Текст книги "Девять унций смерти"

Автор книги: Сергей Раткевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Нет, – виновато вздохнул юноша. – И в ближайшее время не будет. Но если для вас не составит труда отправиться в Олбарию… Олбария – потрясающе красивая страна. А какие великолепные песни там складывают! Начинающий музыкант должен постоянно восхищать свою душу чем-нибудь воистину прекрасным.

– Так ваш учитель отправился в Олбарию? – спросил Якш, думая, что его душа и так полна Олбарией, аж из ушей выплескивается.

– Отправился, – кивнул юноша. – Там, в селении Строубэрри-хилл жил его старый друг, маэстро Джерри. Великий мастер скрипки. Мой учитель многому у него научился. Он умер недавно. Маэстро был как раз в отъезде, а как приехал и все узнал – отправился в путь. Ну попрощаться, поиграть другу, послушать, что тот сыграет.

– Сыграет? Он же умер? – удивился Якш, думая о том, что он уже слышал когда-то название Строубэрри-хилл. Ведь слышал же!

– Конечно, сыграет, – очень серьезно ответил юноша. – Скрипач его уровня способен отозваться даже из могилы. А уж для друга…

– Вот как… – пробормотал Якш, и первый хозяин его скрипки встал перед ним, как живой.

«Селение Строубэрри-хилл, деревенька Земляничный Холм, ну конечно!»

– Значит, я должен найти маэстро Терциани в селении Строубэрри-хилл, – сказал Якш.

– Да, – кивнул юноша. – Он будет для вас хорошим учителем, я знаю.

– А он примет меня?

– Несомненно.

– Можно сказать, что я – от вас?

– Конечно, можно, – удивился юноша. – Учитель и без того вас примет, но, если вам так будет спокойнее, можете смело ссылаться на меня.

– Благодарю вас, маэстро Баротти, – поклонился Якш.

«Это надо же! Совершить такой долгий путь, чтобы в итоге выяснить, что возвращаться придется почти назад!»

Девочка, которую он спас. Девочка и скрипач. Мертвый скрипач из соседней деревни. Из Строубэрри-хилл. К нему на могилу и отправился именитый маэстро. На скрипке с ним поиграть. О да! С этим – можно. Этот не только услышит, не только ответит, он еще и наружу выберется, чтоб поболтать чуток. Этот может.

Знать бы все заранее – можно было бы там же и подождать учителя. Вот только чтоб все заранее знать, надо быть Богом, а не гномом.

– А когда маэстро Терциани возвращается в Реймен?

«Может, лучше здесь его подождать, среди музыки и музыкантов?»

– Вообще-то он потом собирался попутешествовать, – развел руками маэстро Баротти. – Так что вам лучше ловить его в Олбарии. Дальнейшего его пути я не знаю.

– Тогда я должен спешить, – решительно кивнул Якш. – Благодарю вас, маэстро.

Он откланялся и поспешил уйти.

Он уже закрывал дверь, когда запела скрипка. Так пронзительно и прекрасно, что он даже остановился. Играл тот самый ученик, больше похожий на мудреца. Играл как мастер.

Ученик?

«Полно! Да уж не подшутили ли надо мной? Не поменялся ли мастер местами со своим учеником? Но к чему? Зачем эта нелепая шутка?»

Но тотчас к первой скрипке присоединилась вторая, и Якш, вздрогнув, понял разницу.

* * *

– Уехал? – огорченно вскрикнул Якш.

Ему мигом припомнилось все его путешествие обратно, дикое, суматошное, – только бы успеть! – вовсе не гномское путешествие. Просто безобразие, если разобраться. Грохочущие скачки в каких-то безобразных человечьих повозках, требующих немедленного ремонта, а еще лучше – полного уничтожения, скачки, избивающие душу и тело, а мысль одна – только бы не выпасть! А также невероятный для гнома подвиг – путешествие верхом! И как он только не умер? Это было куда хуже корабля, гораздо хуже, впрочем, и пытка кораблем повторилась во всей красе, а куда ж от нее денешься? По морю пешком не ходят. Впрочем, пешком и вовсе ходить не пришлось. Пешком ведь куда дольше. А ему нужно успеть. Обязательно нужно. Он просто не имеет права не успеть!

И вот итог – куча денег пущена по ветру, сам он – едва на ногах стоит… и все равно опоздал. Уехал учитель. Уехал. Эх, лучше бы он в Реймене еще малость задержался, хоть музыкантов тамошних как следует послушал бы!

Уехал.

– Давно? – с надеждой спросил Якш.

– Да уж недели две как… – сочувственно отозвался трактирщик.

– А… куда? – надежда не желала умирать, она все еще тлела.

Вдруг маэстро Терциани обмолвился, куда изволит путь держать? Вдруг трактирщик случайно услышал и запомнил?

– Про то не ведаю, – сердобольно глядя на Якша, добил надежду трактирщик. – А вам зачем, собственно?

– Ученик я его… – вздохнул Якш.

– Ученик?! – воскликнул трактирщик. – Так что ж он, растакой и разэтакий, ученика-то не подождал? Вот обормот! Учитель называется!

– Он еще не знает, что у него есть ученик, – пояснил Якш. – Я ведь затем и ехал, чтоб сообщить ему эту важную новость… да вот не поспел…

Трактирщик поглядел на Якша с неким опасливым удивлением и поклонился ему еще раз, куда ниже прежнего.

– Так чего угодно уважаемому?

Якш прокрутил в голове свое последнее заявление, сообразил, что от него отдает легким безумием, и постарался взять себя в руки.

– Жаркое и пиво для начала, – мягко распорядился он. – Там посмотрим. Я, вероятно, задержусь тут у вас, так что распорядитесь насчет комнаты…

Трактирщик вздохнул с облегчением. Гость явно пришел в себя от первого потрясения и выказал явное благоразумие в сочетании со спокойной властностью. Трактирщика это вполне устраивало. Благоразумные, спокойные и властные, они трактиры, как правило, не громят, у них совсем другие предпочтения. Ну и слава Богу!

* * *

Что ж, когда главное не сделано, остается попробовать заняться чем-то другим. Может, получится? А потом, кто знает, вдруг оно еще главней того, что главным почиталось, окажется?

Якш сидел, прихлебывая пиво, и на чем мир стоит, ругал себя самого за этот сумасшедший бросок вдогон смутной мечте.

Ты же пришел к людям, чтоб получать удовольствие. Удовольствие от всего. От всего, с чем столкнет тебя судьба.

Играть на скрипке – удовольствие несказанное. И каким бы сложным и мучительным ни был процесс обучения – он тоже удовольствие, – и тут вам с гномом лучше не спорить! Это же так прекрасно, когда и душу и тело ломит от любимой работы, а не от постылого, смерти подобного безделья! Это вам любой гном скажет. И уж тут вам его нипочем не переубедить.

Но эта сумасшедшая погоня за учителем… это судорожное стремление вослед ускользающей тени… эта алчная охота за мгновениями, рваный клочьями темп – успеть… успеть… успеть… эта омерзительная пытка различными человечьими средствами, якобы для скорого передвижения придуманными, а на деле для устрашения особо опасных злодеев устроенными, не иначе… не было в этом удовольствия, Якш мог бы поклясться, что не было.

Вот так вот. Не было. А значит, ни к чему хорошему это привести не могло.

Правильно учитель уехал.

Это наказание ученику за непристойную торопливость, недостаточную почтительность и прочее неправильное поведение.

Стыдно-то как. Самое время остановиться и как следует подумать. Крепко подумать. Со скрипкой поговорить.

– В гости сходи, – сердито буркнула скрипка.

– В гости? – Якшу стало мучительно стыдно.

Девочка.

Скрипач.

Она живет совсем рядом.

Он похоронен неподалеку.

Да если б не они…

А он даже и не вспомнил. То есть вспомнил, но лишь для того, чтоб понять, где будущий учитель обретается. Только о себе и думал.

– Лопух, – безжалостно прокомментировала скрипка. – Сопляк безответственный.

А Якш подумал, что она могла найти эпитеты потяжелее. Заслужил.

– Еще какой, – вздохнул Якш.

– Ну так иди и займись, чем должно! – приказала скрипка.

Вы когда-нибудь видели гнома, оставившего недопитое пиво? Должно быть, это был первый случай, честное слово!

* * *

– Ну вот, мы пришли, а хозяина, похоже, нет дома…

С цветами в руках Якш чувствовал себя очень странно. Он нагнулся и положил их на могилу.

Еще один неведомый человеческий обычай. Впрочем, в таком тихом цветущем месте, как это, гномский поминальный костер выглядел бы несколько неуместно. Тогда как цветы… да, цветы в самый раз, это точно. Хотя их тут и без того достаточно. И растущих и принесенных. Похоже, сюда многие ходят. А еще птицы поют. И это тоже правильно. Птичье пение ничуть не хуже цветов. Может, даже лучше. Якш представил себя с охапкой птичьего пения в руках – вот он приносит его и возлагает на могилу… да нет, у птиц лучше выходит, он отнесся бы к делу обстоятельно, со всей присущей гномам серьезностью и добросовестностью и упустил бы… упустил бы безвозвратно ту чудесную легкость, что свойственна поющим птицам. Быть может, именно эта легкость и позволяет им летать? А гномский поминальный костер тут совсем не годится.

«В чужой монастырь со своим уставом… это все равно что в чужую кузню со своим инструментом! Хозяин по шеям надает и ведь прав будет».

А тут и не монастырь даже, а…

И почему такое сильное ощущение, что хозяин вышел и вот-вот вернется?

– Да как же – нет дома? – улыбнулась девочка. – Вот он! Разве ты не слышишь?

Она обвела рукой вокруг себя, словно бы весь мир воедино связывая этим простодушным жестом.

Якш прислушался.

Мягкие наплывы ветра были подозрительно похожи на скрипичное глиссандо. Шелест ветвей ощущался приглушенным пиццикато. Птицы разбрасывали вокруг себя восхитительные рулады. Даже кузнечики в траве тарахтели нечто похожее на самые изысканные трели.

Якш потряс головой, но наваждение не стряхивалось.

– Ты тоже услышал, да?

Якш кивнул.

На глаза почему-то навернулись слезы. И проклятый комок в горле… откуда он только взялся? Вот разревусь сейчас. Ребенка напугаю.

Когда очень хочется плакать, а слез нет… когда плакать ни в коем случае нельзя, а слезы сами катятся… есть потрясающий выход – запеть нужно. Это помогает.

Якш запел. Запел так неожиданно для самого себя, что даже вздрогнул. И далеко не сразу сообразил, что же именно он поет, где ему было соображать, а когда понял…

Старейшины бы все бороды себе повыдрали, узнай они, что их бывший владыка чествует этой песней человека. Древняя гномская песня, хвала воинам, вернувшимся из победоносного похода. Но разве схороненный здесь ее недостоин?

Он пел – и весь мир отвечал ему, отзывался, словно одна огромная скрипка.

Якш все-таки не выдержал под конец, заплакал. Но девочка не испугалась.

* * *

Когда становится ясно, что в ближайшее время неуловимый учитель не отыщется, начинаешь думать, чем бы заняться еще. А лучше всего думается в хорошем кабачке, с кружкой доброго пива в руках.

Иногда чего-то не случается лишь для того, чтобы успело случиться что-то другое, быть может, более важное, и река событий меняет свое русло, а то и просто вырывается из берегов, из того, что нам и в самом деле казалось ее берегами, быть может, мы просто не знали, что у нее есть и какие-то другие берега…

Примерно так размышлял Якш, забредший в очередной трактир очередного олбарийского городка, название которого он как-то поленился выяснять, ему было хорошо и так, он старался получать удовольствие просто от жизни и ждал некоего знака, который подскажет ему, куда же, собственно, двигаться дальше.

– Как вы не понимаете, олбарийская заточка клинка отличается от троаннской, как день от ночи и луна от солнца! – вознесся под потолок кабака истошный пьяный вопль.

«Действительно, отличаются, – прихлебывая густое темное пиво, подумал Якш. – Вот только орать-то так зачем?»

– Не кричи так, уважаемый, нам-то что за разница, отличаются они или не отличаются? – прогудел низкий, уверенный в себе голос.

– Нет никакой разницы, олбарийская заточка или троаннская?! – опять завопил кто-то. – Да вы хоть думаете, о чем говорите?! Выходит, если заточить олбарийский средний меч, как легкий троаннский или средний южномарлецийский, – все будет нормально, да?! Вы б еще как ледгундский полуторник его заточили! А то, что воины, вооруженные таким оружием, погибнут в первом же бою, вам наплевать, да?!

«Ни один воин не пойдет в бой, не проверив свое оружие, – подумалось Якшу. – Да и не позволит нормальный воин кому другому свой меч затачивать. А ненормальных воинов убивают столь быстро, что они, можно сказать, и вовсе не существуют. Однако что ж это за недотепа там разоряется?!»

– Вот смотрю на вас – и вижу: да – вам наплевать! – вновь заверещал тот же голос. – Вам наплевать, а между тем…

– Сядь и не ори, болван, – промолвил все тот же низкий голос. – О воинах должны их командиры думать.

– И отвяжись от нас со своими заточками и прочими глупостями, – добавил второй. – Мы люди торговые, у нас свои заботы.

– Да и ты, небось, не воин, – добавил еще один. – Этаких хлюпиков в воины не берут. Тебе, небось, и меча-то не поднять, так чего ж ты разоряешься?

– Ах, у вас, значит, свои заботы, а на прочее вам плевать?! На то, что не сегодня завтра придут враги, плевать?! А я, значит, хлюпик и меча не подыму?! А я вот вам сейчас по шеям-то накостыляю, тогда и…

От разгорающегося скандала Якша отвлекла принесенная хорошенькой служаночкой очередная кружка пива.

– Когда пиво подает такая красавица, оно вдвойне вкусным кажется! – пошутил он, глядя, как мило розовеют щечки девушки.

Он собирался продолжить в том же роде и, чем Духи Огня не шутят, вдруг да и договорится с девушкой о страстной ночи на душистой горе благовоний – а что, такое вполне возможно, нашлась бы где гора благовоний поблизости, а сговорчивые девицы найдутся, не в этом кабаке, так в другом, не одна, так другая… но тут чудеса в очередной раз добрались до него, хотя он и не сразу это понял.

В самом деле – трудно счесть чудом полупустую кружку пива, внезапно прилетающую из глубин зала и вдребезги разбивающуюся о стену рядом с твоей головой. С другой стороны… это и не было чудом, а, так сказать, предисловием, вступлением к оному.

Когда чудо хочет обратить на себя внимание, оно редко пишет письма изысканным литературным слогом, обычно оно просто хватает любой первый попавшийся под руку предмет и швыряет им в тебя, дабы отвлекся ты хоть на время от разных там девиц и прочего, что чудесам мешает.

Следом за кружкой, едва не опрокинув столик, за которым сидел Якш, в стену рядом с ним влепился яростный сторонник правильной заточки клинков.

Чудеса еще и не таким швыряются. Скажи спасибо, что тобой ни во что не кинули.

Сказал?

Вот и молодец.

Взъерошенный тщедушный человечек нелепо взмахнул руками и сполз по стене. Служаночка, взвизгнув, отскочила, впрочем, после взвизга она тотчас мило улыбнулась Якшу и бросила на него быстрый многозначительный взгляд.

«Ого! Кажется, у меня были шансы! – подумал Якш. – Или есть? Сейчас вот разберусь здесь, утихомирю драчунов и буду в ее глазах герой героем!»

Вослед прилетевшему тщедушному человечку гурьбой шагали основательно рассерженные торговцы, все как на подбор здоровяки. Они на ходу закатывали рукава. Чувствовалось, что вконец доставшему их болтуну сейчас ой как не поздоровится. Вставшего на их пути Якша просто не заметили. Первый из шагавших, самый высокий попытался попросту отодвинуть его, словно помешавший стул или стол.

Но Якш ни тем, ни другим не был.

– А ну-ка стой! – негромко, но внушительно приказал он. – Вы чего это? Совсем одурели? Вы ж его этак совсем убьете. Вон вы какие здоровые обормоты.

– Убьем, – степенно кивнул торговец. – А ты отойди. А то и тебя тоже…

«Они куда пьянее, чем казалось!» – мелькнуло у Якша.

И он шагнул назад, заслоняя собой все еще сидящего у стены болтуна.

– Уйди… не мешай! – потребовал торговец.

– Ты чего это? – грозно поинтересовался второй. – Ты чего встрял, недомерок? Тебя что, тоже проучить заодно?

– Уйти придется вам, переростки, – ответил Якш.

– Что ты сказал, вошь? – возмутился еще один. – Отойдите, ребята, сейчас я их обоих… одним ударом…

Растолкав своих товарищей, вперед протиснулся здоровенный молодец, пониже прочих, зато в плечах вдвое шире, если не больше.

– Господа торговцы! Что ж вы творите-то, господа торговцы?! – взвился откуда-то из зала голос кабатчика.

– Оставь их! Этот недомерок сам ввязался! – крикнул кто-то из посетителей, увлеченно следящих за разгорающимся скандалом. – А трепло и без того уже всем надоел. Давно пора проучить!

– Ну, ты, в последний раз говорю – отойди, пока цел! – проревел торговец. – Я, если хочешь знать, быка с ног валю одним ударом! А от тебя только перья полетят!

– У меня нет перьев, – парировал Якш.

– Вырастут, – посулил торговец.

– Так быстро? Вряд ли, – усмехнулся Якш.

– Ну, смотри, засранец! – с этими словами торговец отвел руку как можно дальше, так, что кулак прижался к его могучему бугрящемуся мускулами плечу, и ударил.

Его оканчивающаяся здоровенным кулаком рука, как тяжелое бревно, ухнула в голову Якша, но цели так и не достигла. Бывший владыка всех гномов, мастер из рода мастеров, воин из рода воинов, поймал этот, быка с ног валящий, удар своей открытой ладонью, и привычная к молоту рука удержала неподъемную силу. Удержала и мягко остановила.

Весь кабак издал слитный потрясенный вздох.

– А я думал, его в стену вобьет… – ошалело прокомментировал кто-то.

– Да он, похоже, сам кого хочешь – в стену… даром, что от земли не видать, – промолвил другой.

– Ну ты даешь, коротышка… потрясенно выдохнули торговец. – Да чтоб мою руку кто остановить мог – в жизни такого не было!

– Теперь есть, – сказал Якш. – Жизнь стала богаче, не находишь?

– Твоя правда, – кивнул торговец. – Теперь ты бей, я ловить буду!

– Будь по-твоему, – согласился Якш. – Только ты руку заранее выставь, я в нее и ударю.

– Почему это? Думаешь, такой увалень, что не поймаю?! – возмутился торговец.

– Не увалень, – усмехнулся Якш. – Но не поймаешь.

– Да ну?

– Вот тебе и ну! Выставляй руку, кому сказано!

Торговец и сам не понял, отчего послушался неизвестно откуда взявшегося коротышку, но послушался, не задумываясь, едва тот приказать изволил. Было в его голосе что-то, что заставляло выполнять немедля любое его повеление, буде ему повелеть изволится.

Якш ударил без замаха, ударил, как стоял, в последний миг вкладывая в удар не только вес своего небольшого тела, но и таинственную силу, приходящую откуда-то из глубин земли, призывать которую учат каждого воина-гнома.

Торговец моргнул удивленно, когда рука стоящего перед ним коротышки на миг исчезла из виду, а потом некая невидимая, но сокрушительная сила швырнула его на стоящих позади товарищей, и они гурьбой повалились на пол под общий хохот всего кабака и звон разбитой посуды. Торговец сидел на полу и оглушенно мотал головой. Во всем его здоровенном теле стоял немеркнущий оглушительный треск.

– Ох ты, мать твою, – пробормотал он, ощупывая себя. – Это ж просто…

Треск наконец стих, в голове прояснилось, и торговец посмотрел на сбившего его с ног коротышку с тем восхищением, которого тот, по его мнению, заслуживал.

– Ах ты так твою и разэтак! Да чтоб я еще и на ногах не устоял! – восторженно взревел он. – Слышь, коротышка, за такое надо выпить! Угощаю!

– Я не один, я с другом, – усмехнулся Якш.

– И друга зови! – возгласил торговец. – Эй, трактирщик! Всем пива! За мой счет! А за этот столик…

Пока торговец оглашал размашистый заказ, должный со всей щедростью поведать о том, в каком восторге находится заказывающий от того, что его побили, Якш повернулся к незадачливому защитнику правильной заточки клинков, скандалисту и болтуну, каких свет не видывал, и, подмигнув, сказал:

– Ты слышал? Нас приглашают. От такого приглашения просто невежливо отказываться.

– Меня-то кто приглашал? – удивленно вопросил тот.

– Ну как? – ухмыльнулся Якш. – Я же сказал, что я не один, а с другом.

– Так ты этого обормота имел в виду? – нахмурился торговец, соображая, что это трепло оружейное теперь не только кормить, что еще полбеды, его еще и терпеть придется, а это уже ни в какие ворота не лезет, но ведь придется, раз у него такой защитник выискался, а тебя еще и угораздило их обоих за свой стол пригласить.

– Этого, – кивнул Якш. – А что? Откажешься от своего слова?

– Я?! Да ни в жизнь! – возмутился торговец. – Еще чего!

– Но какой же я вам… друг? – вопросил незадачливый скандалист.

– А кто ж еще? – сказал Якш. – Кто, кроме нас двоих, здесь понимает разницу между олбарийской и троаннской заточкой? Мне вот еще интересно, что ты о старопетрийской скажешь? Неплохо бы также поболтать о ковке и закаливании.

– Коллега! – счастливо выдохнул скандалист. – Разрешите представиться, оружейных дел историкус, бакалавр исторических наук Марлецийского университета Патрик Нолан.

– Пойдем, историкус! – сказал Якш. – Не будем заставлять себя ждать. Поболтаем сперва с господами торговцами о процентах и прибыли, а обо всем остальном чуть позже.

– А ты и в процентах силен? – поразился кто-то из торговцев.

– Желаешь проверить? – ухмыльнулся Якш.

– Я? Нет уж, – ответно ухмыльнулся торговец. – С тобой заводиться – себе дороже. Лучше просто поболтаем. Приятно, знаешь ли, с умным человеком…

– Взаимно, – чуть поклонился Якш.

– Ну что же ты, – он чуть подтолкнул в спину застывшего столбом историкуса, – идем!

Якш и сам не понял, почему, избавившись наконец от уже окончательно охмелевших торговцев, он не отправился с бойкой служаночкой на поиски душистой горы благовоний, а увязался за беспрерывно болтающим историкусом, заткнуть которого не могла никакая сила, может быть, даже смерть не могла.

«Вот умрет он когда-нибудь и попадет к ихнему человечьему Богу, – ни с того ни с сего подумал Якш, и ему стало жаль человечьего Бога. – Этот ведь болтун никакой там Божьей воле внимать не станет. Зато Богу в точности сообщит все, что только можно узнать о способах заточки клинков и многом другом в том же роде! Вечности ему как раз хватит, чтоб как следует наговориться. Или все-таки не хватит? Так или иначе, а Богу и словечка вставить не удастся, это уж точно! Никакое всемогущество не поможет».

И с какой радости Якша за ним потянуло? Неужто так напился? Разочаровал бедную девочку. Едва ли она ему в следующий раз так улыбнется. Спасибо еще, если кружку пива в рожу не кинет. И ведь будет права. Тоже мне – герой-любовник! Напился и ушел с каким-то треплом! И почему, собственно?

Быть может, потому, что несносный историкус действительно неплохо разбирался в оружии, да и о металлах знал не так мало. Для человека – просто поразительно много знал. Якшу давно не доводилось побеседовать с кем-то о мастерстве. О родном, любимом, привычном для гнома мастерстве. Давно ему не встречался хоть кто-то, знающий эти вещи. Ох уж эти мне человечьи кузнецы с их дикими представлениями о собственном ремесле! А тут, наконец, тот, с кем и в самом деле можно поговорить. Правда, он тарахтит беспрерывно и ни словечка вставить не дает, но это не беда, свои реплики Якш и потом произнести может, хоть бы и на сон грядущий, хоть бы и в полном одиночестве, а вот чужих ему взять неоткуда, вот он и хватает, пока дают, чем больше – тем лучше, редкий это товар в верхнем мире, господа, ой какой редкий. Прознали б про это те же упившиеся господа торговцы – с руками бы оторвали, по словечку беседу распродавать стали бы, да только где им понять, для этого гномом уродиться нужно либо господином историкусом. Так-то вот. А служаночка… Да ладно, подождет служаночка, а вот интересно, что уважаемый коллега знает о потаенных гномских сплавах? Что, в самом деле? Ну-ка, ну-ка…

* * *

Проснулся Якш невесть где. Косые лучи солнца, пробиваясь сквозь узкую щель, попадали ему прямиком в левый глаз. Якш закрыл его и постарался осмотреться правым. Голова немилосердно болела, поворачивать ее приходилось осторожно, но через некоторое время он все же установил, что находится в круглом зале, с пола до потолка увешанном и уставленном оружием самого разного рода. Рядом послышался стон, и Якш обернулся на звук. Со стола, заваленного бумагами, подымал растрепанную голову вчерашний знакомец.

– А, историкус… – сказал Якш.

– Коллега… – прохрипел тот. – Ничего. Тут вчера… где-то оставалось…

– Пиво? – вопросил Якш, хотя к чему тут вопросы, тут пить надо, а не спрашивать, особенно когда так и кажется, что голова вот-вот отпадет.

Из-под стола выбрался еще один историкус, любитель пива. Еще один просто вошел в дверь. Вместе с кувшином пива вошел. Вот так. Теперь Якш и их вспомнил. И все, о чем они вчера говорили, – тоже. Этакий маленький кусочек счастья для одного старого гнома. Пиво и болтовня о любимом деле. Все ясно. Он в замке маркиза Нортхэмптона, страстного коллекционера оружия, пригласившего к себе на службу аж трех выпускников Марлецийского университета, дабы его оружейная коллекция была и в самом деле научно-организованной коллекцией, а не просто свалкой дорогущего железного лома. Хороший человек маркиз. Жаль, что его нет дома. Ну да что поделать – занятой человек, на королевской службе как-никак.

– Наливай! – сказал один из историкусов, и пиво полилось в кружки.

А за пивом почему бы и не поболтать? О способах закалки, например. Или…

Вот тут-то чудеса и шагнули вперед, словно опытный фехтовальщик, плавно и незаметно сокращая дистанцию.

– А я вам, коллега, сейчас такую вещь покажу! – бормотнул один из историкусов.

– Какую же?

– А вот человечью работу, да не хуже гномьей!

– Вот как? Любопытно взглянуть. По правде говоря, не слишком-то верится!

«Совсем не верится, вот только не оскорблять же хозяев!»

– А вот, извольте взглянуть, коллега!

И Якш задохнулся от удивления, глядя на оказавшуюся в его руках секиру.

Да разве такое бывает?

Да разве может быть?

«Как же вы не замечаете, люди?!»

– Я был не прав, – тихо сказал Якш.

«Ох, как не прав!»

Эх, вы, люди, слепые вы бестолочи! Тоже мне – историкусы! Умники, одним словом!

«А вот извольте обратить внимание, наша человечья работа, а не хуже гномьей!»

«Есть чем гордиться. Всем секирам секира!»

Да разве в том дело, что не хуже гномьей?

Да разве в том, что кузнец – мастер из мастеров, и гномам бы самим не худо у него поучиться?

Что ж вы, историкусы несчастные, до главного-то не Докопались? Где ж ваши глаза, уважаемые? Да ведь слепому же видно! К чему тогда вся ваша книжная историческая премудрость, если вы главного не поняли?

Да разве вы не видите, чья это секира?

Да разве вы не знаете, чьи руки ее держали?

Что ж это вы так оплошали, господа хорошие?

А маркиз ваш куда смотрит? Тоже мне – рыцарь, воин из рода воинов!

Якш вздохнул.

Может, он слишком многого от них хочет? Ведь это он воочию видел руки, которые ее держали. Ведь это ему доводилось говорить с тем, для кого она была создана, кому служила верой и правдой до самого конца и лишь в посмертие с ним не отправилась – потому что нужна здесь. И не для того, чтоб валяться на пыльной полке или ржаветь на подставке. Не здесь ее место.

Не здесь.

Якш узнал секиру сразу. Не мог не узнать потрясающее творение одного из лучших человеческих кузнецов, созданное для одного из величайших королей Олбарии. Быть может, самого величайшего.

Якш уже хотел открыть рот и как следует огорошить недотеп историкусов нежданным экскурсом в ту самую историю, о которой они по роду своих занятий должны бы побольше его знать – эк у них у балбесов челюсти-то поотвиснут! – но тут чьи-то незримые ладони легли на его руки, держащие секиру, и все готовые сорваться с языка слова проглотились сами собой.

Потому что коснувшиеся его незримые руки принадлежали секире так же, как она принадлежала рукам. Потому что он понял, чьи это руки, а когда понял – увидел глаза.

Из ничего соткалось бледное лицо.

– Передай ее, – беззвучно произнесли бесплотные губы, и секира потяжелела в руках.

– Время самое подходящее, – добавил Эдмунд Доаделлин, повернулся и исчез, лишь метнулся напоследок, словно от сильного ветра, наискось выплеск плаща, словно взмах меча или крыло стремительной птицы, дохнуло морем и земляничной поляной в жаркий солнечный день.

Якш посмотрел на историкусов.

Видели?

Нет.

Слышали?

Опять – нет.

Неужто объяснять придется?!

Объяснять?

Попробуй тут – объясни!

«Передай ее!»

Хорошенькое дело – передай. Возьми вот и передай.

А как?

Это не его собственность. Не его.

Но и не их. Это тоже правда. Секира принадлежала, принадлежит и будет принадлежать лишь одному – Эдмунду Доаделлину… или тому, кому он сам захочет ее передать, а не этим остолопам от науки, паладинам музейной пыли, которые ее и от земли-то с трудом отрывают!

А передать-то ее кому?

Ау, Эдмунд, ты бы мне не о времени, ты бы мне о человеке хоть что-нибудь поведал.

Просьбу мертвеца, особенно если это король, да еще такой король, как Эдмунд Доаделлин, ясное дело, необходимо выполнить, вот только как?

Ох, уж эти мертвые! Нет бы прямо сказать, что, кому, как и когда! Может, им, конечно, и кажется, что все понятней понятного, с их посмертной мудростью трудно, наверное, опуститься до обычного сознания и сообразить, что тут такого может быть загадочного, сказано же: передай и все, а уж кому там передать, и вовсе говорить не стоит, ясно же, кому, другого кандидата просто нет и быть не может, вот только как же быть живым, оные наказы получившим, а посмертной мудростью в силу некоторых причин все еще не обладающим?

Якш вздохнул.

Ох, уж эти, с позволения сказать, покойнички! Один на вопрос, как на скрипке играть научиться, отвечает: «Тележку толкай!», другой просто бросает: «Передай ее!» и уходит, а дальше сам догадывайся.

Одно, по крайней мере, и в самом деле ясно – кому бы ни было нужно передать секиру, во всяком случае, не этим господам историкусам. Она и без того у них сколько лет провалялась. Им даже говорить ничего нельзя. Эдмунд не велел. Стоило только рот открыть – он так за руки взялся, что рот сам собой захлопнулся. Он хоть и не сказал ничего, но и без того ясно. Когда такие, как Эдмунд, чего-либо хотят или, наоборот, не хотят, им необязательно сообщать это окружающим. Те и без того угадывают высочайшую волю. Потому что она есть, эта воля. Якш и сам так умеет. Умел. Больше не умеет, потому что – зачем? К чему бродячему кузнецу и ремесленнику такие бесполезные навыки? Но он ничего не забыл и получше многих способен ощутить могучий посыл чужой воли.

Было б чего так орать, Доаделлин… я ж не глухой. Отнесу твою железяку, отнесу. Не трудно ведь. И передам, само собой, мне она все едино несподручна, а коль понадобится – сам себе скую, не хуже этой. Знать бы еще, куда нести да кому передавать. Вот это ты зря не сказал. Может, еще скажешь? Ладно. С этим успеется. А пока… да, это, наверное, и есть самое смешное.

Тебе смешно, Эдмунд?

Обернись, я хочу почувствовать твою улыбку!

Потому что придется, видать, бывшему владыке сделаться вором и разбойником. Придется, потому, как если он прямо сейчас, как того потребовал Эдмунд, унесет его секиру подальше от этих канделябров от науки и масляных ламп знания, выйдет, что он ее украл. Все будет выглядеть так, будто он честных людей ограбил.

А что делать, господа? Что делать?

Дожидаться хозяина коллекции? Пытаться что-то ему объяснить? Ну хорошо, допустим даже, что он и в самом деле поверит в то, чья это секира, допустим. И что с того? Почему он должен вручить ее неизвестно откуда взявшемуся коротышке, который собирается ее кому-то передать, вот только кому, сам пока не знает? А потом, если бы Эдмунд хотел именно этого, он бы сам маркизу и явился. Вот только он почему-то этого не сделал.