Текст книги "Последний довод побежденных"

Автор книги: Сергей Лапшин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Вот здесь, – тяжело дыша, Терехов остановился, чуть ли не упав, врылся ногами в землю.

В одно движение, стремительно, скинул со спины рюкзак, выдернул из чехла лопатку, и принялся долбить ее острым, отточенным штыком, по корням раскидистого куста орешника. Симаков, ни словом не выразив заинтересованность, последовал примеру командира. Может, кому и непонятно было бы происходящее, но не ему, уже полтора года как разведчику.

То, что их гонят – к гадалке не ходи. Вероятность того, что их найдут, вообще стопроцентная. Шанс уйти в лес, густой и болотистый, они упустили, и сейчас метались по рощице. Да-да, это роща, самое верное название, прозрачная, хорошо просматриваемая. Немцы прочешут цепью, как частой гребенкой, сомкнут кольцо, и уничтожат их в течение ближайших двух часов. Это была данность, страшная, но неизбежная в своей логичности и предсказуемости.

– Вот здесь рыть будем… потом прикроем, понял? – торопливо обернулся капитан к сержанту. Симаков, не медля ни секунды, кивнул. Он уже видел контуры будущего убежища и понимал задумку Терехова. Затея была неплохой. Вырыть окоп на месте орешника и прикрыть его возвращенными на место кустами. Если немцы не будут с собаками и если не станут сильно приглядываться, номер пройдет. Да даже если егеря пойдут, тренированные, умные, взгляд их будет задерживаться на широких зарослях травы, на поваленных стволах, но никак не на колючем орешнике, заползти в самую середину которого, не потревожив ветви, не переломав их, невозможно. Так что Терехов мыслил верно. Другое дело, что реализация его замысла была и трудоемка, и очень затратна по времени.

Следовало рыть окоп, вырубая корни орешника, прилагая к каждому удару лопаты серьезные усилия. Нужно был не только с корнями бороться, следовало и землю, подобранную в расстеленную рубаху, собирать, да относить в сторону, ссыпать там, где незаметно. Ни Терехов, ни Симаков не жаловались. Напротив, чувствуя, как уплывают стремительные секунды, только ускоряли темп. Не обращая внимания на липнувшие под комбинезонами к телу, мокрые от пота гимнастерки.

– Товарищ командир… стреляют, – негромко позвал Данила.

Терехов, остановившись, чутко прислушался, подняв ладонь. По этому сигналу остановился и Симаков. Утер со лба капли пота, нависавшие на бровях и стремящиеся в глаза. Снял с бока фляжку и прополоскал рот, сделав два экономных глотка.

Действительно, стреляли. Немцы прочесывали подозрительные места из пулемета, не особенно-то скрываясь. Терехов критически окинул взглядом получившееся углубление. Оглянулся на Данилу и Ивана, молча стоявших рядом, и указал на вырытый небольшой окоп:

– Сюда. Садитесь, молча. Ни при каких обстоятельствах не выходите до вечера. – Видя, что Данила нахмурился и, по своему обыкновению, собирается перечить, Терехов безжалостно добавил: – Приказ обязателен для исполнения. Садитесь и молчите.

Данила с места не тронулся. Ванька, взглянув неуверенно на Симакова и Терехова, сделал несколько шагов и устроился в окопе. Сержант, наблюдавший за пацаном, отметил с досадой, что окоп удался не в полной мере, слишком неглубокий. Однако времени на переделку в любом случае не было. Следовало уповать на маскировочные свойства курток, которые отдали ребятам, и густой орешник.

Несколько секунд Данила, нахмурившись, смотрел в глаза Терехова. Капитан не пояснял больше ничего, просто ждал исполнения приказа. Вздохнув, мальчишка сдался. Протянул руку Терехову, и разведчик в ответ крепко пожал открытую ладонь. Затем капитан повернулся, развязал завязки мешка и выудил из его недр толстую, кожаную тетрадь. Через секунду прибавил к ней большую картонную папку с материалами по фортификации Лысой:

– Вот это, парни, постарайтесь нашим передать. Очень важно. Очень.

Данила, приняв тетрадь и папку, кивнул и сразу же после этого ловко спрыгнул в подготовленный окоп. Симаков и Терехов, в свою очередь, принялись за маскировку отрытого укрытия. Вернули на место вырубленные и выдернутые кусты, присыпали в изобилии валявшейся вокруг листвой, скрывая свежие следы копки. Конечно, серьезного экзамена подобная хитрость бы не выдержала. Но Терехов и Симаков имели веские основания, чтобы утверждать, что этого самого серьезного экзамена не последует.

Взвалив мешки на плечи и закрепив их как положено, капитан и сержант в последний раз посмотрели на дело рук своих. Кустарник, колючий, дикий и совершенно неприветливый, выглядел нетронутым. Похоже, дело удалось. Оставалось завершить его. Развернувшись, Терехов, не слишком-то и торопясь, побежал в выбранную сторону. Туда, где совсем недавно слышались выстрелы. Отвлечь немцев от места схрона и увести их в сторону можно было лишь одним способом – навязать им бой.

Ни Терехов, ни Симаков не испытывали иллюзий по поводу его исхода. Однако об иных вариантах даже не помышляли. Они оба готовы были отдать жизнь за то, чтобы ребята спокойно досидели до темноты, а затем выбрались к дому.

* * *

– Настя, – слабый, сквозь зубы, голос Дилярова заставил девушку остановиться.

– Halt! – добавил лейтенант, призывая сделать подобное и немца.

Настя, с тревогой посмотрев в лицо Дилярову, испуганно прижала ладонь ко рту, едва сдержав крик. Крепко стиснувший зубы осетин еле держался на ногах. Его раскачивало, и на мешковатой куртке среди расплывчатых, амебных пятен раскраски темнело несколько кровавых следов.

– Товарищ лейтенант, – Настя быстро подскочила к нему, придерживая за руку, – перевязать, давайте скорее…

И еще что-то лепетала, удерживая большое, сильное тело разведчика. А Диляров, не слыша ее, глядя лишь на тяжело дышащего, запыхавшегося пленника, тянул из кобуры пистолет.

Фашист стоял обреченно, зло встречал своим взглядом, прекрасно будучи в курсе, что произойдет дальше. Понимал лейтенант, что ему нужно сказать еще что-то. Да на крайний случай стоило бы помянуть про преступление и приговор какой произнести. Хоть так, потому что судить немецкого майора, узнать у него все, что требуется, видимо, уже не суждено.

Двоилось перед глазами, и Диляров, безжалостно кусая губы, старался привести себя в чувство. Расстегивал кобуру и никак не мог произвести даже это простейшее, казалось бы, действие. Немец ждал. Сам бы осетин на его месте, пожалуй, рискнул бы. Видя, как обстоятельства сложились, почему бы и не попробовать сорваться? А этот стоял. Стоял и ждал, пока лейтенант достанет пистолет и выстрелит.

Насте стало тяжело. Еще секунду ей удавалось поддерживать лейтенанта, и даже говорила еще что-то, а через мгновение упал он. Свалился тяжелым кулем на живот, в последнем своем движении вытащив-таки из кобуры пистолет. Упал на мягкую траву, глухо ударившись головой, и даже не дернулся. Настя отошла на шаг, оторопев. Скользнула взглядом по спине разведчика, по расплывающимся кровавым пятнам, по изорванной пулевыми попаданиями ткани. Присела, вглядываясь в лицо, в его черты, полускрытые травинками, и посмотрела в глаза, остановившиеся и мертвые.

Наклонившись, Настя подняла из травы пистолет. Тяжелый, черный. Взялась за рукоятку обеими руками и повернулась к немцу.

Майор даже не пытался сбежать. Наоборот – с абсолютно спокойным видом уселся прямо на землю. Долгое, ожесточенное бегство подошло к концу. От дороги им удалось пройти, может, метров сто, не больше. Уже отсюда были прекрасно слышны крики рассыпающихся в цепь бойцов. Им нужно пять-семь минут, чтобы найти его, девочку и мертвого русского диверсанта.

Майор, склонив голову, энергично потерся щекой о собственное плечо, старательно сдирая повязку. Мокрая от пота, тяжелая ткань скользнула вниз по подбородку, и Вайзен с облегчением выплюнул изо рта осточертевший комок кляпа. Посмотрел на мертвого разведчика и безо всякого удивления увидел, как девчонка поднимает пистолет, направляя оружие на него. Увидел, как прямо в глаза заглядывает дуло, и полностью отдавая себе отчет в том, что даже у подростка хватит сил на выстрел, совершенно не боялся. Он уже пережил свой страх, уже выпил его до дна. И не сегодняшней ночью, когда, будто черти из преисподней, явились за ним русские. И не на дороге, под пулями своего же пулемета. Давно. Почти месяц назад, в безымянной русской деревушке. Он расстрелял его вместе с несколькими десятками русских недочеловеков.

– Не надо, девочка, – покачал он головой. – Не стреляй. Нас найдут сейчас, и тебе не простят, что ты меня убила. Это все уже так далеко зашло, все эти смерти… Ты пойми, есть необходимое геройство, есть необходимость какая-то высшая, и справедливость. Понимаешь, если надо, то это свершится. А сейчас не надо, не стреляй. Ты этим все себе испортишь, тебя убьют, понимаешь?

Ему не столь и важно было, понимает ли она его. Ему хотелось говорить. Хотелось объяснить, что он чувствует, что он пережил:

– Не надо тебе этого. Моя пуля не из твоего пистолета. Я знаю, я умру за то, что сделал, но моя смерть не будет причиной твоей. Меня найдет другой выстрел на этом фронте, осколок или нечто иное, более страшное. Опусти пистолет, девочка.

Голоса приближались. Вымученно улыбнувшись девчонке, слегка приподняв бровь, будто спрашивая у нее разрешения, майор крикнул:

– Это майор Вайзен! Я здесь!

И в ту же секунду, краем глаза он увидел, как напрягся палец на спусковом крючке, и черное дуло плеснуло совсем не ярким на солнце оранжевым огоньком.

* * *

Немец, дернув головой, на несколько секунд остался сидеть, будто в нерешительности, а затем медленно повалился набок. Настя, чувствуя себя пустой и холодной, словно каменная статуя, аккуратно положила пистолет в траву, рядом с телом Дилярова. Присела возле него на колени, проводя пальцами по внешним карманам куртки. Нащупав овальную ребристость, девушка нырнула ладонью в карман и достала из него оборонительную гранату. Тронула пальцами сегменты, обрисовывая их. Сколько было разведчиков, когда они пришли в домик на выселках? И те четверо, в немецкой форме, но с русскими душами, которые прикрывать остались? Наверняка ведь они мертвы уже, как и распластавшиеся на дороге двое разведчиков, как Диляров, смотрящий сейчас на нее невидящими глазами.

Губы девушки сжались в тонкую полоску. Настя взялась за чеку, напряглась, и с усилием дернула ее, крепко сжимая пальцами предохранительную скобу.

За последние несколько дней на ее глазах гибли те, кого она бы хотела видеть живыми. С регулярностью, которая заставила ее усомниться в том, что на свете существует справедливость. Однако они все были столь упорны в достижении цели и так рьяно стремились к ней, что понесенные жертвы казались неминуемыми и оправданными.

И по-иному быть просто не могло, если целью, их всех, разведчиков, да и ее самой, являлась Победа. Если каждый из них хотел, чтобы немцы никогда больше вооруженными не переступали пороги их домов, не были хозяевами на их земле, нужно было сражаться. И умирать.

Настя смотрела на зажатую в руке гранату долго и сосредоточенно. Изучала выпуклые, квадратные ее составляющие. И думала о той силе, что заключена внутри, страшной, ужасной и вместе с тем справедливой. Доступной и для нее, совсем еще слабой девчонки.

Казалось, будто она настолько увлеклась своим занятием, что не заметила вышедших на поляну немцев. Не услышала их криков, приказаний, и не обратила внимания на то, как трое пехотинцев обступили ее, стоящую на коленях у погибшего. И один из них присел на корточки, дотрагиваясь до плеча девушки.

Тогда Настя подняла голову, посмотрела ему в глаза и разжала ладонь. Предохранительная скоба, тонко взвизгнув, отлетела в сторону.

До взрыва оставалось три с половиной секунды.

День тридцать седьмой

– Товарищ полковник? – Голос вырвал его из задумчивости. Человек кивнул и слегка усмехнулся. Это не его настоящее звание. Просто форма, и документы, предоставленные всего лишь на время.

Как мало в мире настоящего.

– Уведите. – Человек посмотрел на сидящего немецкого офицера и двоих конвоиров, застывших по бокам от немца. Сержанты, дождавшись повторения команды от капитана Савина, бывшего, если уж начистоту, их прямым командиром, подняли пленного и скрылись с ним за дверью.

Мужчина в форме полковника, дождавшись их ухода, обратился к капитану:

– Оставьте меня, пожалуйста. На десять минут.

Савин, точно знающий настоящее звание мнимого полковника, понятливо кивнул и вышел за дверь.

Теперь небольшая комнатушка на втором этаже была полностью в распоряжении мужчины. Первым делом он положил на стол тщательно оберегаемый ранее портфель, с которым не расставался, и тут же отошел к окну.

На улице хлестал ливень. Струи воды текли по стеклу, искажая восприятие, делая внешний мир размытым и нечетким.

Мужчина провел ладонью по раме. Наклонившись вперед, прислонился лбом к стеклу, будто бы пытаясь разглядеть что-то снаружи. Бестолковое, сказать откровенно, занятие. Мало того, что лило как из ведра, так еще и затуманенное от прикосновения горячей кожи стекло все равно не давало обзора.

Впрочем, если человек и хотел куда-то заглянуть, то явно не во двор. Скорее, его внутренний взор был направлен в прошлое.

Данила Маркин и Иван Копытин передали документы красноармейцам десять дней назад. Помимо записей о расположении и характере укреплений Лысой – чрезвычайно полезной информации, – ребята отдали и дневник Эриха Вайзена, который три дня тому назад получил в свое владение стоящий сейчас у окна мужчина.

Собственноручные записи убийцы позволили добавить еще несколько имен в схему. Вместе с тем судьба самого Вайзена, как и отряда разведчиков, не была выяснена до последнего момента. Лишь сейчас обер-офицер пехотного полка, участвовавшего в облаве на отряд Терехова с примкнувшими к нему солдатами РОА, пролил свет на трагедию.

Вздохнув, мужчина отошел от окна и сел за стол. Расстегнул портфель, извлекая из него папку, и раскрыл ее. Достал из кармана портфеля карандаш и придвинул к себе нарисованную им почти месяц назад схему. Пробежал ее глазами.

Приговор. Но черт его дери, почему для исполнения его должны были погибнуть двенадцать хороших парней и толком не пожившая еще девчонка?!

И Феникс… Две недели назад четко была установлена его судьба. Нелепая и глупая смерть под бомбами своих штурмовиков.

Мужчина считал, что ему повезло. Когда на него возложили функции по контролю за проведением операции, он был действительно счастлив. Несколько приказов, шифровок, депеш – и запущенный механизм не остановится, пока не сотрет в порошок всех до единого виновных. Всех, кто был определен в стан осужденных одним документом – таблицей, имеющейся в распоряжении человека.

Молох мести перемолол всех. И мстителей, и назначенную жертву.

Где ошибка? В чем упущение или неточность?

Аккуратно выводя буквы на схеме, ниже квадрата с именем и званием командира части, мужчина в форме полковника понимал, что никакой ошибки не было. Потери, неминуемые и оправданные, являлись следствием выбранного метода войны. Можно проглотить обиду и утереться. Простить. Забыть. Сделать вид, что ничего не удалось. И тогда бы никто не погиб.

Но.

Высшая справедливость и правосудие вершатся не богами или героями. Отмщение – дело рук человека.

Под фамилией Вайзен появилась надпись «уничтожен». Первый подобный вердикт на схеме, насчитывающей еще двенадцать полностью заполненных прямоугольников.

Смотря на только что написанные буквы и вслушиваясь в себя, человек понимал, что абсолютно пуст внутри. Результат достигнут.

Легче от этого не стало.

ПОСЛЕДНИЙ ДОВОД ПОБЕЖДЕННЫХ

Нельсон

Нет, я, конечно, понимаю, что такие понятия, как «честь» и «совесть», в настоящее время следует искать лишь в словаре. И бороться с этой особенностью нынешнего общества я даже не собираюсь. Я вообще в принципе спокойно могу воспринимать почти все, что творится в мире. Но это спокойствие обязательно куда-то девается, когда дело касается лично меня. Такая гнилостно-интеллигентская черта, не находите? Сродни всяким высокоумным рассуждениям на кухне, который отчего-то приводят к паре-другой пива, а не к революции.

Ну а что поделать? Вот так вот. Чем я отличаюсь от других? Ничем, у меня две ноги, две руки, голова. Разве что содержимым этой самой головы. Но это, наверное, не моя проблема, это беда всего рода homo sapiens. Кто умнее, кто глупее, а кто просто – разумный.

Разумный, ага, как же… Вы вот лично никогда не замечали тенденцию возрастания патриотического самосознания и национальной нетерпимости в зависимости от количества участников с той и с другой стороны?

Так вот, она есть, спешу заметить. Спешу – во всех смыслах этого слова. Я вообще-то и сам не дурак побегать. Ну, знаете, так вот с плеером, с рюкзачком, можно даже по пересеченке. Расслабленно. Ну, с ускорениями, разумеется, все дела, со сменой ритма, конечно. Бег в принципе занятие полезное, тут спорить со мной мало найдется охотников. Однако когда этими упражнениями я вынужден заниматься не по своей воле, раздражает. Да и вам бы насильственная физкультура не доставила удовольствия.

Проблема в том, что вариантов у меня нет. Это самое патриотическое самосознание вкупе с неплохой физической готовностью, помноженное на подавляющее количественное преимущество, заставляет меня перебирать ногами как можно быстрее. В самом деле, чисто математически – нас двое, а преследователей десяточек. Такой хороший десяточек, без роз, без маек, в общем, не дураки совершенно. И главное, глаза у них такие, знаете… решительные.

«Валим-валим-валим» – такую команду выдал мне Бон, и ей-богу, ничего оригинальнее нельзя было придумать. Третье «валим» вообще прозвучало вполоборота – свой девиз мой отважный и спортивный друг начал претворять в жизнь немедленно. И я вынужден был признать, что это справедливо. Мы вдвоем против подобной сплоченной команды, которая превышала нас по численности в пять раз, шансов имели не много. Думаю, нас поймут и простят не только редкие прохожие, но и наши товарищи. Если, конечно, мы к ним сумеем добраться.

До поры до времени мыслишка об ином исходе нашего спортивного марафона мне и в голову не приходила. Пока я не оглянулся и вместо того, чтобы обнаружить в двух шагах от себя соратника, с огромным удивлением заметил его уже в отдалении. Бон, весь из себя такой casual, [33]33
  В общем смысле слова повседневная одежда. В данном случае, учитывая озвученные марки, одежда, типичная для футбольных фанатов (хулиганов).


[Закрыть]в «шерманах» [34]34
  Ботинки Ben Sharman – культовая марка для фанатов.


[Закрыть]и толстовке Tor Steinar [35]35
  Немецкий бренд одежды, популярный в среде футбольных болельщиков, отличающихся радикально-правыми взглядами.


[Закрыть]был чрезвычайно хорош. Блин, он был бы особенно хорош в своем прикиде в столице да и в паре-тройке других городов, но совсем не здесь.

В общем, спекся Бон. И я даже рассуждать не стал. Остановился, повернулся и направился к нему, восстанавливая дыхание. Естественно, при любом нормальном забеге оно собьется. Соратник, вон, вообще загнулся: уперся руками в колени, и дышит так, что мне отсюда слышно. Впрочем, и преследователи наши были немногим лучше. Затормаживали, переходя с бега на шаг, останавливались. Вот честно, налети они сейчас на Бона, я бы без раздумий дал деру, не стал подходить. Однако эти черти, видимо, чувствуя мои моральные терзания, прыгать [36]36
  Нападать.


[Закрыть]на одного не решались. Естественно, двоих положить куда как интереснее. Да и героичнее. Можно не останавливаться на «крысах» и «навозе», [37]37
  Судя по всему, герой имеет в виду уничижительные прозвища хулиганов ФК «Крылья Советов» и ФК «Амкар».


[Закрыть]а замахнуться на новые, не изведанные пока вершины вроде победы над столичными хулиганами.

Самое правильное в этой ситуации было бы мне втопить со всех ног. Состав совершенно не равен, и никто бы меня не осудил. Да к тому же не сказать, будто я весь из себя боец и постоянный участник «забивонов». [38]38
  Заранее оговоренная встреча в согласованных составах с целью выяснить, кто же все-таки сильнее.


[Закрыть]Ну и немаловажным фактором в пользу единоличного отступления было мое шестое чувство. Оно четко и ясно давало мне понять, что никаким fair play [39]39
  Помимо самой по себе «честной игры» в футболе, определенные правила при драках футбольных хулиганов. В частности: не использовать «аргументы» (арматуру, ремни, биты, дубинки, и иные подручные средства), «стекло» (бутылки), не добивать упавших.


[Закрыть]тут и не пахнет. В общем, надо было бежать.

А я не стал. И объяснить я это вряд ли когда-то смогу. Вроде бы не дурак и прекрасно понимал, что за этим последует. Однако даже я не мог предположить, насколько все будет серьезно.

Вошел с ногой и правым кроссом сразу завалил соперника. Чего-то подобного я и ожидал. Не бегун он, акционер, [40]40
  Постоянно участвующий в различных акциях футбольных хулиганов.


[Закрыть]и, в общем, тут он рассчитал правильно. Как-то не решались они прыгать, тоже дышали тяжело, а Бон просто разогнулся быстро, шагнул с ногой, зарядив в живот, и тут же – крепкое добивание в челюсть сверху вниз.

Собственно, его «бей!», раздавшееся на выдохе после удара, было мне и не нужно. Я как раз ловил его движение, и синхронно с громким, оглушительно костяным звуком удара кулака, со всей старательностью выносил ближнему коленку. Коротко, сильно, снизу вверх, с задней ноги. [41]41
  При левосторонней стойке – правая нога, при правосторонней, соответственно левая, т. е. дальняя для противника. Термин для боевых искусств.


[Закрыть]Хорошо получилось, с гарантированной травмой. Плюс к тому мой оппонент чуть ли не подпрыгнул, стараясь сохранить равновесие, и дал мне возможность толкнуть его назад, на своих друзей-товарищей.

Именно этот вариант, когда мы начнем первыми, был единственно правильным. Он давал нам хотя бы мизерные, но шансы на приемлемый исход. Далеко не каждый морально готов к немедленной, жестокой драке, где реально могут покалечить. И это должно было сыграть нам на руку. Так проходило несколько раз даже лично в моей практике. Бон, будучи гораздо более авторитетным бойцом, понимал это не хуже меня. Возможность погнать десятерых была не пустыми понтами, а насущной для нас необходимостью.

Ноги-ноги-ноги… С этого начинается. Но далеко не обязательно подобное начало гарантирует успех. Бон, конечно, идеально провел свой первый прямой, однако выходил на удар в живот с шагом, одним движением, и плюс к тому его соперник просто не ожидал этого. Подобные обстоятельства и позволили удару пройти. То, что пытался продемонстрировать мой следующий соперник, было из арсенала единоборств. Спортивных единоборств, на мой взгляд, весьма хорошего вида спорта помимо всего прочего. Но именно – спорта. Тягучий, длинный вывод колена вверх, и лишь затем его распрямление с теоретическим резким тычком в «солнышко». Мне же, с моей стороны, достаточно было сделать все гораздо проще. Уже находясь в движении, я просто шагнул навстречу, сбивая коротко ладонью низко расположенную правую руку. И все, что мне оставалось, – лишь вкрутить локоть в скулу, заканчивая этот самый шаг. Гораздо быстрее, нежели его задуманный длинный удар. Плюс к тому, любое сближение на дистанцию удара руки заранее нивелирует удар ногой. Он, даже если удастся, уже не будет сильным и не сможет остановить соперника.

И вот тут уже досталось мне. Хороший, не очень акцентированный, но сам по себе достаточно тяжелый удар в бок ногой. Он не пробил печень, но его хватило, чтобы качнуть меня в сторону. Тем самым я терял темп, ограничивал себя в движении. А после уже без затей кто-то вцепился в футболку, разрывая ее, дергая на себя. И это тоже заставило затормозить, остаться на месте. Что в окружении трех-четырех человек уже равносильно поражению. Я прихватил руку напавшего, выворачивая ее в локте, стараясь хотя бы таким нехитрым способом избавиться от захвата, но дальше уже ничего не успел. Потому что пустил за спину.

Собственно, может, это и не стало бы особой проблемой, если б не одно очень значимое обстоятельство, к сожалению, особое хождение имеющее именно на периферии. Ладно бы оппоненты были просто «на говне». [42]42
  То же самое, что «аргументы».


[Закрыть]Тогда можно было бы отделаться рассечением, синяками, ну и подобной всякой ерундой. Или сотрясением. Однако мне тривиально, в стиле, видимо, каких-то местных разборок, сунули в печень нож.

На тренировках я неоднократно получал по разным жизненно важным местам. И печень, пожалуй, самое неприятное по ощущениям. Подгибаются ноги, вздохнуть толком не можешь, и тебя накрывает резкая, сильная боль. Так вот, ощущение от ножа было примерно такое – пробитие, но в пару десятков раз сильнее и жестче. И если на тренировке партнер сразу же остановится, не станет тебя добивать, то тут, на улице, ситуация была совершенно иная.

У ублюдка хватило ума сунуть нож еще несколько раз, а потом меня просто сбили с ног. О каком-то сопротивлении я уже не помышлял. Мало-мальски будучи знакомым с человеческой физиологией и строением тела, я осознавал, что произошло. Боль, разбухая по всему телу, не давала мне даже толком открыть рот для крика. Кружилась голова и темнело перед глазами. Однако с анатомией у гаденышей, порезавших меня, видимо, было туго. Или, может, опущенные мои руки так сладко манили. В общем, уже на асфальте меня еще и хорошенько взяли в кеды.

Причем, знаете, что было самое дерьмовое? То, что удары с каждой секундой я чувствовал все хуже и хуже. Я просто проваливался в черную дыру, в кружащуюся перед глазами воронку. И пробитый пеналь по моему затылку был лишним. А может быть, и нет. Наверняка врачи должны были точно установить причину смерти. Хотя… кому оно надо?

Мне-то было точно все равно. Я умер.

Медицинского образования у меня нет. Но, на мой взгляд, ранение в печень гарантировало мне попадание в потусторонний мир в качестве постоянного его обитателя. Долгую такую прописку, сроком в вечность. Однако как там говорилось: «Я мыслю, следовательно, я существую»? Из всей фразы помню только ergo. И, знаете, ни капельки не стыдно.

Я к чему это. Если мыслю, значит, существую. Если существую, пора бы и удостовериться в этом. Именно с этой мыслью я и открыл глаза – ровный, выбеленный потолок. Моргнув, я скосил взгляд в сторону.

Я не знаток не только смертельных ранений, но и в вопросах богословских тоже подкован не айс. Но уж определить, что нахожусь не в чистилище, не в раю и не в аду, моих познаний хватило. Все было гораздо тривиальнее и проще: место моего нахождения более всего напоминало больничную палату. Собственно, мое бренное тело лежало на больничной койке, очень такой простенькой, пружинной, с решетчатой, железной стенкой. Справа, в пределах досягаемости моей руки, находилась тумбочка, чуть выше нее – небольшое зеркало.

Коротко хмыкнув, я удивленно качнул головой и откинул одеяло, намереваясь наконец-то встать с кровати. И тут меня ждало жестокое разочарование.

Начнем с того, что под одеялом я был в костюме Адама. Впрочем, даже хуже – совершенно без фигового листка. Второе же мое открытие на несколько секунд даже отбило охоту шутить. Я сел на кровати, наклонился, внимательно исследуя пальцами стальную полосу у себя на лодыжке. Повернул ее, благо, была она достаточно свободно одета, и обнаружил замок, сковывающий через дужку кандалы и цепь, идущую… мне пришлось наклониться, держась за кровать, чтобы выяснить, что второй конец цепи оказался приварен к ее раме. Вот так. Такая вот, блин, больница.

Честно говоря, я испугался. Посудите сами – голышом, один-одинешенек, в какой-то палате, к тому же пристегнутый цепью к кровати. Поневоле в голове закрутились самые разные сценарии, рожденные моим воображением, отравленным современным кинематографом. Народу-то, который слегка, а местами и очень даже не в себе, предостаточно. И пишут об этом, и показывают, а фильмы некоторые, вроде «Пилы» и «Хостела», вообще стали настолько культовыми, что новое течение образовали в киноиндустрии.

Никогда не питал к обычному «мясу» пристрастия. И в главной роли в подобном «хорроре» сниматься мне не улыбалось. Тем более что неизвестно, насколько реально это шоу.

Может, конечно, розыгрыш. Сознание как-то попыталось уцепиться за это предположение, но волевым усилием я отогнал спасительную мысль. Принуждая себя рассуждать здраво и рассматривать любые варианты. Хорошо, пусть розыгрыш. Давайте проверим данное умозаключение следующим образом: а есть ли здесь скрытые камеры?

Уже осматриваясь, я осознал абсурдность своего предположения. Скрытые камеры на то и скрытые, что увидеть их нельзя. Да и вряд ли кто-то стал бы без моей воли вот так ограничивать мою свободу. Как ни крути, при грамотном подходе это уголовная статья. А с другой стороны… с другой стороны, нам было прямо заявлено, когда мы спрыгивали с «собаки», [43]43
  Электричка, основой транспорт футбольных фанатов в выездах. В более общем смысле любой поезд, следующий в нужном направлении и посредством которого можно добрать на футбол.


[Закрыть]что «здесь не Россия». Ну и много еще чего говорили, что повторять в приличном обществе я поостерегусь.

Ну да бог им судья. Вернее, в данном случае аллах. Короче, вывод такой: камер я не вижу, а использование меня в качестве кандидата в реалити-шоу сомнительно.

Переходим, получается, к другому варианту. Негативному. Значит, моим согласием никто интересоваться и не собирается. Соответственно… Так, и что у нас дальше? А дальше у нас совершенно фиговые выводы, которые мы пока делать остережемся. Стоп.

Действительно, полный стоп. При этой мысли я даже удивленно покачал головой. Как я вообще мог об этом забыть? Ведь по моим личным, субъективным впечатлениям, меня убили! А я тут сижу и разную бредятину развожу!

Первым делом я провел ладонью по лицу. Ну, в общем, все в порядке, без ссадин, без ран, никаких повреждений. Нос на месте – отдельно ощупал. Посмотрел на себя, вниз, обозревая то, что доступно. Синяков нет. Провел ладонью по спине, справа, слева, да вообще, куда дотянулся, и не обнаружил никаких следов ранений.

Интересная история. Вот теперь я действительно был сбит с толку. По какой причине и вследствие чего я попал в больничку, я помнил полностью, в деталях. Весь этот злосчастный выезд могу пересказать по часам. И как нас догнали, и как мы в махач свалились, и как меня пырнули, помню точно. Как сознание гасло, помню. И боль тоже – помню. Как так получилось, что никаких следов на мне нет?

Вот теперь было впору рассматривать любые варианты. Начиная от переноса меня куда-то инопланетянами и заканчивая параллельными мирами, прошлым, будущим, ну и тому подобным. Потому что бесследно подобные ранения не исчезают. Говорил уже – я не специалист, но хоть что-то должно было остаться!

Мягко говоря, я был сбит с толку. Вообще всегда привык держать руку на пульсе, привык разбираться в том, что происходит. И образовавшиеся непонятки меня совершенно не радовали. Неизвестность тем и страшна, что больше всего ты сам себя изводишь – мыслями, предположениями и страхом.

Я снова посмотрел на свою ногу, согнулся, дернув на себя цепь. Естественно, она не поддалась. Естественно, звякнула о раму кровати. Какой смысл в этом? Ну, хотя бы, просто чтобы убедиться в реальности происходящего. Хоть так пока.

Первое посещение состоялось через пару часов. Сами понимаете, мое восприятие времени в данном случае субъективно. Никто не озаботился о часах для меня. Точно могу сказать одно – я к тому времени достаточно сильно проголодался. И если никто не собирался морить меня голодом, пора бы было предоставить обед или ужин.

Дверь, лязгнув внешними запорами, открылась. Я, уставившись с интересом и, не скрою, волнением в дверной проем, увидел женщину в неком подобии униформы. Судя по переднику, скромной кофте и какому-то странному чепцу, женщина была горничной. Ну, условно, конечно. Это слово я выбрал, потому что ничего другого в голову не пришло.

Перед собой она катила столик на колесиках, что весьма походило на попытку все же выдать мне долгожданный обед. Я, помня о своей одежде, а точнее, полном отсутствии таковой, вполне логично прикрылся одеялом и устроился удобнее, облокотившись о подушку и спинку кровати. Женщина же, совершенно не обращая на меня внимания, подкатила столик ближе, сняла с него ткань, открывая тарелки и завернутые в маленькое полотенце столовые приборы. Так и не взглянув на меня, молча развернулась и вышла из комнаты.