Текст книги "Поддубенские частушки. Первая должность. Дело было в Пенькове"

Автор книги: Сергей Антонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Глава шестнадцатая
Лекция
на экономические темы

На следующий день состоялось выдвижение дедушки Глечикова на должность библиотекаря колхоза «Волна». В этом выдвижении заключалась небольшая хитрость: истопником или сторожем при клубе дед работать не согласился бы, а в библиотекари пошел с удовольствием – все-таки должность руководящая.

Вечером ребята собрались в клубе – давать дедушке инструктаж. Его посадили на председательское место, во главу стола, и осторожно стали разъяснять, что настоящий библиотекарь, кроме выдачи книг, должен наблюдать за чистотой и порядком, следить за клубным имуществом, мести полы и топить печи.

Дедушка чувствовал себя главным начальником, важно кивал головой и на все соглашался.

Тут же было решено организовать агрономическую учебу. Вспомнив печальный результат лекции Крутикова, Тоня вызвалась заниматься с полеводами сама, хотя и не считала свои познания достаточными и в техникуме получала по полеводству тройки.

Леня поднял вопрос о стенгазете, и вместо короткого разговора с Глечиковым получилось собрание клубного актива.

Шурочка предложила организовать драматический кружок. Ее поддержали и заспорили, какую пьесу выбрать для первой постановки.

В разгар спора вошел Морозов. Его никто не звал, и Тоне стало тревожно, однако он сразу ввязался в спор, сказал, что никакой пьесы не надо, что надо организовать живую газету и продергивать колхозные недостатки. Текст вполне свободно можно писать самим, а главным сочинителем назначить Витьку. Матвей тут же придумал несколько сценок, показал, как это должно получиться, и все помирали со смеху. В Матвее снова заговорила артистическая жилка, и он выразил готовность быть режиссером, артистом и гримером, если только его будут слушаться и выполнять поставленные им условия.

Первое условие состояло в том, чтобы репетиции проводить в полной тайне и содержания номеров никому не говорить. Кто станет трепаться, того – вон.

Второе условие – подчиняться режиссеру и играть того персонажа, которого он прикажет: прикажет изобразить самого Ивана Саввича – чтобы не отказывались. Кто станет отказываться, того – вон.

Третье условие – приходить на репетиции без опозданий. Кто хоть раз пропустит, того – вон.

Условия приняли, и клубный актив в полном составе, включая и дедушку Глечикова, записался в живую газету. Одна Тоня наотрез отказалась участвовать в ней, И ее едва уговорили, чтобы она редактировала тексты.

После позора, который Тоне пришлось перенести в день открытия клуба, она страшилась Матвея; как только он появлялся, ей казалось, что сейчас войдет Лариса и снова устроит безобразную сцену. Но все-таки Тоне было приятно сознание того, что Матвей здесь из-за нее, что, не будь ее, он не стал бы возиться ни с живой газетой, ни с клубными делами. Сознавая это, она гордилась и была счастлива, и вместе с тем за это ощущение гордости и счастья, скрытое в самых глубинах души и только изредка вспыхивающее в ее детски-внимательном взгляде, она презирала и стыдила себя.

На первый сбор артистов живой газеты она не пошла. Не пошла она и на репетицию, хотя за ней прибегала Шурочка и убеждала, что дело не идет и Матвею надо о чем-то посоветоваться.

Дедушка, приходя с репетиций, потирал руки, загадочно ухмылялся и говорил: «А мы сегодня еще смехотворнее надумали». Тоне было любопытно, что они такое надумали, но вопросов она не задавала. Ходили слухи, что Матвей готовит какой-то свой особенный номер и для этого номера Шурочка делает выписки из бухгалтерских книг и из годового отчета.

Однако один раз Тоне пришлось пойти на репетицию. О живой газете услышал Игнатьев, заинтересовался и попросил Тоню познакомить его с тем, что готовят комсомольцы.

Они пришли в самый разгар репетиции.

Шурочка изображала Алевтину Васильевну – как она переманивает девчат из клуба и гадает им за деньги на картах. Эта же Шурочка представляла доярку из Кприлловки, которая не выполняет колхозные наряды, а о своих нарядах заботится.

Доставалось многим. «Продергивали» даже самого Ивана Саввича. На сцену выходил Леня в бриджах, с наклеенными усами, а навстречу ему, едва удерживаясь от смеха, шел Витька, изображающий собой огурец. Между Иваном Саввичем и огурцом происходит следующий разговор.

Огурец. Когда будет овощехранилище?

Иван Саввич. Ты еще зелен меня учить! Вот пожелтеешь – тогда построим.

Было еще много номеров такого рода, и все они Игнатьеву понравились.

– А теперь я вам прочитаю лекцию на экономическую тему, – провозгласил Матвей.

Любопытные артисты, которым номер Матвея был так же неизвестен, как Игнатьеву и Тоне, с приготовленными улыбками столпились вокруг сцены.

Однако показать свою лекцию Матвею не удалось: в зале появилась Лариса. Тоня взглянула на нее из-за плеча Игнатьева и вся сжалась.

Всегда, когда Лариса выходила из равновесия, верхняя тонкая губка ее оттягивалась вверх вслед за вздернутым носом от нижней пухлой, румяной губы, и лицо ее принимало неприятное, брезгливое выражение. Это выражение особенно поразило Тоню теперь, когда на бледных щеках и на лбу Ларисы проступили коричневые, словно лаковые, пятна.

Стрельнув по сторонам быстрым птичьим взлядом, Лариса подошла вплотную к сцене и сказала Матвею глухим, идущим изнутри голосом:

– Ступай домой.

Матвей растерянно смотрел на нее.

– Ступай домой, понял? – повторила она.

В ее заплывающем ненавистью взгляде было что-то такое, чего испугался даже Матвей. Он надел пиджак и, не сказав ни слова, пошел вслед за женой к выходу.

Они молча прошли между скамейками, и только у двери Лариса спросила Матвея:

– Что же ты говорил, что ее здесь не бывает?

На другой день Шурочка застала Матвея возле избы Алевтины Васильевны. Матвей колотил кулаками в дверь и стращал сваху самой отборной руганью. Алевтина Васильевна отвечала из сеней, что ничего не боится и что у нее есть свидетели. Ни о какой репетиции в этот день не могло быть и речи – Матвей был настолько пьян, что не узнал Шурочку.

Следующая репетиция тоже сорвалась. Матвей ни с того ни с сего заночевал в МТС. И Тоня поняла, что живая газета медленно, но верно рассыпается.

Впрочем, несмотря на неудачи, клуб все-таки наполнялся жизнью.

На первую беседу собрались только те, кому явка была обязательна. Беседа строилась на вопросах и ответах. На виду у всех Тоня заглядывала в книги, листала свои старые конспекты, а иногда просто говорила: «Я этого еще не знаю, товарищи», – и смущенно улыбалась, показывая свой остренький зубик. В общем, она вела себя совсем иначе, чем Дима Крутиков, но именно это ее поведение привело к тому, что разговор получился полезным, и она была бы совсем довольна, если бы ее не озадачил дедушка.

Когда все стали расходиться, он подошел к ней и спросил:

– А когда же будет твоя лекция?

– Так вот это и была лекция, – ответила Тоня.

– Разве это лекция! – протянул дедушка, подошел к урне и плюнул.

На вторую беседу народу собралось больше, и среди присутствующих Тоня увидела несколько человек, явка которых была вовсе не обязательна. На задней скамейке она заметила Уткина, и присутствие Уткина навело ее на мысль не просто рассказать о минеральных удобрениях, а показать их пользу на практике.

Первым ухватился за эту идею сметливый Уткин. Тайная мысль его состояла в том, что на таком деле легче всего можно было доказать бессмысленность траты денег на «отраву».

Он согласился взять шефство над «опытным участком», и вскоре ящики, наполненные землей и снабженные табличками, стояли в фойе.

В ящиках прорастала пшеница, а из табличек было видно, в каком ящике почва удобрена, а в каком оставлена без удобрений.

К этому времени были составлены наметки пятилетнего плана развития хозяйства «Волны», и Леня вместе с любителем электрических эффектов Зефировым соорудили стеклянную витрину, на которой изображалась схема земель колхоза и хозяйственные службы, намеченные к постройке по пятилетнему плану.

Под витриной находились пять штепселей, соответствующих годам от 1956 до 1960, и при включении вилки в штепсель освещались новые земли, очищенные от ольшаника и включенные в севооборот, и новые постройки, которые должны быть готовы к этому году.

Особенное удовольствие витрина доставляла дедушке Глечикову. Он назубок изучил схему и экзаменовал девчат: «А ну, что у нас будет к пятьдесят восьмому году?»; То-то и то-то, отвечали девчата. «А вот и не так!»– ликовал дедушка и тыкал вилку в штепсель.

С обязанностями библиотекаря дедушка справлялся хорошо. Никаких записей и карточек он не признавал, но кто и какую взял книгу, когда обязан ее вернуть – помнил удивительно крепко, к должникам ходил в избы и устраивал такие скандалы, что ему, кроме казенных книг, отдавали и свои, – только бы отвязался.

В начале апреля приехал Игнатьев, на этот раз не один. С ним был сухощавый парень в мохнатой кепке, с ФЭДом через плечо. Игнатьев вызвал Леню и познакомил его с парнем, который оказался корреспондентом областной газеты. Парень имел намерение написать про агитколлектив «Волна» статью и сфотографировать наиболее удачные номера.

Пришлось объяснять, что агитколлектив рассыпался.

– Что значит – рассыпался? – спросил Игнатьев сурово. – Как же это вы допустили?

Игнатьеву было очень досадно. Он собирался похвастаться хорошей постановкой культурно-массовой работы в своей зоне и нарочно повез корреспондента в отдаленную, отсталую «Волну».

И вдруг – такая неприятность.

– Я говорил, надо было в «Новый путь» ехать, – заметил корреспондент.

Леня начал оправдываться, ему пришлось кое о чем умалчивать, и объяснения его были сбивчивыми и неясными. В конце концов он совсем запутался и все свалил на Тоню.

Тоню нашли на поле, на участке, отведенном под кукурузу.

– А, товарищ Игнатьев! – весело крикнула Тоня. – Ну как, запомнили, что такое лнзуха?

– Здравствуйте, – сказал Игнатьев, всем своим видом показывая, что шутливый тон на этот раз неуместен. – Почему распался агитколлектив?

– Нет руководителя, – объяснила Тоня.

– Как же так? Был же руководитель – Морозов. Куда он девался?

Тоня промолчала.

– Нехорошо, товарищ Глечикова. Вы – наша опора, представитель интеллигенции на селе, и так халатно относитесь. У меня имеются сведения, что вы и сами отказывались помочь коллективу и ни разу не бывали на репетициях. Нехорошо. А Морозова вы обязаны были уговорить.

– Его нечего уговаривать. Его жена не пускает.

– Что значит – жена не пускает? Тоня промолчала.

– Почему не пускает? – спросил Игнатьев настойчиво.

– Откуда я знаю? Не пускает – и все.

– Значит, надо было с ней побеседовать. Я ее помню. Взбалмошная женщина. Вы не пытались у нее выяснить, в чем дело?

– Не пыталась. – тихо сказала Тоня.

– Она дома сейчас? – Не знаю.

– Садитесь. Давайте к ней съездим.

– Нет… нет… что вы?.. – испугалась Тоня. – Сейчас торф будут возить… Надо разметить… Я не могу…

– Ну что ж. Тогда мы сами…

– Нет, подождите… Вам тоже не надо… – Тоня не знала, что делать. – Вы еще хуже все испортите. Лучше я сама с ней поговорю… Матвей вернется – и поговорю…

– Надо было сразу в «Новый путь» ехать, – повторил корреспондент тоскливо.

– Подождите, мы сейчас выясним, – не сдавался Игнатьев. – А в печати не вредно освещать и недочеты.

– Я на положительный материал командирован.

– Товарищ Игнатьев. – Тоня взяла себя в руки. – Я сегодня же вечером побеседую с Морозовым и его женой. Обещаю вам, что работа наладится.

– Посмотрим. – Игнатьев хлопнул дверцей «газика», и Тоня увидела, что машина помчалась в противоположную от Пенькова сторону.

Вечером Тоня пошла к Морозовым.

Она еще не знала, как будет говорить и какой будет толк от этого разговора. Она даже не думала об этом, потому что боялась думать. Ей было ясно только одно – говорить нужно не с Матвеем, а с Ларисой, говорить спокойно и исключительно о делах общественных.

Чем ближе Тоня подходила к избе Морозовых, тем страшнее ей становилось. Страшной казалась и изба, стоящая боком к дороге, и освещенные окна, страшным показалось и то, что дверь в сени была полуоткрыта – словно хозяева знали, что Тоня придет именно сегодня, и дожидались ее.

Тоня толкнула дверь и вошла в горницу. После первого своего посещения, насмешившего Дарью Семеновну, она ни разу не заходила к Морозовым, и теперь в глаза ей сразу бросилась та самая картинка, изображающая длинную желтую женщину, которая когда-то висела в чистой горенке Ивана Саввича.

Матвей и Дарья Семеновна обедали на кухне. Лариса гладила рубашку Матвея. И Тоня успела отметить, что гладила она иначе, чем Дарья Семеновна, внимательно, ласково, нежно расправляя складки, – видно, гладить рубашку мужа доставляет Ларисе удовольствие.

– Здравствуйте, – сказала Тоня.

Лариса обернулась, верхняя губка ее потянулась вверх, и на круглом лице появилось брезгливо-беспомощное, выражение, словно говорившее: «И долго ты меня будешь мучить?» Но через мгновение она небрежно, как на улице, процедила: «Здрассте», – и губы ее злобно сомкнулись

– Мне необходимо поговорить с вами, – сказала Тоня. Лариса отвернулась и стала гладить. Из кухни вышел Матвей. Дарья Семеновна тоже вышла и, испуганно глядя на Тоню, вытерла перед ней скамейку.

– Я пыталась подружиться с вами, Лариса, – продолжала Тоня, – но вижу, что это невозможно… Можете обвинять меня в чем угодно, как угодно позорить, – я не стану ни оправдываться, ни объясняться, как бы мне ни было тяжело. Я знаю, что ни в чем перед вами не виновата, и этого мне достаточно. Иначе бы я не пришла сюда.

Лариса плюнула на палец, попробовала утюг, и этот ее жест почему-то оскорбил Тоню.

– И я вообще бы первая не пришла к вам, – продолжала она. – Но сегодня приезжал Игнатьев и выговаривал мне за развал драмкружка. Я ответила, что в этом виноват не Матвей, а вы. Почему вы не пускаете в клуб мужа? Драмкружок нужен не мне. Я не участвую в нем, не посещаю репетиций, не знаю даже, что они там делают. Драмкружок нужен колхозу, и как бы вы ко мне ни относились, Лариса, колхоз не виноват.

– Колхоз не виноват?! – вскрикнула вдруг Лариса, стукнув утюгом так, что на рубашку посыпалась зола. – Колхоз не виноват?! – повторила она и, метнувшись к Тоне, схватила ее за волосы. – Я тебе покажу, змея, кто виноват! Я тебе покажу! – приговаривала она, мотая голову Тони из стороны в сторону.

У Ларисы была тяжелая рука доярки. Тоня слышала, как трещат волосы, но боли не чувствовала. Она нагнулась и, не делая ни малейшей попытки сопротивления, старалась только удержаться на ногах.

Матвей подскочил к жене, схватил ее за руки, попытался опустить их, но это ему не удавалось. Наконец Тоня упала на колени, Лариса отпустила ее и, рыдая во весь голос, ушла на кухню.

– Ну что? Доказала? – крикнул ей вслед Матвей.

Побледневшая Тоня поднялась на ноги, подошла к столу и села. Дарья Семеновна, глядя на нее с тем же испуганным выражением, вытерла перед ней клеенку.

– А ты не обижайся, – ухмыльнулся Матвей. – Лучше виться будут.

Тоня попыталась поправить прическу и только теперь, прикасаясь к голове, почувствовала ужасную боль. Она опустила руки и стерла с них налипшие волосы.

– Ой-ой-ой-ой! – рыдала Лариса.

– Я думала, что с вами можно разговаривать, как с человеком… – начала Тоня.

– Молчи, змея! – вскрикнула Лариса.

– Но, оказывается, я ошиблась, – закончила Тоня, старательно сохраняя самообладание.

– А чего с ней говорить, – сказал Матвей. – Надо с хозяином говорить. Захочу – и пойду, ее не спрошусь.

– Только пойди! – рыдала Лариса. – Пойди только!

– И пойду. Подумаешь мне – министр!

– Пойди, пойди. Убью я ее, заразу. Не пеняй тогда, насмерть убью.

– Я тебе убью!

– А вот пойди только!

– До свидания, – сказала Тоня и вышла. На улице, у окон, стояло несколько человек: Уткин, Алевтина Васильевна, еще кто-то. Видно, они слушали, что творилось у Морозовых.

«Все равно», – подумала Тоня и, опустив голову, прошла мимо притихших людей.

А на следующий день Матвей пришел в клуб, и репетиции возобновились.

Представление под названием «Обозрение наших дел» состоялось первого мая. Прошло оно шумно и весело. Все были довольны, не исключая и Ивана Саввича, которому досталось не меньше, чем другим. А когда была объявлена лекция на экономические темы и Матвей в очках, с огромным портфелем, появился на сцене, все покатились со смеху. Повадки его были до того похожи на повадки Димы Крутикова, что супруга Ивана Саввича сразу вспомнила про картошку с яйцами.

Еще давно, в ленинградской филармонии, Тоня слышала, как Ираклий Андроников, читая свои устные рассказы, удивительно точно передает интонацию персонажей и манеру их речи. Но как только Матвей начал говорить, она поняла, что этим редким даром обладает не один Андроников.

– Сейчас я по просьбе аудитории исполню финансовый отчет колхоза «Волна» за прошлый год, – начал Матвей. – Ввиду того, что тема необъятная, а времени у нас мало (в зале засмеялись, потому что именно так говорил Дима), я позволю себе остановиться только на молочке. – И Матвей облизнулся. – Наши девушки получили от каждой коровы на сто литров молока больше, чем в позапрошлом отчетном году; на молочке мы получили девяносто тысяч рублей доходу, и вы помните, как ваш уважаемый председатель возвестил об этой победе на общем собрании, а заведующий фермой товарищ Неделин получил премию. Итак, доход – девяносто тысяч. Теперь подсчитаем расход. За прошлый год коровушки скушали сена и концентратов на шестьдесят восемь тысяч рублей. Наши девушки затратили трудодней возле коров на тридцать семь тысяч рублей. На ремонт фермы ушло у нас двенадцать тысяч рублей. Итого…

Матвей достал из портфеля большие, окованные по углам медью счеты и застукал костяшками.

Итого, получается сто семнадцать тысяч рублей, не считая пастуха, которому мы, как известно, платим тридцать пудов ржи, столько же картошки и полторы тысячи деньгами. Но это – частность. – В зале засмеялись, потому что так любил говорить Дима. – Получается, что под выдающимся руководством заведующего фермой товарища Неделина мы достигли на одном молочке, – он постукал на счетах, – двадцать семь тысяч рублей убытку… Это не считая пастуха и премии товарища Неделина.

Зрители смеялись. Раньше, на отчетном собрании, бухгалтер докладывал о животноводстве вообще, и у него выходило, что колхоз получил доход, правда небольшой, но все-таки доход. А Матвей выделил внутри животноводства самый отстающий участок и показал, как хозяйствовали на этом участке.

Тоня слушала и радовалась. Все-таки клубная работа приносит пользу. Даже Матвей меняется на глазах, становится другим человеком. Еще месяц, два – и он станет настоящим ценным работником. Зефиров примеряется делать турник и брусья, а старик Уткин вечерами прибегает дежурить возле ящиков с пшеницей, чтобы кто-нибудь не ткнул в землю окурка.

Когда живая газета кончилась, Тоня влилась в толпу оживленных людей и, впервые за все время ощущая себя необходимой частью этого живого потока, пошла к выходу.

Возле самых дверей к ней протиснулся Леня и схватил ее за руку.

– Обожди здесь, – сказал он.

– Что случилось?

– Ничего не случилось, а обожди. Не выходи пока. Недоумевая, Тоня посмотрела на его встревоженное лицо, на бледные дрожащие губы. Он крепко держал ее за руку и прислушивался к смутному шуму, который доносился с улицы. Народу в зале становилось меньше, шум стал явственней. Среди беспокойного говора послышался голос Матвея: «Пустите ее!.. Я сам… Пустите…» И вдруг раздался пронзительный голос Ларисы:

– Все равно не уйдет она от меня! Не уйдет, змея! Шум голосов постепенно затих: видимо, Ларису повели домой.

– Теперь иди, – сказал Леня. – А все ж таки, давай-ка я тебя до дверей провожу.

Когда Тоня ложилась спать, от светлого чувства, охватившего ее в клубе, не было и следа…

Глава семнадцатая
О том, как Лариса пригласила Тоню в гости

Прошло дней десять.

Утром Дарья Семеновна собиралась на ферму. Лариса сидела за столом у недопитой чашки.

– Ты бы хоть прибралась, чем сидеть так-то, – сказала Дарья Семеновна.

– Всего не уделаешь, – отвечала Лариса.

Дарья Семеновна поглядела на нее в зеркало, едва заметно покачала головой.

Полгода назад совсем не то было. Не прошло и трех дней после свадьбы, а избу не узнать стало. И в сенях, и в горнице, и на кухне – всюду аккуратно и чисто. Постель была застлана гладко, без единой морщинки, из-под одеяла свисали зубчатые, ручной работы кружева, тугие подушки лежали друг на друге, словно надутые. Каждая табуретка поняла свое место. На комоде, справа от зеркала – пузырек и слева от зеркала – пузырек. На стене, справа от зеркала – картинка и слева от зеркала – картинка. Не дай бог передвинуть что-нибудь: Лариса сразу подойдет и поставит, как надо. Посуда была вся перемыта и начищена, каждая чашечка на столе улыбалась.

Дарья Семеновна подалась на задний план и только глядела из угла, как молодая хозяйка, подоткнув юбку и широко расставляя сильные ладные ноги, скоблила полы; видно, давно она сплановала, каким должно быть ее семейное гнездышко, видно, не терпелось слепить его…

А когда забредал еще не вышедший из свадебного штопора Тятюшкин, чтобы еще раз «проздравить» молодых и угоститься брагой, Лариса кричала:

– У нас свадьба кончилась. Свою, серебряную, собирай. Ноги вытирай, ноги!

В горнице полагалось ходить только по половикам. Даже Дарья Семеновна маршировала на кухню как солдат: сперва прямо по циновке, а потом левое плечо вперед – и в дверь. Только Матвей петлял по горнице как хотел. И когда он появлялся, Лариса украдкой глядела на его лицо, стараясь угадать, все ли хорошо, все ли ему нравится; все ли по душе.

Теперь совсем не то. Подолгу стоят на кухне грязные миски, и кошка ходит по столу, проверяет, что недоедено. Постель целыми днями открыта, разобрана. Правда, иногда Лариса с какой-то злостью набрасывалась на работу, начинала мыть полы, стирать, прибираться. Но такие приступы становились все реже и реже. Обыкновенно она садилась вот так, как сейчас, у стола и глядела на пустое место.

Но у Дарьи Семеновны не хватало духу попрекнуть невестку. Во всем виноват Матвей. Приходит с работы хмурый, на мать не глядит, а с женой и вовсе перестал разговаривать, словно ее нет в избе. Началось это еще с того времени, когда представляли в клубе. Воротился он в тот вечер домой, стукнул Ларису по лицу и перестал разговаривать – как отрезал. И Лариса горда: молча относила синяк, молча ставит перед Матвеем щи, когда он садится за стол, молча кладет возле постели его чистую рубашку…

– Я пошла, – сказала Дарья Семеновна.

– Когда воротитесь, мама? – глухо спросила Лариса.

– Часа в два. А что?

– Да так. Идите.

Дарья Семеновна вышла на улицу, увидела Алевтину Васильевну и прошла мимо, будто не заметив ее. И так дома худо, а тут еще эта притворщица повадилась ходить. Сидит, ноет, только тоску наводит.

Алевтина Васильевна проводила Дарью Семеновну глазами и пошла к Ларисе. Она плотно притворила дверь, встала у порога и вынула ноги из просторных валенок.

– Доброе утро, касатка, – проговорила она. – Есть кто?

– Никого нету, – отвечала Лариса, по-прежнему глядя на пустое место. – Принесла?

– Ох, уж и не знаю, как сказать… И чего это ты затеяла – ума не приложу… Опомнись, касатка! Мало ли чего бывает… Опомнись…

– Ладно тебе. Принесла?

Алевтина Васильевна сняла полушубок, уложила на лавке, спустила на шею платок и прибрала свои жидкие, потные волосы.

– Так я что? Я принесла, принесла. Разве я тебя ослушаюсь…

Она неслышно подошла к столу в полосатых шерстяных чулках, ссутулилась, полезла за пазуху и достала грязную, связанную узлом тряпицу.

Лариса заметно побледнела, когда развязывала узелок. В тряпице лежал маленький треугольный пакетик из прозрачной бумаги.

– Куда сыпать – в чай, что ли?

– Куда ни засыплешь, милая, все беда. Хоть в чай, хоть в молоко… Ох, видно, не дело ты задумала, касатка, не дело…

Лариса посмотрела на Алевтину Васильевну, сомкнув губы.

– Я до последней точки дошла, – сказала она со странным спокойствием, – Понимаешь ты меня? До последнего края. Позвала ее?

– Ой, батюшки, грех-то какой!..

– Позвала?

– Как не позвать? Все сделала, как ты наказывала. Подхожу сейчас к ней – она на тебя обижается: «Никакого, говорит, сладу с Ларисой… Какие коровы ее, какие Дарьи Семеновны, – все перепуталось». «А ты, говорю, ступай проведай ее, побеседуй добром. Она, говорю, сама с тобой помириться хочет, только совестно ей на людях. Зашла бы, говорю, к ней»… Тонька прямо загорелась вся. «Ладно, говорит, через часок обязательно забегу»… Видишь, все тебе исполнила. Другая бы разве пошла? А я в худых валенках этакую даль бегала.

Лариса достала из комода цветастый полушалок и бросила на скамью.

– На, бери, – сказала она равнодушно.

– Да ты что! Он не меньше сотни стоит.

– Ну и бери.

– Да куда он мне, старухе! Может, сама накроешься к празднику.

– С моим мужиком в красном платке не гулять. Бери.

– Ах ты, матушка, чистая душа!.. – говорила Алевтина Васильевна, разглядывая на свету полушалок. – Одна ты меня понимаешь, касатка… У меня, кроме телки, и живой души нету. Из последних сил выбиваюсь, и никому дела нет. На колхоз работать надо, на базар ездить надо. А на базар поедешь – ничего не выручишь. В избе ни денег, ничего нету. Бывало, другой раз с посиделок выручала на хлеб-соль, да эта змея, Тонька, всю деревню отвадила не знаю теперь, с чего жить:.. Такая хитрющая эта Тонька, прямо спасенья нет. Ты только погляди, как она твоего приваживает…

– Ладно, иди, Алевтина Васильевна.

– Она будто и не глядит на него, будто и не разговаривает, а сама возле него то так, то этак, то вполоборота. Понимает, чем мужика распалить. Господи, раньше хоть бога боялись, а теперь – никого. Вон она, никак сама идет. – И Алевтина Васильевна стала торопливо запихивать полушалок в кошелку.

Уже слышно было, как на крыльце Тоня топала ботиками, сбивала грязь. Затем скрипучие шаги раздались в сенях, в дверь постучали, и румяная с утреннего морозца Тоня вошла в горницу.

– Здравствуйте, – сказала она робко.

Лариса медленно осмотрела ее с головы до ног и ничего не ответила.

Тоня вопросительно посмотрела на Алевтину Васильевну.

– Здравствуй, здравствуй, касатка, – торопливо заговорила старуха. – Скидай пальтишко-то, погрейся. Небось застыла?

– Замерзла немного, – проговорила Тоня, косясь на Парису. – Уже весна, а по утрам почему-то очень холодно.

– Скидай пальтишко, не бойся. Лариса, ну чего же ты? К тебе ведь гости.

– Раздевайтесь, – сказала Лариса. – Извините, что не прибрано.

– Ну вот, давно бы так, – хлопотала Алевтина Васильевна. – А то как сойдутся, так и глядят в разные стороны. Ой ты, батюшки, какое на ней платьице! Глянь-ка, Лариса!

– Хорошее платье, – сказала Лариса.

– А ну, покажись. Кто же это тебе сшил?

– Сама, – проговорила Тоня с гордой улыбкой, медленно повернулась на каблучке, раздувая юбку. – Ничего, правда?

– Прямо краля. Нигде не ведет, не тянет. Ну мастерица!..

– Боюсь, не полиняло бы.

– Не полиняет. Я из такого ситчика себе кофту шила, Ну была кофта! Надо бы лучше, да некуда. До тряпочки сносилась, а не полиняла.

Пока шел разговор, Лариса принесла самовар, расставила на столе чашки, сахар, хлеб. Ей почему-то казалось, что все получается само собой; булка нарезалась ровными дольками, чашки подставлялись под кран горячего самовара, витая струя била в чашку с клокочущим, вкрадчивым звуком крутого кипятка… И долго потом, в течение многих месяцев, Лариса не могла слышать этого звука без содрогания.

– Садитесь, – сказала она, крепко охватив обеими руками спинку стула.

– Что с вами? – спросила Тоня. – Вы больны? Отчего вы такая бледная?

– Будто не знаешь с чего, – ответила Лариса,

– Ах, да! Когда ждете?

– В июле, если ничего не случится. Тоня села за стол.

– Ну ладно, я пойду пока, – заговорила Алевтина Васильевна, накидывая платок. – У меня изба не замкнута и телок непоеный…

– Нет, ты посиди, – остановила ее Лариса. – Ты посиди… Тебе тоже налито.

– Вы даже не знаете, Лариса, как я рада, что мы встретились, – сказала Тоня. Она коснулась губами кружки, но чай был еще слишком горяч. – Вы не думайте, я совсем не сержусь на вас. Что было, то прошло, правда, Алевтина Васильевна? И я верю, что все наши недоразумения развеются, если мы поговорим по-дружески. Правда?

– Коли горячо, пей с блюдца, – сказала Лариса.

– Вы булочку возьмите, – предложила Алевтина Васильевна. – Булочка-то мяконькая, как душа.

– Вы думаете, я не понимаю, что вам тяжело? – продолжала Тоня. – Очень даже хорошо понимаю. Я бы сама не знаю что сделала, если бы любила и мне мешали любить. Но все, что происходит между нами, основано на пустом недоразумении, и почему-то нам обеим приходится страдать от этого. – Тоня чувствовала, что слова ее звучат неискренне и фальшиво. Она стыдилась этого, но понимала, что искренне говорить с Ларисой не сможет. – Кроме того, наши отношения отражаются на производстве, – продолжала она. – Всем известно, что вы были одной из лучших доярок, а теперь надой у ваших коров ниже, чем у других. Я сама это проверила. А почему? Потому что вы часто передоверяете коров Дарье Семеновне. Я сама видала: она им корм задает, а иногда она и доит. Так нельзя. Вам лучше моего известно, что коровы любят одну хозяйку. Если вам трудно, давайте посоветуемся, как…

– Да пей же ты, пей! Не мучай! – закричала Лариса, вскакивая со стула.

Лицо у нее было белое как бумага. Темные глаза стали еще темней.

– Что ты! Опомнись! – зашептала Алевтина Васильевна, дергая ее за рукав.

Лариса до крови закусила губу и схватилась за стул. Видно было, что она собирает всю свою волю, чтобы прийти в себя. Но голова у нее кружилась. Она оглянулась в разные стороны, отыскивая глазами кровать, наконец увидела ее, сделала два пьяных шага и грохнулась на пол.

– Ну, я пойду, – бормотала Алевтина Васильевна. – Вовсе засиделась. У меня телок не поен, а я тут чаи гоняю…

– Куда вы?! – крикнула Тоня. – Видите, с человеком плохо. Помогите поднять ее… Помогите же!

Тяжелое тело Ларисы уложили на кровать. Тоня расстегнула ей блузку, натерла виски духами; потом стала нащупывать пульс, но Лариса очнулась и отдернула руку.

– Уходи, – еле слышно проговорила она, едва шевеля белыми губами.

– Никак Матвей идет… – растерянно запела Алевтина Васильевна. – Вот, слава тебе господи, вот хорошо-то!..

Дверь отворилась, и вошел Матвей.

– А у нас гостей полна изба, – оказал он весело, бросая на лавку черные рукавицы. – Ты, Алевтина Васильевна, тут чаек попиваешь, не знаешь ничего, а люди говорят, что под самую троицу, слышь, на землю огненный дождь падет. И погорят вое люди, и старый и малый, и дыма не останется.

– В прошлом году этак тоже болтали, – ответила Алевтина Васильевна, – а и не было ничего.