Текст книги "Дело было в Пенькове"

Автор книги: Сергей Антонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Как все-таки прекрасно жить на свете! Подумай, Галка, какое это великое счастье – оказаться на некоторое время среди счастливчиков, живущих на земле! Для этого твоя мать должна была познакомиться с твоим отцом, должна была появиться на свет именно ты…»

Тоня писала, писала и улыбалась. Глаза ее сияли.

Глава одиннадцатая
Тяжелый разговор

Первый раз за все время Иван Саввич вызвал Тоню к себе на дом.

Когда она вошла, председатель в неизменных своих бриджах прохаживался по кухне. Он подал Тоне руку и сказал официально:

– У меня к вам будет разговор.

Разговор поначалу был путаный и непонятный. Иван Саввич начал с того, что похвалил Тоню, отметил, что колхозники уважают ее и по части производства к ней нет никаких замечаний, кроме благодарности. Затем Иван Саввич сказал, что деревня есть деревня, и тут не в городе, тут каждый человек на виду, и о каждом известно, когда он с женой воюет и когда до ветру бегает. А уж если дело коснется любви, бабы, как худые сороки, таскают сплетни из каждой избы и устраивают возле колодцев полные конференции.

Тоня терпеливо слушала. Иван Саввич оправил морщинку на скатерти и ни с того ни с сего заговорил про Ларису. По его мнению, лучше бы она оставалась девкой-вековухой, чем выходить за такого никчемушника, каким прославился Матвей Морозов. Рано или поздно он испортит ей жизнь. Но дело сделано и назад ходу нету. И приходится дожидаться беды, переживать издали. Тем более что Лариса вовсе отвернулась от отца-матери, даже посидеть не заходит. Какой ни плохой отец Иван Саввич, а все-таки отец, и как ему тошно, никто, кроме него самого, понять не может.

Иван Саввич высморкался, подошел к комоду и поправил карточку в рамке из ракушек.

Тоня недоумевала.

Немного помолчав, Иван Саввич напомнил разговоры на свадьбе. Многие надеялись, что, женившись, Матвей переменится. Но он, Иван Саввич, никогда в это не верил, и вышло – его правда: не получается из Матвея самостоятельного мужика. Только расписался, а уже хвост колечком – примеряется гулять от законной жены. И так-то у них с Ларисой дело непрочно, того и гляди развалится… А некоторые девушки, вместо того чтобы пристыдить его, усовестить, – разводят с ним научные беседы про разные автоматы и неизвестно еще про что.

Тоня вспыхнула, хотела возразить, но Иван Саввич перебил ее.

Конечно, Лариса не настолько ученая, чтобы беседовать про автоматы, но он, отец, не виноват. Он старался, как мог, дать ей образование, и хотя сам имеет четыре класса, а помогал ей решать задачи и добился, что она окончила семилетку. Кончила семилетку – и ладно, в солдаты ей не идти. А изучать автоматы в высших заведениях не у всех есть возможность – кому-то нужно пахать да сеять.

Конечно, Иван Саввич не для того вызвал Тоню, чтобы читать ей нотации, а только для того, чтобы предупредить, поскольку она молодая и многого не понимает. К тому же Лариса девка отчаянная и в случае чего на любую крайность может пойти. Пускай Матвей сперва к жене привыкнет, а уж тогда гуляет.

– У вас все? – спросила пораженная Тоня.

– Покамест все, – сказал Иван Саввич. И, желая показать, что этот тяжелый разговор не портит их отношений, спросил примирительно: – Как там вторая бригада? Кончила картошку копать?

– Как вам только не стыдно, – проговорила Тоня, глядя на него во все глаза. – В общем, это… до того нелепо, что я даже не знаю… В общем, что бы вы ни думали – мне совершенно все равно… Совершенно безразлично…

И она заплакала.

– Тут реветь нечего, – сказал Иван Саввич. – Я злобу за пазухой не привык носить и выложил все как есть. А там смотри сама, как знаешь.

– Да как вы только могли подумать! Я и виделась-то с ним раз пять, не больше. Один раз с вами была, один раз к ним домой заходила, потом два раза – в тракторной бригаде… Да, и один раз на поле, с Уткиным. И, кажется, все. Ну да, пять раз… Что у меня может быть общего с этим хулиганом?

– Не знаю, чего общего, а он про тебя все время агитацию разводит. Она, говорит, так улыбается, ровно пять тыщ выиграла. Нашелся оценщик!.. Пять тыщ!..

– Я же не виновата… Я еще недавно приехала… Поработаю немного и стану как все.

– Да ты не реви… Я тебя не виню… Я от Матвея тебя остерегаю. Больно часто он про тебя высказывается. Витька-то в правлении рассказывал, как ты поверила, что они шкворень-то выпрямляют. Ну, посмеялся мальчишка, что с того? А Матвей встал и говорит: если, говорит, еще кто над ней посмеется, так я и зубы пересчитаю.

– Ну да? – сказала Тоня и перестала плакать.

– Вот тебе и да. Видишь, какой разбойник. Вот обожди. Один раз я его ради Лариски от суда спас. А другой раз что-нибудь вытворит – сам к прокурору поеду, и на дочку не погляжу. Нет больше моего терпения.

– Чтобы к прокурору ехать, надо факты иметь.

– Фактов я сколько хочешь наберу. От него вся деревня страдает. И ты смотри. Поскольку у тебя никого, кроме непутевого деда, не осталось, я и должен оберегать тебя заместо отца. У меня у самого дочка пропадает. А обижаться не надо. Я людей обижать не умею.

– Вы не только меня обидели. Вы свою дочь и Морозова обидели.

– А что ты за него заступаешься?

– Мне жалко его. Да, жалко! Ну что вам от него надо? Парень способный, любознательный… И ничего нет смешного.

– Вот как ты его изучила. «Способный, любознательный»!.. А кто трактор поломал? Кто лен раскидал по дороге? Позабыла?

– Морозов колхозу хотел помочь. И еще… хотел с вами помириться. Чтобы вы отдали за него Ларису по-хорошему… Только вы не передавайте – это он говорил по секрету.

– Кому?

– Мне.

– Когда?

– Неважно когда. – И, увидев, что Иван Саввич снова начинает нехорошо ухмыляться, она сказала ожесточаясь: – И если хотите знать, во всей истории со льном я отметила еще одну хорошую черту Морозова – инициативу.

– Вперед ему надо было меня спросить… «Хорошую черту»!

– Да вы бы его и слушать не стали. Конечно, из его затеи ничего не вышло и выйти не могло. К инициативе надо приложить знания, кругозор. А есть у нас это? Подумайте, «Новый путь», один из лучших колхозов района, досрочно вывез зерно, а мы не знаем. И ничего мы не знаем об этом колхозе, как будто он на другой планете. А ведь с нас требуют изучать и внедрять передовой опыт,

– Это цитата, – сказал Иван Саввич.

– Ну и пусть цитата… Ко мне не только Морозов подходит, а и другие. Чем я виновата, что они интересуются? Да и куда им деться в свободное время? В клубе грязь, стены голые, ни одного плаката…

– Наглядная агитация вывешена в правлении, – пояснил Иван Саввич. – В клубе срывают наглядную агитацию.

– Какая это агитация! Оклеили контору бумажками, как бабушкин сундук, и думаете – агитация. А на нее никто не смотрит. Морозов правильно говорит: бумажки и те от тоски пожелтели. Агитация у нас должна быть веселая, Иван Саввич. Наладим в клубе беседы, выступления, игры, тогда и Морозов не будет вас беспокоить.

– Что же, прикажешь мне хороводы с твоим Морозовым водить? – рассердился Иван Саввич. – Или, может, нос нацепить на старости лет и петрушку ему представлять? Двадцать пять лет мужику, а я ему «ладушки» играть буду?

– Недооцениваете вы культурную работу.

– Опять у тебя цитата. Культуру я не только что ценю, а на своей шее испытал нехватку этой самой культуры. Только если мы Матвея привадим газеты читать, нам за это процентов не начислят. С нас хлеб требуют.

– Чтобы хлеб вырастить, тоже культура нужна. Сибиряки, я читала, семена радиоактивным кобальтом облучают. К нам на поля атомная энергия идет, Иван Саввич. А готов ли хотя бы тот же Морозов, чтобы встретить ее? Ни он не готов, ни другие наши пеньковские ребята… А ведь они тянутся к культуре, ждут, когда мы им поможем.

– Тянутся-то тянутся, – сказал Иван Саввич, – а от Матвея ты отступись.

– Опять то же самое, – проговорила Тоня упавшим голосом. – Неужели вы думаете, что я обманываю вас?

– Кто тебя знает. Может, ты его и вправду выправить хочешь. А может, и не видишь ничего…

– Нет вижу! Очень даже вижу! По-вашему, если меня человек слушает с интересом, значит, я обязательно говорю что-то гадкое. Да?

– Пускай с ним жена беседует или вон Алевтина Васильевна, – она тоже языком трепать любит. А ты, если тебе невтерпеж, вон Ленька неженатый ходит, с ним и беседуй.

– Хорошо. Я не стану разговаривать с Морозовым. Но если у вас такие подозрения, почему вы с ним не поговорите?

– Мне с ним говорить не об чем. Я директору МТС скажу – пускай переводит его в дальнюю бригаду. Поживет в вагончике – проветрится.

– А Лариса как же?

– Лариса после сама спасибо скажет.

– Это… Я даже не знаю, как назвать. Разлучать людей, ни в чем не разобравшись… – Тоня хотела сказать еще что-то, но не сказала, встала порывисто и вышла, хлопнув дверью.

– Я-то разобрался, – проговорил Иван Саввич, печально глядя на то место, где она сидела. – Только тебе, глупенькая, ничего не видать.

Он походил по горнице, повздыхал, подумал. Вдруг дверь отворилась, и Тоня снова появилась на пороге.

– У вас, Иван Саввич, как в делах формалистика, так и в отношениях с людьми, – сказала она и посмотрела на него испуганно.

– Постой, постой!.. Какая еще формалистика?

– Самая обыкновенная. Это когда без души… Давно я хотела вам сказать… Плакат повесили: «Сдать лен к 15 сентября»? Сами знали, что в октябре сдадите, а повесили. Что это, не формалистика?

– Недолго ты у нас поработаешь, – сказал Иваи Саввич.

– Почему? – спросила Тоня.

– В район заберут, на повышение. Как узнают, что ты такой златоуст, так и наладят тебя отсюда в начальники… Я вот слушал и думал: в районе на совещаниях точно, как ты вот, честят меня, грешного. И обзывают так же – и формалистом и всяко. А потом дадут десять минут регламенту – и отвечай им таблицу умножения. Ну, а ты… Пока еще мне в звоночек не позвонишь – я тебе расскажу о своей царской жизни. Будешь начальством – вспомни. – Иван Саввич сел рядом с Тоней и погладил скатерть. – Конечно, жаловаться я не привык, и оправдываться мне перед тобой еще время не пришло, а расскажу я тебе хотя бы об этом самом плакате, чтобы ты хоть не считала, что у меня не хватает девятого до десятого.

Так вот. Вызывают меня в район на совещание по вопросу уборки льна. Выступает председатель райисполкома и говорит про целину, про гидростанцию, про Китай, про Индию – все правильно говорит, и мы хлопаем в ладошки. Потом опускается пониже, на областной масштаб, отмечает достижения – и опять вроде правильно, и опять мы хлопаем в ладошки. А уже к концу опускается он вовсе на землю, на наш район, и тут у нас ничего нету, никаких достижений, кроме недостатков. Доводит он до нашего сведения, что соседний район взял обязательство к пятнадцатому сентября сдать лен государству, и мы не должны отставать, поскольку с этим районом у нас договор на соревнование.

Сижу, хлопаю в ладошки, а сам думаю: не сдать нам ленок к пятнадцатому, ни в какую не сдать. В прошлом году сдавали, а в этом не сдать. Весна пришла поздняя, все сроки передвинулись почти на месяц против прошлого года, и всем это известно. Чего же мы тут друг другу голову морочим? Эх, думаю, была не была, дай, думаю, выскажу свои соображения. Взошел на сцену и стал объяснять, что, мол, как хотите, а колхоз «Волна» раньше октября ленок сдать не сможет, поскольку это зависит не от колхозников, не от эмтээса, а от росы да солнышка. Тут председатель обрывает меня и спрашивает: «Что же вы считаете – в соседнем районе климат другой?» – «Не знаю, говорю, какой там климат, а у нас только еще бабки ставят. Можете приехать, поглядеть»… Тут как начали меня парить, как стали парить, так я и соображение потерял: и объективные причины на меня налепили, и зеленые настроения, и отсталость, и ту же самую формалистику… Жду, – может, хоть кто-нибудь заступится. Нет. Или молчат, или ругают. А сосед еще в ухо шепчет: «Что ты растравил народ, как маленький? Принимай обязательство, а там видно будет». Вышел я из этой бани и поехал домой. А через несколько дней приходит, конечно, директива – так и так, в соответствии с решением актива развернуть политмассовую работу, нацелив колхозников на безусловное выполнение принятых обязательств по сдаче льноволокна к пятнадцатому сентября, и прочее и прочее… Знаешь, есть такие директивы: маленькая, тоненькая бумажка папиросная, а ты об нее бьешься, бьешься – и так и этак, – только лоб горит, а больше ничего. Подшил я эту директиву и велел Леньке написать лозунг, тот самый, за который ты меня формалистом назвала.

Ну ладно. А теперь давай поглядим, чем дело кончилось. Десятого сентября опять вызывают меня в район по вопросу уборки льна. Я немного запоздал. Приезжаю, вижу – сидит представитель из области. А нас тогда мало позвали – человек пять, на выборку. «Вы председатель колхоза «Волна?» – спрашивает меня представитель. Отвечаю: «Я». – «Когда вы ленок сдадите?» Припомнил я тут недавнюю баню, припомнил и обязательство наше и ляпнул: «Пятнадцатого сентября сдадим». Он поглядел на меня как на дурачка и давай парить: «Как же вы сдадите к пятнадцатому, когда весна была поздняя? – говорит. – Неужели вы не понимаете, что ленку месяц на стлище лежать надо? Что вы, говорит, первый год в сельском хозяйстве?» И снова я получился дремучий формалист. Срамит меня представитель, срамит, а председатель райисполкома глядит, как невинный младенец, ясными глазами и головой качает. Дескать: «Как же это вы недодумали, Иван Саввич?» Хотел я ему прежние речи напомнить, да чего уж там: на гриве не усидел – так и на хвосте не удержишься. Так и поехал домой.

– Трудно вам приходится, – сказала Тоня после недолгого молчания.

– Так трудно, что иногда думаешь бросить все и подаваться куда-нибудь в подпаски или в сторожа. С этой работы будешь не богат, а горбат. Одно дело – начальство жмет, другое дело – с людьми тяжело. Вон председателя «Нового пути» непрерывно хвалят, а дай ему нашего Матвея – тоже лазаря запоет.

– Люди с недостатками всюду бывают.

– Такого, как Матвей, другого нет.

– Знаете что, Иван Саввич? Давайте съездим в «Новый путь».

– Зачем?

– Посмотрим, как у них. Поговорим с председателем.

– Ума, значит, ехать набираться?

– Нет, зачем же… смутилась Тоня. – Я думаю, им тоже будет интересно…

– Эх, Тонечка, Тонечка, неужели я не понимаю? Неужели не вижу, что хочешь ты меня, дурака серого, везти в «Новый путь» учиться хозяйствовать. Так ведь? Так. Чего уж там…

– Я совсем не то думала… Совсем не то… Я думала, человек пятнадцать собрать – сколько в машину влезет – и всем съездить. Вроде экскурсии.

– Нет уж. Пускай сперва они к нам приедут. У нас тоже есть чего поглядеть.

– Не понимаю, что тут для вас может быть обидного? В конце концов вы могли бы не ехать, если вам неудобно.

– Вот-вот. Можно, значит, и без председателя обойтись… Куда его – старую калошу… Верно? Вон как вас Матвей научил глядеть на председателя.

– Да нет. Я не то… Вы же сами не желаете… А вам тоже полезно… – Тоня совсем сбилась. – В общем, как хотите…

– Ладно, ладно. Конечно, куда мне! В «Новом пути» председатель – полковник инженерных войск, а мы что, лапотники… – Иван Саввич задумался, но вдруг оживился, и в глазах его блеснула хитринка. – А то поедем! Поглядим, кто лучше разбирается. Вот к зиме поближе и поедем.

Глава двенадцатая
О том, как дедушка Глечиков ехал в кабине, а Иван Саввич в кузове

В колхоз «Новый путь» поехали в конце ноября. Желающих оказалось так много, что все не поместились в машину. Выехали ранним воскресным утром. Было тепло. Шел снежок, Всю дорогу – тридцать километров – ехали с песнями.

Дорога была гладкая, как яичко, укатистая. Только на границе «Нового пути» оказался высокий ригельный мостик, вовсе никудышный, и всем пришлось вылезать, облегчать машину, чтобы не провалилась.

– Вот тебе и «Новый путь», – съязвил Иван Саввич: – Хоть бы мосты уделали, как положено. На ихнем новом пути и шею сломать не долго…

Но вот открылись белые, снежные поля колхоза «Новый путь», крепкие дома деревни, красочно сияющие наличниками, ровная дорога вдоль широкой, нарядной улицы, гладкие, как мраморные колонны, стволы берез в палисадниках…

По правде говоря, березы не очень похожи на колонны, а тем более на мраморные, но если известно, что колхоз миллионер и на трудодень выдают по двенадцати рублей одними деньгами, то все в этом колхозе станет выглядеть краше, чем на самом деле: и дорога покажется необыкновенно ровной, и улица – удивительно широкой, и даже дым будет пахнуть пирогами. Трудно сказать, почему так получается, но не только Тоня, Ленька и Витька-плугарь, которые с самого начала приготовились восторгаться, а даже сам Иван Саввич, решивший не пропустить ни малейшего недостатка в чужом хозяйстве и кольнуть председателя «Нового пути», если он станет слишком зазнаваться, – даже сам Иван Саввич поймал себя на том, что березки кажутся ему стройней и аккуратней, чем в родной деревне.

Если же смотреть на деревню, в которую въезжали пеньковцы, спокойными глазами, то ничего в этой деревне особенного не было. Конечно, в «Новом пути» красивые наличники, но и в Пенькове наличники, пожалуй, не хуже, а таких веселых наличников, как на избе Лени, не найдешь нигде во всем районе, а не только в «Новом пути».

В общем, деревня, в которой помещалось правление колхоза «Новый путь», была обыкновенная, не лучше и не хуже Пенькова, и только одно здание украшало ее по-настоящему – это здание клуба.

Клуб действительно был хороший.

Это было просторное деревянное здание в два этажа, с большим залом и сценой, с комнатой для переодевания артистов, с кинобудкой, с библиотекой-читальней и с тремя комнатами для занятий кружков. Правда, в одной из комнат хранился культинвентарь и она всегда была заперта, а во второй заведующий клубом устроил себе кабинет – но, наверное, так полагается: разве можно руководить культурной работой без собственного кабинета?

Здание окружала аккуратная изгородь из строганых планок, за которыми виднелся молодой садик и покрытые снегом клумбы.

Машина с пеньковскими гостями остановилась возле изгороди, и очень удачно, потому что председатель колхоза как раз в это время находился в клубе.

Словоохотливая женщина, разгребавшая дорожку, посоветовала не дожидаться на дворе, а идти в зрительный зал, потому что председатель Василий Васильевич может выйти другим ходом, и тогда его придется разыскивать по всем восьми деревням.

Иван Саввич велел шоферу не отлучаться от машины, мужчины сняли шапки, и, толпясь и задевая друг друга, все вошли в клуб.

В зале сидело около двухсот ребят-школьников.

По пустой сцене ходил председатель колхоза «Новый путь» Василий Васильевич, высокий человек с большой бритой головой и большими руками.

Он говорил. Ребята внимательно слушали.

– Вот вы обижаетесь, – говорил председатель, – что вчера вас не пустили смотреть кино… Юра, сними шапку, ты не на дворе, а в Доме культуре… Но вы сами знаете, что вчера было кино для больших, а вы народ энергичный, начали бы баловать, не дали бы им отдохнуть как следует. Вам было сказано, что для вас будет сегодня кино, а вы не верили. А никто вас обманывать не собирается – сейчас будете смотреть кино…

Василий Васильевич прошелся по сцене. Ребята смотрели на него с открытыми ртами.

– Вот я не знаю, как быть, – сказал председатель. – Вы хотели послушать, что я видел в Москве, на Сельскохозяйственной выставке, так вот давайте решим, что сперва – кино смотреть или слушать?

– Слушать будем! – закричали ребята, и в зале возникла добровольная тишина.

Тоня взглянула на Ивана Саввича. Лицо его было тронуто еле заметной смущенной улыбкой – словно ему совестно за взрослого, солидного человека, которого кто-то заставил представлять перед ребятишками комедию.

Тоня вздохнула и отвела глаза.

– Вы знаете, что Владимир Ильич говорил, – продолжал Василий Васильевич: – Коммунизм – это есть Советская власть и плюс электрификация всей страны. Вы-то понимаете теперь, что значит электрификация. Так вот, на выставке есть такой павильон, называется он: «Павильон механизации и электрификации»…

И Василий Васильевич стал рассказывать о том, что видел: о новых машинах, об электрических тракторах, об электровозах.

– А выставка, ребята, хорошая. Там целые улицы, на этой выставке, и троллейбус ходит, и на улицах – такие же фонари, как тут у нас, только шары побольше. (Все посмотрели на потолок.) Когда-нибудь и вы поедете на выставку, только для этого вам надо лучше учиться. Я завтра зайду в школу, посмотрю, как вы там себя ведете. Если у вас кепка задом наперед да если под носом мокро (ребята зашмыгали носами), никуда вы не годны. А учиться надо как следует, и приносить пятерки, чтобы вы были не глупей, и умней нас, стариков. И еще: вы должны гордиться своим колхозом. Видите, какой Дом культуры построили вам отцы-матери на свои трудодни… А на будущий год проложим узкоколейку и станем развозить удобрения электровозами на поля. Хотите быть машинистами электровозов?

– Хотим! Хотим! – закричали мальчишки.

– Так вот. Для этого надо учиться, учиться и еще раз учиться. Кто это сказал?

– Ленин! – закричали мальчишки.

Беседа кончилась. Василий Васильевич спрыгнул в зал, унял на пути ребят, которые слишком буйно принялись распределять должности на будущие электровозы, и повел гостей в садик.

Вблизи председатель колхоза «Новый путь» казался еще более могучим богатырем, чем на сцене. Был он на голову выше Ивана Саввича и, как сказал на следующий день дедушка Глечиков, в каждой ладони мог бы удержать по две тыквы.

Узнав, что пеньковцы приехали знакомиться с хозяйством, Василий Васильевич сказал, что, хотя сегодня у него много дел, пойдет все показывать сам лично.

– Не больно, видать, у тебя много делов, если и ребятишками забавляешься, – пошутил Иван Саввич.

– Это не забава, – сказал Василий Васильевич. – Это тоже необходимо. – И неожиданно добавил совсем по-бабьи: – Эх, Иван Саввич, что на свете может быть лучше ребятушек!

Он поздоровался со всеми за руку, каждому по-разному улыбнулся и даже просунулся между Тоней и Глечиковым, чтобы пожать руку Витьке, который, совсем не ожидая такой чести, стоял в стороне и сосредоточенно занимался своим носом. Потом Василий Васильевич заявил, что учтет хитрость Ивана Саввича и тоже как-нибудь нагрянет в Пеньково без приглашения.

Немного посмеявшись, тут же в садике наметили маршрут и отправились смотреть скотный двор.

Снежок все падал, тихо и прямо, словно по ниточке, небо белело, как разбавленное молоко, и было не понять, с какой стороны светит солнце. Дедушка Глечиков вышагивал межачком, вдоль пашни, вслед за Василием Васильевичем, щурил глаза на тонкую снежную пелену, под которой еще кое-где угадывались крепкие букетики озими, и задавал вопросы.

За эти короткие минуты что-то передвинулось у него в душе: впервые за многие годы он снова почувствовал уважение к самому себе и даже немного заважничал.

Конечно, это не шутка, когда известный на всю область председатель передового колхоза и, сверх того, бывший полковник отвечает на вопросы всерьез, без всяких насмешек, как будто дедушка Глечиков тоже передовик и сам бывший полковник. А нельзя сказать, что Василий Васильевич так уж прост, – нет, человек знает себе цену: на него вон даже снежинки садятся осторожно и уважительно. Но, видно, такая уж справедливая природа в «Новом пути»: и председатель разговаривает со всеми одинаково, и снежинки не делают ни для кого различия – так же осторожно и уважительно украшают они воротник Тони, Леньки, Тятюшкина и даже болтающий ушами малахай Витьки-плугаря.

– Да у тебя тут не ферма, а цельный агрегат, – сказал Иван Саввич, когда подошли к скотному двору.

Ферма состояла из нескольких построек: неподалеку от длинного, приземистого помещения для коров находилось новенькое здание кормокухни, куда, как извещала табличка, посторонним вход был запрещен. Немного подальше, в овражке, виднелась будка – там стучал движок. Возле фермы был сделан бетонный жижеприемник, а по другую сторону находились силосные ямы и траншеи. К кормушкам тянулся подвесной путь; на щедро промасленных роликах висели опрокидывающиеся металлические люльки. От ворот в поле уходили рельсы узкоколейки.

Василий Васильевич остановился возле коровы-рекордистки, которая дала пять тысяч килограммов молока в лактацию и за год оправдала стоимость всей насосной установки. Огромная, как цистерна, утробистая корова взглянула на гостей печальными выразительными глазами, словно хотела сказать: «Не мешайте работать», отвернулась и снова начала хрустеть сеном, сосредоточенно перерабатывая корм на молоко.

– Да, в таких хоромах коровам неловко мало молока давать, – завистливо заметил Иван Саввич.

– А во сколько тыщ встала эта ферма? – важно спросил дедушка Глечиков.

Тоню больше всего интересовала организация кормовой базы. Нехватка фуража, которая создалась в «Волне», очевидно, когда-то существовала и в «Новом пути», и Тоня собиралась расспросить, как Василий Васильевич выходил из положения. Она достала блокнот, подаренный Игнатьевым, и пробралась вперед, чтобы удобней было задавать вопросы.

Но вдруг она вздрогнула, и карандаш чуть не выпал из ее рук.

В дальнем конце длинного прохода, небрежно уперев руки в бока и чуть переломившись на сторону, стоял Матвей Морозов. Он смотрел прямо на нее и улыбался своей странной улыбкой.

Это ее поразило, будто она увидела привидение.

Если бы Иван Саввич не выдумывал разных пустяков, она, быть может, и не удивилась, увидев Матвея. Месяц назад его перевели в другой конец зоны налаживать водопровод на фермах; он приезжал только по воскресеньям и весь день сидел дома с Ларисой. Что же удивительного в том, что человек в воскресенье приехал в «Новый путь»? Работает он отсюда недалеко, километрах в десяти, – почему бы ему и не приехать?

А теперь появление Матвея выглядело просто неприличным. Неприлично было и то, что он смотрел на нее, а не на кого-нибудь другого. Неприлично было и то, что первой заметила его она, а не кто-нибудь другой. А самым неприличным было то, что все видели, как она приготовилась спрашивать Василия Васильевича, притихли и посторонились, а она внезапно осеклась, и все вопросы вылетели у нее из головы.

Что же это такое? Целый месяц она совершенно не думала о Матвее, а когда он приезжал на выходные, честно, как договорились с Иваном Саввичем, старалась не встречаться с ним ни в избах, ни на улице. Да и он весь этот месяц не заговаривал с ней. Что же это такое?

Опустив глаза, она стояла на покатом бетонном полу и чувствовала, что Матвей подходит все ближе и ближе.

«Хоть бы кто-нибудь остановил его», – подумала она и в это время с облегчением услышала голос Ивана Саввича.

– А ты что здесь?

– Мне два дня гулять… – весело отвечал Матвей. – С вами домой хочу ехать. Возьмете?

Он стал здороваться – небрежно, торопливо, словно ему не терпелось поскорей дойти до Тони, и ей казалось, что все это понимают и даже Витька поглядывает на нее с ехидным любопытством.

«Неужели Иван Саввич прав? – подумала Тоня. – Что же тогда делать? Не может быть… Женатый человек… Нет, не может быть. Выдумки. И в конце концов какое мне дело?»

Матвей подошел к ней, пожал, улыбаясь, руку.

– Здравствуйте, – сказал он, и ей показалось, что у него как-то особенно блеснули глаза.

– Здравствуйте, – ответила Тоня холодно.

– Скоро по радио пахать будем?

– Время придет – будем.

– Вот я тут побывал и сам понял – придет такое время. Как работается?

– Ничего. Спасибо.

– Еще не надоело у нас?

– Нет. Еще не надоело.

И Тоня отошла от него.

«Надо сейчас же задавать вопрос, – подумала она, – все равно какой, но задавать. Пусть даже глупый. Иначе все догадаются…»

И, собрав всю свою волю, она все-таки придумала сначала один вопрос о кормах, потом второй, затем третий.

Василий Васильевич отвечал обстоятельно.

Тоня внимательно слушала, но что он говорил, так и не запомнила, не запомнила совершенно, словно на это время оглохла или задремала.

Единственное ощущение, которое надолго осталось в ее памяти, это ощущение какого-то напряженного звона в ушах: когда Матвей подходил к ней – звон увеличивался, когда Матвей отдалялся – звон становился глуше. По этому звону она точно чувствовала, где он находился, в каком направлении, на каком расстоянии, хотя ни разу не взглянула на него и не встретилась с ним взглядом.

После осмотра фермы отправились в свинарник.

Жирные свиньи с нежными розовыми сосками, закрыв глаза, лежали в станках. Они не спали и не бодрствовали, а именно отдыхали, словно сознавая необходимость такого отдыха для увеличения продукции животноводства.

Наверху, на полатях, тесно прижавшись друг к другу, лежали поросята. С полатей вниз вели маленькие игрушечные лесенки.

Тоня несколько оправилась от растерянности и спросила, зачем понадобились полати и лесенки.

Бойкая свинарка шепотом пояснила, что поросята спускаются к подсосным маткам, а потом поднимаются наверх, и такие подъемы и спуски для них все равно что физкультурная зарядка – физическое развитие поросят ускоряется, и они дают хороший привес.

– А сколько встал такой свинарник? – спросил дедушка Глечиков.

Василий Васильевич начал говорить о строительстве обстоятельно и терпеливо, начиная с выбора места и кончая расходами на материалы.

Дедушке Глечикову нравилась такая обстоятельность и он щурился от удовольствия, словно старый кот, которому щекочут за ухом. Вместе с дедом старалась слушать и Тоня, но Матвей мешал ей сосредоточиться. Поотстав от группы, он завел беседу с бойкой свинаркой, и, хотя они говорили тихо и находились довольно далеко, Тоня отчетливо слышала каждое его слово удивительно отчетливо, как в телефонную трубку. «Вполне понятно, – говорил Матвей, – почему ты такая упитанная. Наверное, тоже спишь на полатях. Лазишь туда раз по пять на день – вот у тебя и получается нормальный привес». Девушка отшучивалась, и оба смеялись вполголоса.

«Наконец-то отстал…» – подумала Тоня, но какое-то неприятное чувство шевелилось в ее душе. Она долго не могла понять, откуда взялось это чувство, но наконец догадалась: ей было досадно оттого, что Матвей пересмеивается с бойкой свинаркой.

«Что за чушь!» – пристыдила она себя и принялась слушать Василия Васильевича. Он говорил, что универсальный свинарник уже не удовлетворяет колхоз. А Матвей все смеялся. Василий Васильевич рассказывал, что стало тесно и приходится строить новый свинарник – откормочник… А Матвей все смеялся, и ничего его не интересовало, кроме пухлой девчонки. Пустой парень… И хорошо, что отвязался…

Из свинарника пошли в птичник, потом осмотрели теплицы. Затем Василий Васильевич направил гостей в телятник, а сам пошел куда-то «распорядиться».