёвками и хоровыми песнопениями как бы прекращался на раскопках. Сам руководитель практики посвящал всё свободное время, включая даже многие десятиминутные перерывы на раскопе, главным образом интеллектуальным карточным играм вроде покера или «книга».

Ю.А. Липкинг обеспечивал квалифицированной рабочей силой и собственным участием курские экспедиции известных советских археологов – М.В. Воеводского, П.И. Засурцева, П.И. Борисковского, М.Д. Гвоздовер, О.Н. Мельниковской, Т.Н. Никольской, А.И. Пузиковой, а особенно часто А.Е. Алиховой-Воеводской и Э.А. Сымоновича. Как видно, ведущие специалисты московского Института археологии АН СССР и его ленинградского филиала в свое время на равных сотрудничали с Ю.А. при разведках и раскопках на территории «его» области.

Самостоятельные стационарные раскопки Ю.А. Липкинга сравнительно редки. Он явно не любил писать пухлых отчетов по открытым листам, допускал в них малопонятные погрешности. Исключением могут служить его вполне методичные и достаточно масштабные работы на могильниках культуры, названной им по местам первых находок «княжинско-лебяжинской». Обстоятельная статья на сей счёт занимает едва ли не центральное положение в научном наследии археолога [14]. На неё до сих пор чаще всего из липкинговских публикаций ссылаются в археологической литературе. Курскому исследователю одному из первых удалось получить достоверные данные об оседлом раннеславянском населении в лесотепных областях Днепровского Левобережья в VI–VII вв. н. э. Прежде него эти «тёмные», «туманные» для историков столетия в данном регионе считались (с лёгкой руки И.И. Ляпушкина и других авторитетных изыскателей) пустым местом, кочевым царством вплоть до явных славян-роменцев. Ю.А. Липкинг же сначала добыл подъемный материал в черте Курска и в окрестностях Суджи, схожий с известными археологам «древностями антов» именно указанного периода. А затем разведал и в 1964-66 годы, раскопал два бескурганных могильника с трупосожжениями – один на Пеле, напротив хутора Княжьего, а другой на Сейме, возле села Лебяжьего. На более чем 2000 кв. м этих некрополей им оказалось зафиксировано более 100 погребений (считая парные). Керамика и инвентарь многих захоронений позволили первооткрывателю провести убедительные параллели с синхронными памятниками Верхнего Поднепровья и особенно Подесенья, получивших позднее общепринятое название колочинских.

Однако до полного описания и, главное, дальнейшего анализа всего материала своих суджанских раскопок у самого Ю.А. Липкинга руки так и не дошли. Полевые дневники, чертежи и коллекции, долго, до последних месяцев жизни остававшиеся на руках у этого археолога, оказались затем переданы в Курский областной краеведческих музей. Часть вещей из раскопанных им комплексов и документов по ним не сохранилось и восстановить их не удалось. На основе музеефицированного фонда Лебяжьего-I и Княжьего научный сотрудник музея Н.А. Тихомиров заново изучил все оставленные своим предшественником материалы, сопоставил их с новейшими археологическими работами по культурам Днепровского Левобережья I тыс. н. э. По вещам и особенно керамике ему удалось определить ко-лочинскую принадлежность обоих кладбищ, их связи с предшествующей Черняховской, синхронной пеньковской и последующими волынцевской, роменской культурами. Окончательный вывод автора повторной публикации по отношению к первоисследователю данных памятников вполне уважителен с историографической точки зрения. Открытые Ю.А. Липкингом могильники «являются наиболее полными памятниками Юго-Восточной Европы, дающими представление о погребальном обряде местных племен третьей четверти I тыс. н. э.»[15]. Заключение о действительно славянской принадлежности «княжинцев-лебяжинцев» порадовало бы «неославянофила» Липкинга.

Поселение, синхронное княжинскому некрополю, было разведано и в 1995-97 гг. раскапывалось выпускником исторического факультета КГПУ Н.А. Тихомировым, создавшим к тому времени Курский государственный областной музей археологии. И липкинговские, и последующие материалы упомянутых памятников используются в обобщающих штудиях раннеславянских культур европейской лесостепи, увидевших свет за последние годы [16].

Склонность к циклам, трилогиям сказалась не только на художественной, но и на научной работе Ю.А. Его вторая по счету из помещенных в центральных академических изданиях статья посвящена выше упоминавшейся Замощанской дюне – памятнику, расположенному по соседству с Княжинским могильником, у с. Казачьей Локни на окраине Суджи. Здесь Липкинг в 1963 г. раскопал остатки распаханного и выветренного кладбища и установил наличие рядом поселения Черняховского типа, с подстилающим слоем эпохи бронзы и раннеколочинским наслоением [17].

Идефикс Липкинга-археолога – преемственность между столь высокой, латиноидной культурой, как Черняховская, и последующими, уже явно славянскими культурами Днепровского Левобережья как будто подтверждается материалами этого многослойного памятника. Сочетание Черняховской и «лебяжинской» (колочинской) керамики в одних и тех же сооружениях на данном поселении (жилищах, печи), прослеженное впервые Ю.А., позволило ему сделать вывод, «что черняховцы не только дожили в Курском Посеймье до прихода в VI в. славянских племен из Среднего Поднепровья, но и после того проживали совместно с пришельцами, возможно, попав под власть пришельцев и, видимо, постепенно слились с ними» [18]. Подобная степень автохтонизма при рассмотрении судеб славянства в данном регионе не разделяется большинством специалистов. Тем не менее последующие раскопки экспедиции ЛОИА АН СССР под руководством В.М. Горюновой принесли некоторые подтверждения липкинговскому тезису (в частности, ею в суджанском Замостье прослежено «нарушение типичного наземного Черняховского жилища колочинской полуземлянкой с угловым столбом» [19]).

Подытоживая собственно археологическую часть липкинговского наследия, приходится признать, что Ю.А. не принадлежал к числу аккуратных, настойчивых раскопщиков и камералыциков. По сути дела одни образцовые раскопки – что ни говори, маловато на четверть века полевой практики с полным правом на открытый лист любой формы. Однако, как подметили французы, наши недостатки – продолжение наших же достоинств. Подлинной стихией, любимым занятием этого человека стали разведки археологических объектов с выборочной их шурфовкой. Здесь он достиг гораздо больших успехов, проявлял удивительное упорство и редкую интуицию. Выйдя на тот или иной приречный мыс, в иное урочище, Ю.А. (как сейчас помню) придирчиво осматривался, прохаживался – вживался, так сказать, в местность, чтобы затем, еще до детальной проверки, вынести вердикт – жили здесь предки или нет. Ошибался редко. Благодаря своим многолетним походам (пешком, на велосипеде, попутных автомашинах) по большинству районов Курской области Липкингу удалось значительно уточнить и пополнить перечень археологических памятников этого края. После долгого перерыва он переиздал археологическую карту области, которая сослужила добрую службу археологам следующих поколений. Соответствующая картотека памятников археологии в департаменте культуры областной администрации, свод древнерусских городищ А.В. Кузы, археологическая карта Курской области А.В. Кашкина и др. археологические каталоги по Днепровскому Левобережью [20] многим обязаны полевым наблюдениям Ю.А.

По преимуществу с материалами разведок связана та печатная работа, которую он сам выделял в коротком списке своих специально-археологических статей: «Городища Курского Посеймья». Статья эта невелика по объему – всего 7 страниц да «Схема распространения» соответствующих объектов. Однако перед нами текст, чрезвычайно насыщенный информацией, в значительной степени новой для археологической науки своего периода.

В основу липкинговского поиска лег «Указатель городищ, курганов и древних валов», составленный сто с лишним лет назад в Губернском статистическом комитете по инициативе и анкете профессора Д.Я. Самоквасова. Последний, развернув по всей Европейской России заочный опрос местных жителей о сохранившихся земляных насыпях [21], настаивал на систематической проверке занесенных в подобный каталог сведений «трудом опытного археолога» [22]. Для Курской земли отмечено несколько попыток выполнить этот совет профессора. Но все они носили локальный характер. В.Е. Данилевич в 1907 г. обследовал Курский уезд, К.П. Сосновский в 1909 – верховья Пела, А.П. Александров в 1911 – большую часть курского побережья Сейма. На исходе 1910-х гг. Л.Н. Соловьев сплошняком рассмотрел памятники ближайших окрестностей самого губернского центра. А. Преображенский – выборочно Дмитриевского уезда. Немало новых объектов выявили до и после Великой Отечественной войны экспедиции М.В. Воеводского, П.И. Засурцева, разведки И.И. Ляпушкина (особенно масштабные), А.Е. Алиховой, Т.Н. Никольской, Б.А. Шрамко.

Ю.А. Липкинг учел все полученные до него разведочные данные и в 1950-е – 70-е гг. провел наиболее широкие и результативные поиски поселений и могильников древних народов на Курской земле. Вышеупомянутая его статья содержит сведения о 100 с лишним городищах. Это почти вдвое больше, чем в дореволюционном их указателе. Практически все они лично обследованы Липкингом, десятка два открыты им самостоятельно или по указаниям районных краеведов. Разведчик классифицировал все зафиксированные памятники по количеству культурных слоев основных археологических периодов (раннего железного века; роменской; древнерусской), дав специальное описание укрепленных поселений эпохи раннего железа.

«Все городища Курской области, – установил он, – расположены к западу от линии Поныри – Курск – Обоянь. В восточной части области ни одного городища нет. Очевидно, здесь в эпоху раннего железа (как и в раннеславянское время) не было постоянного оседлого населения, несмотря на то, что именно восток области отличается особо плодородным черноземом. Причину, вероятно, следует видеть главным образом в том, что он был ближе к степи, занятой воинственными кочевниками» [23]. Подмеченная Липкингом демографическая тенденция сегодня нуждается, исходя из новых данных, в некоторых коррективах (роменские материалы обнаружены, как будто, и на восточной окраине области). Спорно, пожалуй, и его наблюдение за «гнездованием» курских городищ по 3-4-5 и более уже с раннежелезного века [24].

Статья о городищах Посеймья – добротный проспект, почти готовый автореферат кандидатской или даже докторской диссертации. Стоило раскопать, хотя бы частично, еще несколько памятников данного класса (что сделали вскоре товарищи Ю.А. из московского Института археологии), совместить полученные авторскими раскопками данные с соответствующими коллекциями курского и столичных музеев, отчетами предыдущих экспедиций. Но монография на заявленную Липкингом тему осталась им не написана, всеми ожидаемая от него диссертация – незащищенной. На вопросы коллег по этому поводу Ю.А. полушутливо отвечал: «Вы что, хотите заставить меня сдавать кандидатский минимум по марксизму? За что такое наказание?»

Правда, по нынешним методическим меркам разведывательная деятельность Ю.А. Липкинга выглядит более скромно по своему качеству. Чаще всего он ограничивался достаточно приблизительным установлением местонахождений памятника и выявлением основных культурных напластований в нем. С точной привязкой объекта к карте местности, фотографированием, рисованием, а тем более с нивелировочными планами ландшафта, фиксацией находок дела у него обстояли гораздо хуже. Уникальные для одного человека широта и энергичность археологического поиска оборачивались поверхностностью описания найденного. Злые археологические языки в Москве и Ленинграде говаривали: «Ю.А. копает всё подряд – от палеолита до НЭПа». С другой стороны, в условиях всё растущего темпа естественного, природными стихиями, и сознательного, человеческими усилиями осуществляемого разрушения многих памятников далекой старины любая их каталогизация имела важное и договременное значение. От той же Замощанской дюны, например, или от Коробкинского городища (первоЛьгова – летописного Ольгова?) остались рожки да ножки – их «доели» песчаные карьеры. Без липкинговского энтузиазма, наивного только на пошловатый взгляд, культура нашего края потеряла бы безвозвратно массу ценнейших сведений.

В то время как его «положительные» коллеги-педагоги «делали карьеру», выслуживая у начальства новые должности, квартиры, машины, путевки на престижные курорты, пристраивали на хлебные места детей и внуков, этот беспартийный чудак – вечный «старший преподаватель» каждое лето покидал свой скромный домик над тихой Тускарью и колесил по бездорожью курских районов в поисках всё новых и новых городищ и курганов. Вся его переписка (частично поступившая в архив КГОМА) об этом: находки, планы экспедиций и книг, сетования на нехватку времени для реализации археологических и литературных задумок. Оказывается, достоинство, верность мечте возможно было сохранить даже под эгидой парткома. Правда, ценой «карьеры».

Кроме накопления сугубо эмпирической информации по курской археологии, Липкинг генерировал несколько довольно сильных идей-интерпретаций древнейших веков истории этого края. Своеобразная «жемчужина» его попыток археолого-исторического синтеза, – новая локализация летописного города Римова (который первоначально упоминается под 1096 г. в «Поучении» Владимира Мономаха [25]). Этот город погиб «под саблями половецкими», как говорится в «Слове о полку Игореве» и подтверждается Ипатьевской летописью, после неудачного похода некоторых русских князей в 1185 г. против степняков. Перечень из нескольких догадок относительно того, где именно располагался Римов [26], Липкинг дополнил гипотезой [27], связавшей данный топоним с комплексом археологических памятников у с. Гочева Обоянского уезда (ныне Беловского района), о которых уже не раз говорилось и в этом, и в предыдущем выпусках моих очерков. Свое предположение он разносторонне аргументировал – данными археологии (следы кольцевой осады гочевских укреплений, защитники которых полегли за стенами и возле них), истории (старинные пути кочевых набегов на Русь пролегали именно через Курское Посеймье – по удобным для конницы водораздельным грядам), топонимики («Римов лог» или «Римок», «Римово болото» вблизи гочевских городищ «Крутой курган» и «Царев дворец»).