355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Сергей Залыгин » Экологический роман » Текст книги (страница 1)
Экологический роман
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 19:57

Текст книги "Экологический роман"


Автор книги: Сергей Залыгин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Залыгин Сергей
Экологический роман

Сергей Залыгин

Экологический роман

Герой этого романа гидролог Голубев, имя-отчество – Николай Петрович.Его биография известна автору больше и лучше, чем собственная.Читатель спросит: может ли быть такое? Вполне!

Вполне, потому что в собственной биографии невозможно избавиться от"зачем?", "почему?", "для чего?" и "когда?", потому что мое "я" и моябиография – далеко не одно и то же, и я не знаю, как их соединить, какразъединить! Но в биографии несобственной подобное соединение-отчуждение не только возможно, оно неизбежно. Это подлинно авторская работа.

Николай Петрович Голубев (в последующем тексте Голубев) родился всемье врача и учительницы в Новониколаевске (ныне Новосибирск) в1913 году, но тут же необходимо заметить, что среди ограничений, которыекаждый автор, приступая к работе, обязан поставить перед собой, а затемстрого их соблюдать, есть и такое: не вдаваться в происхождение своего героя.Займись автор происхождением своего героя, ему пришлось бы написать ещеодин (не экологический) роман. Нынче Н. П. Голубеву уже восемьдесят, астоль продолжительный срок каждому за глаза, тем более если учесть, чтосредняя продолжительность жизни мужчины в бывшем СССР составлялашестьдесят четыре целых и восемь десятых года. (В Российской Федерацииона заметно меньше, хотя точной статистики нет. Нам нынче не до статистики, тем более точной.) Для справки: в Японии – семьдесят шесть лет.

Однако Н. П. Голубев привлек внимание автора вовсе не своим долголетием, а прежде всего тем, что в судьбе и профессии Н. П. Голубева оказалосьмножество совпадений с его собственной авторской судьбой, прежде всегоэто относится к проблемам экологии.

Сегодня все знают, что такое экология, но лет семьдесят восемьдесяттому назад этим понятием пользовались лишь немногие ученые, и то в узкомсмысле, понимая под этим термином раздел биологии, изучающий взаимоотношение животных или растений между собой и с окружающей их средой (Геккель, 1866).

Далеко не сразу наука поняла, что слово это говорит о судьбе человечества – быть ему или уже не быть в ближайшем, XXI веке, поскольку всеживотные и все растения зависят нынче не друг от друга, но от одного-единственного животного – человека, "субъекта своей собственной общественно-исторической деятельности и культуры", что только ему "присущестремление к освобождению от пут эмпирического существования". Спорунет – какому из одушевленных предметов могут нравиться путы? Ну а еслипуты – это и природа? Значит, долой природу?

Разумеется, автор не возлагает эту проблему на своего героя, такого герояприрода не создала, такого рода геройство каждую минуту может обернутьсяантигеройством, фарсом – человек не способен провести жизнь только вэтой проблеме, он проводит ее в заботах о собственном здоровье и благополучии дня сегодняшнего. Поэтому единственно на что решился автор этопоразмыслить над существованием человека, которого он не может назвать

ни героем, ни антигероем, для которого такого рода геройство все ещеневозможно, но и антигеройство уже чуждо.

Ординарная история – не во всем бытовая, но и не социологическая, безобобщений, и автор надеется, что и без нравоучений. История не до концаиндивидуальная, но все еще далеко не общественная. История межеумочная,а в этом смысле типичная.

Когда Голубеву стукнуло шесть лет, почти семь, он заинтересовался -откуда взялись люди на Земле? Самые первые мама, папа и детки – откуда?

Родители, интеллигентные, неверующие люди, не смогли ответить мальчику, и мальчик был потрясен: "Как? Люди взрослые и умные не знают, от-куда они взялись на свете? Какой ужас!" Более того, ни мама, ни папа необъяснили сыну: почему у мамы дети бывают, у папы – не бывают? Наверное,было бы интереснее, если бы в семье были и мамины и папины дети?

Подозревая и маму и папу в скрытности, мальчик Голубев стал искатьоткровенного собеседника. Долго искать не пришлось: в коммунальнойквартире проживала одинокая, очень честная женщина Аграфена. Онаработала сторожихой на складе бумаги, и соседи не раз просили ее за деньги,за хлебную пайку, за халатик, которым еще можно попользоваться месяц-другой, принести одну-другую школьную тетрадь в клеточку или в косуюлинейку, стопку писчей, газетной или оберточной бумаги, но Аграфенакрестилась: "Нечистая сила не попутает! Не попутает нечистая сила!" – иморщинистое беззубое лицо ее бледнело. Она-то не таясь и объясниламальчику, каким образом Бог за семь дней создал Землю, потом поселил наЗемле Адама и Еву, Адам и Ева согрешили между собой определеннымобразом, из их греха и произошел род человеческий.

Казалось бы, все должно было встать на свои места, но не встало: Голубев не поверил Аграфене, но одновременно убедился, во-первых, в неискренности родителей, во-вторых, в том, что жизнь очень глупа, если сама не знает, когда, как и зачем она явилась на Землю. Надо бы кончать с этой злойнасмешкой, и маленький Голубев решил утопиться. Незадолго до тогоутопился, бросившись с моста, хромой студент-пьяница, избитый сначалабелыми, потом красными по подозрению в дезертирстве, вот Голубев и решилпоследовать его примеру и сказал маме, что пошел играть к Димке (Димкажил рядом, в том же доме, где еще недавно жил студент), а сам улизнулна мост.

Там шла текущая жизнь: под духовой оркестр на мост ступили белые (аможет быть, и красные?) солдаты, как только ступили, музыка прекратилась,и солдаты пошли толпой, с любопытством заглядывая в телеги, в которых подвое, по трое везли много раненых и не так уж много мертвых. Наверное,пешие хотели встретить знакомые лица среди тех и других. Вслед за темвооруженный конвой провел через мост серых людей ("Может быть, нарасстрел?" – позавидовал мальчик Голубев), две нищие старушки (беженки,снова догадался Голубев) проковыляли в разные стороны, на середине мостаперекрестив одна другую. Потом появились босые, с исцарапанными ногамии щеками мальчишки – человек пять. Они подошли к Голубеву и спросили:

– Деньги – есть? Голубев ответил – денег нет.

– Чо делаешь?

– Стою... – ответил Голубев.

– Хочешь – бросим тебя в речку?

Голубев не успел ответить "хочу!", кто-то из мальчишек свистнул, и всеони кинулись бежать.

Жизнь людей на мосту, понял Голубев, была настолько отвратительна,страшна, настолько необъяснимо глупа, что ничего другого действительно неоставалось как только расстаться с нею. Голубев прижался к перилам мостаи стал размышлять, что лучше: протиснуться между металлическими стояками перил или перелезть через перила и прыгнуть вниз? Но тут, размышляя,он увидел, как течет река.

Он и раньше видел эту и другие реки, и раньше знал, что они текут, нотут он впервые увидел речное течение. Это была большая-большая струя, быстрая, на какую-то глубину прозрачная, а еще глубже – темная, уженочная, без дневного света. Подтекая под мост, река пенилась вокруг егополукруглой опоры. Минуя препятствие легко, играя по пути, она журчалапри этом и еще чуть меняла свой цвет, а в огромной струе возникалиотдельные струи потемнее, посветлее, помедленнее, побыстрее, а в этих уженебольших струях несомненно были и другие, еще меньшие струйки, но ничто не мешало всем струям сколько их было быть одной рекой, быть в одномтечении, в одних берегах, в одном стремлении вечно струиться откуда-то икуда-то... Голубев не знал, откуда – куда, но понял, что об этом можно узнать, что в этом не будет секрета, что нет в этом и глупости, и побежал домой к маме и к папе, чтобы узнать у них – откуда? куда? почему течет река?Еще он чувствовал, что этот вопрос может помирить его и с папой и с мамой – они на вопрос ответят, а он их простит, и можно будет жить дальше.Не то чтобы как ни в чем не бывало, но и не так уж плохо жить.

Папа и мама поругали сына за то, что он где-то долго бегал, но на еговопрос ответили: река течет в Карское море.

Голубев никогда не видел морей, но знал, что это такое, и ответ егоудовлетворил. В целом. Оставались, правда, вопросы по частностям:

– Почему реки текут? В море?

– Потому что море ниже земли, а вода всегда течет туда, где ниже.

– А куда вода девается из морей?

– Вода из морей испаряется. Становится паром, поднимается в небо, ав небе становится облаками и дождевыми тучами.

– А из дождевых туч дождик идет на землю! – самостоятельно догадался Голубев.

– Совершенно верно! – подтвердил папа. – Молодец!

– А дождик снова течет в реку. По земле! – еще догадывался Голубев,и мама подтвердила догадку, и Голубев был восхищен своим собственнымумом и тем счастьем, которым оказалось его примирение с родителями.

Правда, до полного примирения оставался еще один шаг:

– Откуда взялись люди на Земле? Самые первые?

– От обезьяны! – не задумываясь ответила мама.

– Ну, это еще не доказано, – пожал плечами папа.

– Доказано! – воскликнула мама. – Чарлз Дарвин! – воскликнула она.

– Это догадка. На самом же деле не доказано! – стоял на своем папа.

– От обезьяны! – еще решительнее подтвердила мама. – И пожалуйста,не морочь мальчику голову.

– От шимпанзе, – в конце концов согласился папа с мамой. – Ну, я пойду покурю... – И пошел на кухню.

– Ох и упрямый же человек твой папа! – вздохнула мама. – В жизни невстречала такого же упрямого!

Нет, счастье примирения не достигало той бездумной высоты, которойоно должно было достигнуть, и Голубеву надо было думать еще, и вот ондодумался, что произошел не только от папы и мамы, но и от чего-то еще (онне знал, что "еще" – это природа), но то, что час назад его жизнь спасла река, что река породила его еще раз, – это он понимал.

Конечно, он не сможет забыть ту безумную жизнь, в которой оказался,прибежав на мост, – не забудет он раненых и мертвых в скрипучих медленныхтелегах, не забудет колонну заключенных, которая шла по этому мосту (нарасстрел?), не забудет мальчишек, которые, будто угадав его намерения,захотели сбросить его в реку, и двух старушек-беженок, перекрестивших однадругую на середине моста, тоже не забудет, но одно дело – не забываяпомнить, другое – знать, кому ты обязан своею жизнью. Река, которую онназначил собственной погибелью, спасла его не только от себя самой, но иот всего того, что он увидел на мосту через реку.

Больше того, ему догадывалось, что и папа и мама – живые, а не мертвые,не раненные и не расстрелянные, не совсем, но все-таки сытые, одетые иобутые, с трудом, но все равно понимающие не только друг друга, но и своегосына, – тоже обязаны какому-то существующему в этом мире движению,подобному движению реки. Они сами об этом могли и не знать, но их

маленький сын знал. С сегодняшнего дня. Конечно, сын был удивлен: онодин оказался умнее, чем мама и папа вместе?!

Окончив школу в Москве, куда переехали его родители, Голубев безколебаний выбрал специальность: география! К тому времени Голубев чувствовал себя человеком еще не окончательно сложившимся, но уже природным, география же, наука природная, как и сама природа, беспредельна, выбрав ее, сразу же надо было сделать выбор в ней. Но и тут колебаний не было – гидрология! По сути дела, Голубев уже в шесть лет стал гидрологом, но то чисто эмпирически, окончив же школу, он подходил к вопросу еще и теоретически.

Ну как же: две трети всей поверхности земного шара, чуть больше, этоне суша, а воды, так что планету Земля правильнее было бы назвать планетойВода. Да и жизнь сначала зародилась в воде, а потом уж вышла на сушу, ичеловек на суше – пришелец, не потому ли он так агрессивен по отношениюк суше, пришельцы всегда агрессивны.

Географию в школе преподавал Голубеву Порфирий Алексеевич Казанский (Порфиша), он приносил в класс карты – физические, политические,геологические, климатические, этнографические, всякие другие, – он вывешивал их рядом с классной доской, и они висели там подолгу месяц,больше, – и смена карт, появление новой вместо уже приглядевшейся былособытием. Конечно, некоторые ученики, особенно девчонки, эти картыпочти не замечали, другие замечали время от времени, перед тем какПорфиша объявлял конкурс – это когда один ученик задавал по картевопросы другому, а тот должен был отвечать, стоя к карте спиной: "На какойреке стоит город Касимов?", "Столица какой страны расположена ближевсего к столице Бельгии?", "Три города на букву "О" во Франции?". Голубевзапоминал карты легко и радостно, как стихи Пушкина. К тому же у него быларазвита зрительная память. Однажды Порфиша вывесил гидрографическуюкарту – океаны, моря, проливы, а на суше все более или менее значительныереки с притоками первого, второго и даже третьего порядка. Голубевубедился, что вся суша пронизана реками (в Советском Союзе их длина -три миллиона километров, это при том, что длина экватора – 40,076 километра, какова длина всех рек земного шара, Порфиша и тот не знал). Рекибыли везде-везде, кроме Антарктиды – в областях сплошного обледенениярек не бывает.

Глядя на гидрографическую карту – голубые жилки по желтоватымматерикам, – Голубев не то чтобы догадался, он откуда-то вспомнил, что насуше существует два непрерывных движения – движение жизни и течениерек, и не может быть, чтобы между тем и другим не было чего-то общего,пусть и не очевидной, но тайной связи.

По сути дела, не имея выбора, Голубев был свободнее тех, кто этот выбор имел, – тех студентов-гидрологов, тех доцентов и профессоров, которыевыбирали специальность с трудом, так и не зная, почему се выбрали.

Но люди никогда не прощают тех, кто обладает недоступной им свободой выбора, должно быть, поэтому студенческие годы Голубев провел в некойне очень строгой, а все-таки изоляции, поэтому он с нетерпением ожидалокончания университетского курса, ждал – когда же наконец он перестанетбыть студентом-гидрологом и станет гидрологом?

К тому же студенческие годы (1933 – 1939) были связаны с обстоятельствами, в силу которых ему пришлось жить и с родителями, и с сибирскимиих родственниками, учиться в двух университетах – Московском и Томском,но это опять-таки вопрос семейного происхождения, который минует автор.Автору дай Бог управиться с теми событиями длинной-длинной жизни своегогероя, которые этот герой называл собственной экологической жизнью.

Рекою Голубева стала Обь, створ Ангальского мыса в устье Оби, створ,точно совпадающий с Северным Полярным кругом.

В прошлом веке по Нижней Оби проплыл ученый из обрусевшихнемцев Александр Федорович Миддендорф (1815 – 1894) – и написал, что по красоте своей, по величию, по спокойствию природы и небесному ее свечению он ничего подобного не видел.

Вот и Голубев тоже не видел: с правого берега Ангальский мыс (103 метранад средним уровнем реки), с левого зеленая пойма, потом синий лес, потомбезлесная каменная гряда Полярного Урала – темный камень, белый снег,вершины Ра-из и Пай-ер (1499 метров над уровнем моря, это огромная высотадля тундры, больше, чем Эверест для Гималаев), – где все это еще увидишь?

Слово "створ" по Толковому словарю Владимира Даля: створ двух вех,прямое направление от глаза, чтобы веха веху крыла. "В Севастопольскуюбухту входят по створу двух маяков, поставленных за бухтой" (1882).

По Словарю русского языка: место, направление в речном русле, гдепроводятся наблюдения над водным режимом реки (1984). (Но это уже нетолько створ, но и гидроствор.)

Голубев полагал определение Даля более точным, более зримым (о такомпонятии, как "створ", надо и говорить зримо), к Далю он сам добавлял, чтоствор – это ограниченная по протяженности вертикальная плоскость междудвумя вехами, иначе – плоскость, ограниченная на местности двумя вертикалями, или расстояние между вехами.

Совпадение гидроствора Ангальский мыс и Северного Полярного кругавсегда было для Голубева неким таинством, к которому он никогда не хотелбы привыкнуть. Происходило же это совпадение чуть ниже впадения в Обьс правого ее берега тихой тундровой, почти неподвижной речки Полуй, наПолуе тут же неподалеку стоял город Салехард, "Город-мыс", бывшийОбдорск, основанный казаками в 1593 году, когда-то знаменитый в Азии иЕвропе пушными ярмарками.

Полярный круг сам по себе был безлик, молчалив, ничем не отмечен,ничем себя не выдавал, 66+ 33' северной широты и только, Обь (шесть -восемь километров в среднюю воду, до двадцати в половодье, максимальнаяглубина тридцать пять метров), пересекая Круг, тоже ничем не выдавала его.Люди ханты, манси, ненцы, зыряне, позже и русские – обитали здесьвеками, ничего о Круге не зная, но его присутствие выдавал Ангальскийгидроствор и водомерный пост, поскольку все знали, что это и есть Полярный круг.

Гидроствор был отмечен высоченными вехами на вершине Ангальского,а пост – сваями водомерного поста. Тут же вблизи поста на каменистомберегу, сразу под обрывом мыса, построены были две избушки и два сарая.В одной, ладной избе много-много лет жил старый водомерщик-зырянин(по-нынешнему коми) дядя Матвей с женой, в другой даже не избе, а избенке обитали рабочие – то один, то двое, в одном сарае была конюшня, в другом помещались лодки и рыболовная снасть.

Уровень воды замерялся по сваям поста три, в половодье четыре раза всутки, по телефону замеры передавались на гидрометстанцию Салехард.

Базовая гидростанция Салехард имела множество водомерных постов иметеопунктов – на север по всему полуострову Ямал ("Край земли"), этокилометров шестьсот, на юг столько же, на восток до рек Таз и Пур.Знаменитые реки: там когда-то возникла независимая, пушной торговлиреспублика Мангазея. Царь Грозный закрыл ее за беспошлинную торговлюс Европой, она еще долго не подчинялась царскому указу, когда же мангазейцы все-таки покинули острог, в нем – свидетельствовали современники -в несметном количестве расплодились соболи.

Полярный мир заметен и виден как никакой другой, заметен весь, потому что в нем, в его пространстве, не так уж много всего.

Облик на чем-то сосредоточенного человека говорит о человеке несравненно больше, чем когда он не знает, о чем он думает. Так же и севернаяприрода: в ней немного предметов, краски ее глубже, но их тоже меньше,здесь меньше меняется погода и циклоны и антициклоны обходятся бездурных капризов. Здесь меньше нужна теория вероятностей, а значит,

присутствует наибольшая сосредоточенность. Здесь и пространство перестаетбыть понятием, оно предстает в своей реальности, в той абсолютности, безкоторой (по Ньютону) нет бытия и которая не зависит от каких-либопроцессов. Время здесь менее изменчиво, свет дня и тьма ночи режеперемежаются между собой, а солнце здесь неторопливо, у него меньшевосходов и закатов, больше свободного времени, у предметов же на земле -больше значения. Озеро ли какое не совсем обычных, не круглых, как всекарстовые озера, очертаний, лиственница одинокая, холмик небольшой -все заметно и все приобретает значение земного ориентира.

Тем более – люди. Люди на Севере считают, что все они знакомы между собой, потому что они – люди и потому что их немного в этом пространстве.

Показалась в тундре встречная оленья упряжка, поговорили минутыоленщики о новостях, о погоде, и теперь они близкие знакомцы на всю жизнь.

А то встретится в тундре ненец и спросит Голубева:

– Ты Серегу Климишева знаешь?

– Серегу Климишева – знаю! В Салехарде около базара живет.

– Передай Сереге Климишеву складень. Прошлый год Серега в моемчуме ночевал – складень забыл.

С инспекторским барометром Голубев на лодках и катерах летом, наоленях и собаках зимой, на местных самолетиках летом и зимой мотался изпункта в пункт главной гидрометстанции Салехард, приобщаясь к инойжизни, к неизвестной ему природе. Приобщение же к природе – любой -было для него делом непререкаемым, духовной его потребностью.

Ну а что значило взять расход реки Оби? Определить, сколько кубических метров в секунду несет Обь через поперечное сечение Ангальскогогидроствора? С точностью 2-3 процента?

По вехам веерного створа, расположенного на вершине мыса, нужноопределиться и поставить катер "Таран" на точку очередной вертикали,измерить ее глубину Н, а затем на глубинах ноль, то есть на поверхностиреки, на 0,2Н, 0,4Н, 0,6Н и 0,9Н (донная глубина) вертушкой измеритьскорость течения (гидрометрическую вертушку изобрел Леонардо да Винчи).Затем арифметика: определяется средняя скорость течения на вертикали иумножается на ближайшую к вертикали часть поперечного сечения створа вметрах квадратных ("поперечное" часто заменяется словом "живое" сечение).

Так по всем вертикалям, и вот он – расход в кубометрах в секунду,среднесуточный, среднегодовой, среднемноголетний сток в кубических километрах, а также стоки минимальные, максимальные, и с любым процентом вероятности. Если у проектировщика имеются данные наблюдений за тридцать лет, он, пользуясь теорией вероятностей, может вычислить максимальный секундный расход повторяемостью раз в десять тысяч лет. Раз в сто тысяч лет.

Голубев, когда брал расход по всем вертикалям – в малую воду их былодо двадцати, в разлив сорок и больше, – слушал течение Оби, всматривалсяв ее коричневую мглу и зримо представлял себе бассейн, с которого вода текла через створ Ангальского мыса. Бассейн составляли: Горный Алтай, Китай(точнее, Синцзян), Кулундинская степь, Барабинские болота, урманы, тундра, восточные склоны Урала на всем его протяжении – всего 3 миллионаквадратных километров (Западная Европа – 3 миллиона 666 тысяч), и все этопротекало через створ Ангальского.

По замыслу природы, догадывался Голубев, человек должен был воплотить в себе самом весь кодекс ее законов, тем более что в кодексе этом не было ничего лишнего, ничего иррационального. Если же от замысла не остаетсяничего, значит, действительность оборачивается хаосом. И так оно и было -хаос разрушал природу вещей: шла война, вторая мировая.

Гидрометстанция Салехард тоже работала на войну.

Осенью дядя Матвей ошибся: по Оби плыла снежница (нерастаявшийснег), он же дал сводку – идет сало (первые льдинки). И что же? И через тричаса из Москвы запрос: подтвердить, что идет сало! Если ошибка – наказатьвиновного!

Дядя Матвей был в отчаянии. Штрафной батальон ему не грозил -возраст не тот, – но за всю жизнь водомерщика не было у него такихпромашек, а вот во время войны...

– Стыдно людям в глаза глядеть! – твердил дядя Матвей. – И откудова,ей-богу, было взяться этакой стыдобушке?

Дядя Матвей и в избе сидел теперь не снимая шапки, надвигал ее на лоб,на глаза, чтобы никого не видеть, чтобы никто не видел его с удрученнымиглазами.

Голубев же радовался: случай убеждал его в несомненной ответственности их работы. Бассейн Нижней Оби и Карское море – это кухня погоды,без сводок же гидрометстанции Салехард не обходился ни штаб Северноговоенно-морского флота, ни сухопутные войска Северного фронта.

Так бы он, Голубев, и жил здесь в сознании своей необходимости дляВеликой Отечественной, если бы некоторые события этого сознания неразрушали.

Глава перваяЗОЛОТАЯ РЫБКА

Обь стала.

Зимние дни легко уступали себя полярной ночи, сияниям Севера,удивительному их беззвучию, когда небо полыхает яркими красками, азвука – ни одного, шелеста на земле – никакого. В эти часы Голубев ирешил: буду умирать – напишу завещание похоронить на Ангальском мысе!На самой вершине!

В такой-то вот день, с такими вот размышлениями и в день его дежурствана гидрометстанции в Салехарде, когда он занимался камералкой обрабатывал летние наблюдения, – зазвонил телефон. Старенький телефонишка,настенный, эриксоновский. Надо покрутить ручку, дождаться голоса телефонистки, сказать: соедините, пожалуйста, с номером таким-то. Звонок прителефоне был такой же, как на входных дверях благоустроенных квартирдореволюционного времени.

Голубев снял трубку.

– Товарищ Голубев? Будет говорить секретарь окружкома. Секретарь окружкома разговаривал недолго:

–Зайдите, товарищ Голубев! Ходьбы пять минут.

Обширный кабинет первого с квадратными окнами, а на потолке светятся лампочки, но кругом тускло.

– Давно у нас работаете, как у нас устроились, как понравился нaшклимат? – вопросы первого. И вдруг: – Орден получить хотите?

– Н-не знаю... Не очень хочу... а может быть, и совсем...

– Не стесняйся! – перешел на "ты" первый. – Какой чудак не захочет?Всяк чудак захочет! Так вот – получишь!

И секретарь объяснил, за что они в Салехарде, несколько "толковыхработяг", получат ордена. Дело простое, проще некуда: чуть ниже мысаАнгальского, у мыса Каменного, надо перегородить Обь бо-о-ольшим-бо-оо-ольшим неводом, взять тысячи тонн рыбы, отправить рыбу на фронт исодействовать победе наших войск над фашистами. Вопрос согласован.Наверху.

– А я? – спросил Голубев. – Я же не рыбак?

– Но ты же еще и гидротехник?

– Немножко.

– А чтобы опустить невод, надо опустить опоры. Ширина Оби сейчас пятькилометров. Это что, по-твоему, шутка – пять километров?

– Не шутка... – согласился Голубев.

– То-то... Усек: не шутка!

– Опоры – из какого материала? – поинтересовался Голубев.

– Из дерева. Из бревен. Что у нас, бревен, что ли, нету? Плавника?

– Бревна... Их чем-то связать надо.

– Соединим. Свяжем. Тросом. Стальным. Что у нас, троса, что ли, нету?Стального?

– Они же всплывут, опоры! И дна не достанут!

– А мы их пригрузим. Чтобы потонули, чтобы вертикально всталина дно.

– Чем – пригрузим?

– Камнем. Что у нас, камня, что ли, нету?

– Потребуются огромные мешки из металлической сетки. Потребуетсязаполнить их камнем, привязать к опорам.

– Что у нас, металлической сетки, что ли, не найдется? Все найдем. Всечто надо! Дело тут такое – все это надо инженерно рассчитать!

– Не сумею... – вздохнул Голубев.

– Захочешь – сумеешь!

– Справочников нету. Необходимых таблиц.

– Каких таких справочников? Каких таблиц? Как называются?

– Ну хотя бы "Справочник по гидротехнике и мелиорации". Том первый. В Салехарде не найдешь.

– Да что он, Салехард-то, один город на белом свете, что ли? Один вСоветском Союзе, что ли? Запиши точно, что и как называется, какойсправочник, завтра в Тюмень самолет – закажем, и все дела! В Тюмени неокажется – в Свердловск пошлем. В Свердловске не найдется – в Москведостанем. Раз надо, значит, надо!

И через три дня "Справочник по гидротехнике и мелиорации", томпервый, Голубеву прислали нарочным из окружкома партии. И Голубевпринялся считать.

Опоры из бревен получались невероятных размеров – до двух метров вдиаметре. Чтобы их связать, чтобы протянуть трос от правого берега Оби клевому и обратно, троса требовалось семьдесят километров; камня, чтобыпогрузить опоры на всю глубину реки, – пять тонн на каждую, металлической сетке, чтобы загрузить в нее камень, – на все про все чуть ли не гектар.

Голубев пришел в счастливое расположение духа: мыслимо ли соорудитьстоль дурную махину? И с легким сердцем пошел в окружком и положил настол первому свои расчеты. Он думал, секретарь их посмотрит, даже вникнет, вздохнет и отложит в сторону.

Но секретарь вник:

– Серьезно получается. Считал-то правильно?

– Трижды пересчитывал.

– Ну что же... Мы тебе доверяем. Мы на бюро окружкома прикидывали – у нас цифры получились другие. Ну что поделаешь, если надо! Мы тебедоверяем!

Голубев доверию первого не доверился: сумасшедший проект! И, выйдяиз окружкома, забыл об этом сумасшествии.

Но однажды – утро было, часов десять, темь была, туман над Обью,Голубев жил в то время в избушке на Ангальском – вдруг сперва издали, потом все сильнее, а вот уже и под самыми окнами раздались стоны, ужасныйскрип и треск. Словно бы ледоход на реке начался. Голубев накинул шапку,малицу надел, унты натянул, выбежал из избы: по берегу двигаются тени. Там,где двигаются тени, там и скрипит и вопит снег.

Обоз шел. Возницы шагали медленно, и медленно лошади тянули санис грузом.

Голубев подбежал к ближней тени, к вознице:

– Куда?

Возница приостановился.

– На мыс. На Каменный.

– Чего везете?

– Бревна везем... Сердчишко у Голубева екнуло:

– А – зачем?

– Обь, сказывают, городить будут.

– Поперек?

– Ну не повдоль же Обь городить!

Тут задняя подвода наехала на эту, переднюю, задний возчик на этогозаругался:

– Кому там пути не стало? Чтоб тебя...

С неделю было: скрип-стон по берегу, мимо Ангальского везли и везлина мыс Каменный бревна.

Еще спустя время опять задребезжал эриксоновский телефон в городскомпомещении гидрометстанции:

– Голубев? Окружком партии будет говорить. Окружком партии сказал:

– Будьте готовы, Голубев! Завтра в двенадцать по распоряжению первого мы с вами едем на мыс Каменный. Посмотрим, как ведутся работы. Поустановке невода. Ознакомимся.

– Простите, кто говорит?

– Зав рыбным отделом окружкома. В двенадцать за вами заеду!

Следующий день был не солнечный, не ясный. Солнце откуда-то,непонятно откуда, освещало небо, землю слегка, хотя дни были уже длиннееи светлее начало марта было. А морозец был настоящий, зимний.

Ехали двое в кошевке, с ног до головы закутавшись в оленьи шкуры,одетые в малицы, возница – тот в гусе, лохматом и волосатом, пестром иширины необъятной. Возница впереди на облучке. Ехали молча и к мысуКаменному уже в темноте подступились, в полной и звездной темноте. Огнизамелькали электрические, будто бы уличные, и окружкомовский рыбакпояснил:

– Общежитка. Бараки. Рыбаки живут. Которые невод ставят. И тут же замолк, прислушался... Как не прислушаться: с мыса Каменногодоносилась музыка! Духовой оркестр! Уже и мелодия различалась утесовская:

"Легко на сердце от песни веселой..."

Когда выбрались из кошевки, направились к бараку – барак-то и светил в темную ночь огнями, – окружкомовец сказал со строгостью:

– Надо разобраться! Обязательно надо! Ознакомиться! Вошли в барак и, чтобы разобраться и ознакомиться, остановились сразуже за порогом, оглянулись по сторонам. Барак длинный-длинный, по обестороны двухъярусные нары, на нарах люди лежали, курили, играли в картыи громко друг на друга кричали – разговором надо было заглушать оркестр.

В середине барака различались и музыканты – энергичный барабанщикс большим барабаном, два трубача и кто-то четвертый, флейтист, кажется, всеокутаны густым банным паром. Пар был потому, что в проходе между нарамисушились на веревках влажные тряпицы: портянки рыбацкие сушились,много портянок, в два раза больше, чем рыбаков. Рыбаков же находилосьздесь человек сто и даже больше.

– Так, так. Надо разобраться! – сказал окружкомовский рыбак.На них, на вошедших, никто не обратил внимания, и только спустя время подошел человек, должно быть начальник:

– Милости просим! Дорогих гостей – просим!

– Музыка откуда? – спросил окружкомовец.

– Вольнонаемные!

– Так, так... Как идут работы? По графику?

– С опережением... – отвечал какой-никакой, а все-таки начальник ипригласил гостей в "кабинет".

Кабинет: разгоряченная докрасна железная печка, мятая-перемятая кровать с оленьими шкурами в головах, две табуретки и что-то похожее на столик – там лежали бумаги, разбросаны карандаши и школьные ручки,стеклянная чернилка-непроливашка стояла, стоял будильник. Были счеты и две порожние бутылки из-под спирта. На стене висел табель-календарь сзачеркнутыми, уже канувшими в прошлое датами января, февраля и первойнедели марта месяца текущего, 1943 года.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю