Текст книги "Берия. Лучший менеджер XX века."

Автор книги: Сергей Кремлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 52 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

Во-первых, это был не некий сводный меморандум по материалам «всех зарубежных резидентур», а всего лишь сопроводительная записка Меркулова № 2279/М Сталину, Молотову и Берии от 17 июня 1941 года. К записке было приложено очередное агентурное донесение из Берлина, составленное на основании сообщений Старшины и Корсиканца № 4261 и № 4262 от 16.VI.41 г.

В скобках замечу, что фальсификаторы горчаковского образца, измышляя мифических «секретных сотрудников» – Алмаз, Кармен и прочих, – якобы «бомбардировавших» Берию «дезой» и перечисленных в якобы его визе 21 июня 1941 года, не рискнули включить в этот фальшивый список реальных Старшину и Корсиканца. А вот они-то как раз постоянно сообщали о готовящемся нападении, в том числе и в донесениях от 16 июня 1941 года. И те слова, которые Воскресенская приписывает себе как свое итоговое резюме, на самом деле стояли первым пунктом в сообщении Старшины – Шульце-Бойзена. Отсюда и несколько непривычная для нашего уха формулировка: «мероприятия… по подготовке вооруженного выступления против СССР…»

Само сообщение из Берлина было, между прочим, не самым информативным и содержало ряд хотя и важных, но второстепенных, на фоне происходящего, сведений. Значения работы Бойзена и Харнака это, конечно, не умаляет. Разведчик передает в Центр все, что узнает, а уж ранжировать информацию – дело аналитиков Центра.

Что же до реальной сталинской реакции на эту записку Меркуловах, то я почти полностью приведу текст, касающийся ее, из редакционного примечания 120, размещенного на страницах 232–233 упомянутого выше сборника документов:

«Ознакомившись с агентурным сообщением, Сталин в тот же день (то есть 17 июня. – С.К.) вызвал к себе народного комиссара государственной безопасности В.Н. Меркулова и начальника внешней разведки П.М. Фитина. Беседа велась преимущественно с Фитиным. Сталина интересовали мельчайшие подробности об источниках. Фитину казалось, что он полно и точно рассказал о Корсиканце и Старшине и объяснил, почему разведка им доверяет. Сталин заметил: «Идите, все уточните, еще раз перепроверьте эти сведения и доложите мне»…»

Сведения о том, как проходила беседа 17 июня, исходят от Фитина. И они рисуют нам совсем иного Сталина, подлинного – не упрямца, а предельно ответственного и осторожного государственного деятеля.

В примечании 120 далее сообщается, что результатом приказания Сталина, отданного 17 июня, стал документ, подготовленный 20 июня 1941 г. внешней разведкой и известный как «Календарь сообщений Корсиканца и Старшины с 6 сентября 1940 г. по 16 июня 1941 г.». В нем были собраны все основные сведения, предупреждавшие о предстоящей войне, с указанием, от кого и когда получили информаторы эти сведения. Воскресенская имела в виду, скорее всего, именно его. Однако в примечании 120 почему-то отсутствуют указания на то, попал ли 20 июня этот «Календарь» на стол Сталину. Он ведь прямо приказал о результатах перепроверки доложить ему, и вряд ли Фитин в той ситуации мог проигнорировать этот приказ.

В сборнике документов приведены также записки Меркулова Сталину, Молотову и Берии №№ 2294/М и 2295/М от 18 июня, №№ 2422/М, 2431/М, 2433/М от 21 июня, а также записки за подписью заместителя Меркулова – Богдана Кобулова, № 2342/М от 19 июня, №№ 241 l/М и 2412/М от 20 июня 1941 года.

Все эти записки, сообщающие о сведениях, полученных агентурным путем в московских дипломатических кругах, тоже однозначно говорили о близкой войне. Причем я прошу читателя обратить внимание на два момента.

Во-первых, на то, что два дня – 19 и 20 июня – записки Сталину уходили из НКГБ за подписью не наркома

Меркулова, а Кобулова. Во-вторых, имеют место большие разрывы в. нарастающих номерах записок разведки НКГБ, приводимых в сборнике СВР… Судя по этому, общее количество поступающих «наверх» материалов нарастало лавинообразно, в полном соответствии с обострением ситуации.

Зато в сборнике не приводится ни одной записки самого Берии с данными, получаемыми его разведкой – погранвойсками, после 5 июня 1941 года. А ведь и сведения разведки Берии тоже нарастали лавинообразно, и Берия не мог не направлять Сталину новых записок. Похоже, у составителей сборника СВР просто не хватило духу – на фоне всех «лагерно-пыльных» инсинуаций – окончательно обелить Лаврентия Павловича в этом вопросе, приведя такие записки, датированные серединой июня.

Хотя, как я предполагаю, после 18 июня Берия Сталину уже никаких записок не направлял, потому что в дополнительном информировании лично Сталина не было нужды – информатором Сталина стал лично фюрер.

Меркулов (кстати, его отсутствие в Москве в течение горячих дней 19–20 июня, когда его замещал Кобулов, для меня долго оставалось непонятным) и Кобулов не знали о личном зондаже Сталина и исправно продолжали заваливать его на первый взгляд первоклассной, а по сути – уже не существенной лично для Сталина информацией.

Берия же, и как кандидат в члены Политбюро и зампред Совнаркома, и как особо доверенный сотрудник Сталина, знал все. И уже не тратил времени на подготовку записок, а вместе со Сталиным готовился к войне.

Понятно и то, почему Сталин не проявил интереса к «Календарю» Фитина. Он тоже уже устарел, не успев быть составленным. Хотя записка 17 июня свою положительную роль сыграла.

К слову, эпизод с Меркуловым и Фитиным, относящийся к 17 июня, очень хорошо встраивается в мою общую реконструкцию действий Сталина в тот день и последующие дни. Со сведениями от двух берлинских агентов Сталин знакомился уже не раз, и они корректно дополняли ту общую картину, которую Сталин складывал из всего потока идущей к нему информации. Но записка Меркулова—Фитина от 17 июня могла окончательно подтолкнуть Сталина к последней фазе его личного зондажа Гитлера. Чекисты были у него в тот день до командующего ВВС Жигарева. Так что, возможно, Сталин и вызвал-то Жигарева уже за полночь как раз затем, чтобы дать ему срочное задание о «полевой» проверке «штабной» информации.

Имеется и еще одно важнейшее свидетельство, исходящее от генерала Судоплатова. Он, конечно, не всегда точен, но в данном случае его информация крайне существенна и, за исключением каких-то второстепенных деталей, явно верна. Так вот, Павел Анатольевич вспоминал, что в тот день, когда Фитин вернулся из Кремля, Берия вызвал Судоплатова к себе. По линии наркоматов Судоплатов Берии в тот момент прямо не подчинялся, но из выстроенной мной реконструкции ситуации читателю должно быть понятно, что тогда было уже не до формальной ведомственной принадлежности, к тому же Берия являлся и зампредом Совнаркома СССР.

И генерал Судоплатов уже 17 июня 1941 года получил от Берии указание об организации особой группы из числа опытных сотрудников для проведения разведывательно-диверсионных акций в случае войны. Причем одной из задач группы было и противодействие возможным попыткам немцев организовать на границе провокацию типа той, какую спецслужбы рейха устроили накануне германо-польской войны – «захват поляками» радиостанции в немецком городе Гляйвице.

То есть и по Судоплатову получается, что Берия (и Сталин, конечно же!) – в отличие от Тимошенко и Жукова – начал готовиться к войне не позднее чем с 17 июня 1941 года. Тот же Судоплатов, к слову, вспоминал, что 21 июня генерал Масленников из командования погранвойск не скрыл своего разочарования, когда узнал от Судоплатова, что его особая группа будет готова не раньше чем через десять дней.

А теперь о двухдневном отсутствии в столице в самый канун войны наркома государственной безопасности (!) Меркулова, только что вернувшегося из Прибалтики. Думаю, это отсутствие объясняется тем, что Сталин, отдав распоряжение войскам, направил наркома ГБ на еще одну стратегическую инспекцию на границе.

Окончательный же вывод таков: к 18 июня близкое нападение Германии не было секретом для высшего руководства страны ни в стратегическом, ни в оперативном отношении. Я полностью согласен здесь с А.Б. Мартиросяном, который, к слову, провел и хороший анализ различия между стратегической и тактической внезапностью.

Трудно не согласиться и с его выводом о том, что в начале войны мы зачастую имели дело не с головотяпством многих военных, а с прямым их предательством! Во всяком случае, то, как встретили войну маршалы и генералы, а не Сталин и Берия, иначе как преступлением не назовешь.

Ссылки маршалов и генералов на «размагничивающее»-де влияние Заявления ТАСС от 14 июня могут убедить лишь простаков! Любые политические публичные заявления и в малой мере не могут быть руководством к действию для военных. Для компетентного, настоящего военного человека таковым руководством является только приказ! А генералы РККА не смогли (?) выполнить даже приказы НКО о маскировке…

С конца весны 1941 года каждый старший командир и генерал в западных военных округах должны были быть как натянутая струна. И уж, во всяком случае, это было обязанностью личных «команд» Тимошенко и Жукова в Москве, Павлова в Минске и Кирпоноса в Киеве. Но мы уже видели, как они «готовились» к войне…

Могу сообщить и еще кое-что… «Кое-что» не потому, что более на сей счет сообщать нечего, а потому, что книгу-то я пишу не о провалах перед войной, эта тема должна быть встроена в основной рассказ о Лаврентии Берии.

Но вот начальник штаба КОВО генерал-лейтенант М.А. Пуркаев докладывает 2 января 1941 года из Киева в Генеральный штаб:

«Моб[илизационный]запас огнеприпасов в КОВО крайне незначительный. Он не обеспечивает войска округа даже на период первой операции. <…> Г[лавное] А[ртиллерийское] Управление] не выполняет своих планов. Вместо запланированных по директиве Наркома от 20.9.1940 г. № 371649 на второе полугодие 3684 вагонов – подано в округ только 1355 вагонов, причем без потребностей округа по видам боеприпасов».

и т. д.

Генералы-«писари» из Генштаба в лучших канцелярских традициях переправляют доклад Пуркаева в ГАУ, и оттуда – в лучших опять-таки канцелярских традициях – в феврале 1941 года приходит отписка:

«…Размер подачи боеприпасов округу по плану 2 полугодия [19]40 года, основанному на директиве ГШ, рассчитан был только на частичное удовлетворение потребности округа в [19]40 году.

План подачи выполнен на 34 %». и т. д. с успокаивающим извещением, что, мол, в течение 1941 года все отгрузим.».

Отгрузили!

Но как же генштабисты готовили директиву наркома, заранее планируя удовлетворение потребности округа лишь частично? Причем и эту потребность удовлетворили всего на треть! А после этого не теребили наркома Тимошенко, промышленность, ЦК, лично товарища Сталина, зато бодро рапортовали: «Броня крепка, и танки наши быстры…»

Страна действительно давала армии крепкую броню быстрых новейших танков «Т-34» (перед войной их в войсках было более полутора тысяч – могучая сила!), но вот генералы в предгрозовую пору так планировали боевую учебу, что рядовые танкисты не имели возможности эту технику в кратчайшие сроки освоить. И то же самое мы имели в ВВС, руководимых «жертвами Берии» Смушкевичем и Рычаговым.

Между прочим, как канцеляристы в петлицах к войне приготовились, так они потом, обзаведясь уже погонами, и писали о войне в официальных капитальных трудах. Я еще об этом скажу…

УВЫ, много, много неясного мы имеем в освещении предвоенной половины 1941 года и в особенности последней предвоенной и первой военной недель. Скажем, знаменитая «заслуга» наркома ВМФ Кузнецова в своевременном приведении флотов в «готовность № 1»… Николай Герасимович всегда настойчиво подчеркивал, что сделал он это по своей инициативе, без санкции Сталина.

Но, похоже, лукавит Кузнецов…

То, что флоты оказались к нападению немцев более или менее готовы, – это факт. А вот несанкционированная отдача наркомом ВМФ приказа о приведении ВМФ в боевую готовность – далеко не факт. Как и само влияние, кстати, этого приказа на готовность флотов. Есть засекреченные с 1943 года «Записки участника обороны Севастополя» капитана 1-го ранга А.К.Евсеева, из которых следует, что полную боевую готовность № 1 на Черноморском флоте объявили уже после того, как первые немецкие бомбы разорвались на Приморском бульваре Севастополя.

Ну, ладно, пусть приказ Кузнецов отдал вовремя, а его просто не успели на Черном море выполнить. Но разве мог нарком пойти на такой шаг до начала военных действий без прямого указания Сталина? Ведь что это такое – готовность № 1? Это сигнал «Большой сбор» в базах флота, боевая тревога на кораблях, бегущие из увольнения бравые краснофлотцы и лейтенанты в белых кителях, белых брюках и белых же туфлях! В Севастополе, в Одессе, в Ленинграде, в Риге, в Таллине…

А за этим переполохом наблюдают агенты абвера… Да просто граждане Третьего рейха, случайно или по служебным делам оказавшиеся, скажем, в Таллине. А война вдруг возьми и 22 июня не начнись.

Скажем, Гитлер все еще на неделю перенес бы! Он же не собирался с нами до осенней распутицы ковыряться, он рассчитывал все до осени завершить и мог еще неделькой пожертвовать по тем или иным причинам.

И что мы тогда имели бы? Скорее всего – как минимум – ноту аусамта рейха НКИДу СССР. А как максимум? Как максимум – тот самый повод к нападению, которого так опасался Сталин.

То-то и оно!

Нет, подобного рода акции стране могут выйти боком! Как могут они выйти боком и самовольным инициаторам подобных акций. Поэтому вряд ли Кузнецов действовал накануне войны на свой страх и риск.

Другими словами, и анализ действий наркома ВМФ доказывает, что армия и флот первую санкцию Сталина на подготовительные меры получили одновременно – где-то 18 июня. Вот только выполнена ли она была вовремя даже

наркомом ВМФ СССР адмиралом Кузнецовым? А уж тем более наркомом обороны СССР маршалом Тимошенко и начальником Генерального штаба РККА генералом армии Жуковым?

Но когда 21 июня Сталин еще раз санкционировал уже полную боевую готовность, то Кузнецов оповестил флоты о введении готовности № 1. А армейцы опять «тянули резину».

Обращаясь опять к памяти генерала Судоплатова, можно отметить, что 20 июня 1941 года его старый соратник генерал Эйтингон сообщил Судоплатову, что на него произвел неприятное впечатление разговор с командующим Западным Особым военным округом генералом Павловым – давним знакомцем Эйтингона еще по Испании. Эйтингон, позвонив Павлову, по-дружески поинтересовался у командующего, на какие приграничные районы стоит обратить особое внимание в случае начала войны, но Павлов в ответ «заявил нечто… невразумительное». Он считал, что «никаких особых проблем не возникнет даже в случае, если врагу удастся в самом начале перехватить инициативу на границе, поскольку у него достаточно сил в резерве, чтобы противостоять любому крупному прорыву»…

Сочинители типа Гривадия Горпожакса клевещут на Берию, но тупое и трагическое непонимание ситуации обнаруживала, как видим, «невинная жертва Берии» – генерал Павлов.

Но вот «тупое» ли и «непонимание» ли? Не имеем ли мы здесь дело с отрыжкой заговора Тухачевского—Уборевича? В конце концов, почему Гитлер ударил через Белоруссию, когда, ему – по всеобщему мнению – нужна была Украина? Оккупировав огромной массой войск ее, он мог рассчитывать на многое. А Гитлер ударил через Пинские болота… Не потому ли, что знал – именно тут сопротивление ему дезорганизуют предатели?

Уже после того, как это было написано, я разговаривал с моим товарищем и коллегой белорусом Анатолием Николаевичем Покало… И он вспомнил, как лет тридцать назад его односельчане, которые в 1941 году были уже взрослыми, рассказывали ему, что накануне войны их предупреждали: в воскресенье «начнутся «маневры» и будут бросать с самолетов бочки с горящим мазутом». А в авиационной части, которая базировалась в районе села Куплин Пружанского района Брестской области, с боевых машин сняли все пулеметы, оставив вооруженными лишь три самолета дежурного звена.

Кто успокаивающе «предупреждал» об «учениях»? По чьему приказу снимали пулеметы?

В Пружанах установлен скромный, но выразительный памятник заместителю командира авиаэскадрильи 33-го истребительного авиационного полка старшему лейтенанту Степану Митрофановичу Гудимову, совершившему воздушный таран 22 июня 1941 года в 5 часов 20 минут. Не потому ли Гудимов был вынужден идти на таран, что у него уже при взлете не было на борту в оружии ни одного патрона?

Простые люди – это простые люди. Им фальсификация истории ни к чему. И, возможно, этот бесхитростный рассказ убедительнее иных исследований доказывает: именно в ЗапОВО под командой генерала Павлова кроме многочисленных головотяпов было немало и прямых изменников.

Кто, к слову, вообще имел тогда более-менее полную информацию о ситуации? Круг лиц в Москве, осведомленных о ней полностью, был крайне мал: Сталин, его ближайшее политическое окружение, прямо причастное к событиям (собственно Молотов и Берия) и его ближайшее военное окружение.

Круг первых лиц в трех приграничных Особых округах, которые имели возможность видеть обстановку последних дней перед войной в целом, тоже, в общем-то, был невелик.

Прибалтийский ОВО: командующий Ф.И. Кузнецов; начальник штаба в томе 1-м «Истории Великой Отечественной войны» издания 1961 года не обозначен; член Военного совета П.А. Дибров; командующие армиями: 8-й – П.П. Собенников и 11-й – В.И. Морозов.

Командующий округом Кузнецов 30 июня 1941 года снят, далее воевал без особого блеска. Однако имеются убедительные данные о том, что войска он к войне как-то готовил.

Начальник штаба – не учтенный официальной «Историей…» издания 1961 года, а в действительности – генерал-лейтенант П.С. Кленов, 1892 года рождения, в июле 1941 года уволен из рядов РККА, дата смерти – 10 июля 1941 года.

Член Военного совета Дибров во время войны занимал второстепенные должности.

Командующий 8-й армией Собенников имел сомнительную военную судьбу, понижался в звании до полковника, был условно осужден. Командующий 11-й армией Морозов воевал тоже не самым лучшим образом.

Западный ОВО: командующий Д.Г. Павлов; начальник штаба В.Е. Климовских; член Военного совета А.Я. Фоминых; командующие армиями: 3-й – В.И. Кузнецов, 10-й – К.Д. Голубев, 4-й – А.А. Коробков.

Командующий округом Павлов расстрелян в 1941 году. Начальник штаба Климовских расстрелян в 1941 году. Член Военного совета Фоминых после начала войны безнадежно понижен.

Командующий 3-й армией Кузнецов доблестно воевал, Герой Советского Союза. Командующий 10-й армией Голубев вышел из окружения в 1941 году, воевал. Командующий 4-й армией Коробков расстрелян в 1941 году.

Киевский ОВО: командующий М.П. Кирпонос; начальник штаба М.А. Пуркаев; член Военного совета Н.И. Вашугин; командующие армиями: 5-й – М.И. Потапов, 6-й – И.Н. Музыченко, 26-й – Ф.Я. Костенко, 12-й – П.Е. Понеделин.

Командующий округом Кирпонос погиб осенью 1941 года.

Начальник штаба Пуркаев, крайне расхваленный Жуковым, с апреля 1943 года командовал войсками невоюющего Дальневосточного фронта.

Член Военного совета Вашугин 28 июня 1941 года застрелился.

Командующий армией Потапов попал в плен летом 1941 года, в 1945 году возвращен на Родину, прошел спецпроверку в НКВД и в декабре 1945 года восстановлен в кадрах Красной Армии.

Командующий 6-й армией Музыченко попал в плен летом 1941 года, в 1945 году возвращен на Родину, прошел спецпроверку в НКВД и в декабре 1945 года восстановлен в кадрах Красной Армии.

Командующий армией Костенко погиб весной 1942 года.

Командующий 12-й армией Понеделин попал в плен летом 1941 года, тогда же был заочно приговорен к расстрелу,

в 1945 году возвращен на Родину, после следствия, длившегося до 1950 года, расстрелян.

То есть живых достоверных свидетелей происходившего почти не имелось даже сразу после войны. И что там было в округах после 18 июня 1941 года, сейчас установить, скорее всего, вообще невозможно – после хрущевского-то и волкогоновского погрома в государственных архивах.

Но сомнений приведенный мной список, думаю, лишь прибавляет.

А КАК встретили войну пограничники Берии? Что ж, пусть за меня ответит на этот вопрос автор изданной в 1989 году Воениздатом монографии «Граница сражается» А.И. Чугунов:

«Последняя ночь перед вторжением для пограничных войск западного и северо-западного участков фактически уже не была мирной. С вечера 21 июня многие заставы, пограничные комендатуры и отряды по распоряжению их начальников вышли из казарм и заняли оборонительные сооружения, подготовленные на случай военных действий».

Но тогда возникает другой вопрос: «А кто дал распоряжения начальникам»? И что значит «…многие»?

Что, на каких-то заставах начальники сказали подчиненным: «А что, ребята, ночь теплая, звездная, посидим-ка мы эту ночь в окопах? Из них и звезды лучше видно!», а на каких-то заставах ночь была облачная, и там в окопы – звездами любоваться, не садились?

Нет, такой ответственный приказ, как приказ занять с вечера боевые позиции, мог прийти на заставы только из Москвы, из наркомата. И отдать такой приказ мог лишь сам нарком. То есть – Берия. И, безусловно, для всей западной полосы границы.

Правда, встречаются сообщения о том, что пограничникам вообще не запрещалось занимать оборонительные сооружения. Хорошо, пусть так! Но кто был инициатором такого положения дел (фактически – разрешения действовать по обстановке), если не нарком Берия? И мог ли он дать такой «карт-бланш» без ведома и согласия Сталина? И мог ли Сталин ограничиться одними погранвойсками НКВД и забыть о РККА и РККФ? Ведь противной стороне видны действия и повседневная жизнь прежде всего погранвойск.

Так что информация А. Чугунова лишний раз доказывает: и Сталин знал о войне, и остальные знали. Но кто-то меры принял, а кто-то почему-то – нет!

Впрочем, известный нам генерал-пограничник Сечкин утверждает обратное: мол, пограничные-де части «не получили такого распоряжения (занимать оборонительные сооружения. – С.К.) даже тогда, когда в 22.00 22.6 Генеральный штаб отдал приказ западным приграничным округам о вводе в действие плана прикрытия границы».

Но, увы, уважаемый читатель, Сечкину надо верить очень избирательно. Когда он сообщает нечто объективно положительное для Сталина и Берии (не связывая это, правда, с их именами), то тут ему верить можно. Но в других случаях…

Не говоря уже о его воспроизведении антибериевских фальшивок, датированных 21 июня 1941 года, Сечкин способен злостно передергивать и даже измышлять «факты» и сам. Так; он, со ссылкой на «демократического» «историка» В.Анфилова, написал нечто, что потом не раз переписывали у него другие, ему подобные, и что давно стало одним из устойчивых антисталинских (и антибериевских, естественно) мифов.

Анфилов и Сечкин утверждали, что «начальник управления боевой подготовки генерал-лейтенант В. Курдюмов» «на совещании в декабре сорокового года» говорил: «Последняя проверка, проведенная инспектором пехоты, показала, что из 225 командиров полков, привлеченных на сбор, только 25 человек оказались окончившими военные училища. Остальные 200 человек – это люди, окончившие курсы младших лейтенантов и пришедшие из запаса».

Комментарии к такому сенсационному факту не требовались, вывод напрашивался сам собой: вот они, итоги «разгрома РККА» Сталиным и Берией. Но сей «факт», как говорится, не соответствовал действительности. То есть был ложью!

Анфилов запустил свою «утку» в газете «Красная звезда» 22 июня 1988 года, Сечкин дал ей второе дыхание в 1993 году в книге, подписанной в печать 20 октября 1992 года. И поэтому ни тот, ни другой не могли предполагать, что 14 апреля 1993 года в издательстве «ТЕРРА» в печать будет подписан том 12(1) «Русского архива», открывающий многотомное издание документов Великой Отечественной войны. Том полностью посвящен материалам Совещания высшего руководящего состава РККА 21–23 декабря 1940 года и содержит выступления как начальника Управления боевой подготовки РККА генерал-лейтенанта Владимира Николаевича Курдюмова, так и генерал-инспектора пехоты РККА Андрея Кирилловича Смирнова.

Курдюмов воевал, скончался в 1970 году. Смирнов, командуя после начала войны 18-й армией Южного фронта, погиб в бою у села Поповка (ныне село Смирново) Запорожской области.

В докладе генерала Смирнова вообще нет ни одной цифры, относительно же сборов было сказано следующее (стр. 30):

«Мы сейчас проводим сборы командного состава пехоты. Надо отметить, что к сборам командного состава пехоты почти все округа отнеслись достаточно серьезно. Если первый сбор еще был плохо организован, то сейчас основное звено, которое должно разрешить все вопросы боевой учебы, – звено командного состава, заняло соответствующее место в понимании руководителей округов, корпусов и дивизий».

Генерал Курдюмов подготовке начальствующего состава посвятил четвертый раздел своего выступления, и в его выступлении цифры есть. В частности, сообщая о том, что развертывание новых частей обуславливает некомплект старшего и среднего начальствующего состава, особенно во внутренних военных округах, он сказал:

«Так, в ПриВО 70 процентов среднего командного состава и командиров батальонов имеют практический командный стаж от 5 месяцев до 1 года (слушателям Курдюмова это было ясно и так, а читателю я напомню, что имеется в виду не командный стаж вообще, а стаж на занимаемых в настоящий момент должностях. – С.К.). В этом же округе все командиры стрелковых полков, кроме одного, командуют частями первый год».

Генерал Курдюмов привел этот пример как наиболее тревожный, но надо учитывать, что ПриВО – это не Приб-

ОВО… Второй – это приграничный Прибалтийский Особый военный округ, а первый, где было не лучшее положение с командирами полков, – это глубоко внутренний Приволжский военный округ, боеспособность которого решающего значения не имела.

Вот почему я не верю генералу Сечкину! И не только ему – я еще об этом скажу…

СОБСТВЕННО, генерал Сечкин сам себя и опровергает. В одном месте своей книги он утверждает, что части погранвойск не получили распоряжения занимать оборонительные сооружения даже после того, как Генеральный штаб отдал приказ военным округам о вводе в действие плана прикрытия границы. В другом же месте он сообщает, что «распоряжений, которые запрещали бы пограничникам занимать оборонительные сооружения, не поступало» вообще. Так что, выходит, опытнейшие пограничные командиры, давно уверенные, что войны не избежать, сознающие, что вот сейчас, скорее всего, все и начнется, и имеющие свободу действий, сидели по заставам как суслики?

Да генерал Сечкин, желая и здесь укусить Сталина и Берию, просто клевещет на своих же боевых товарищей! Более того! Он сам сообщает, что в ту ночь, с 21 на 22 июня 1941 года, на участке 87-го пограничного отряда Белорусского пограничного округа находился начальник Главного управления пограничных войск НКВД! Так что, генерал-лейтенант Григорий Григорьевич Соколов там случайно оказался – на направлении главного удара немцев?

Сечкин не приводит фамилию начальника ГУПВ, и это тоже показательно! В его интерпретации сей безымянный начальник хотя и получил в 2.00 22 июня 1941 года данные о движении немцев к границе, «не отдал приказ пограничникам занять оборонительные сооружения». Зная то, что мы знаем (и что еще сейчас узнаем!), можно уверенно заявлять, что это – ложь!

Конечно же, главный пограничник страны не мог быть на границе без прямого приказа Берии и без санкции Сталина. Поскольку им обоим уже было ясно, что со дня на день начнется тяжелая война, Соколов нужен был именно там, в

Белоруссии, чтобы сразу же с началом боевых действий организовать боевую работу пограничников уже в условиях войны.

Вот почему Соколов был в приграничной зоне! Для чекистского участия в близкой войне!

37-летний генерал Григорий Соколов был вполне достоин такой задачи. Уроженец подмосковных Мытищ, в 16 лет он стал бойцом Красной Армии на Южном фронте, а после Гражданской войны ступенька за ступенькой прошел всю служебную пограничную лестницу, начиная с помощника командира пограничного взвода. Служил на границе от Киркенеса до Сибири и Средней Азии.

Встретив войну на границе, он вскоре стал начальником охраны тыла Западного фронта – тяжелейшая должность, учитывая провалы генерала Павлова и K°. И показательно то, что об этой деятельности Соколова скупые биографические справки чаще всего умалчивают, отсчитывая его боевую биографию 1941 года прямо с должности начальника штаба Центрального фронта, которую он и занимал-то всего три дня – с 22 по 25 августа.

Молчат и о том, что с сентября по октябрь генерал Соколов был заместителем начальника Генерального штаба, проводя сбор и анализ данных об обстановке на фронте и готовя выводы и предложения для Ставки Верховного Главнокомандования. С октября он – начальник штаба 26-й армии, принявшей на себя под Тулой основной удар 2-й танковой группы Гудериана. В конце 1941 года Соколов сформировал новую резервную 26-ю армию и ушел с ней на Волховский фронт.

Так подробно рассказывая о генерале Соколове, уважаемый читатель, я не уклоняюсь от основной темы. Скончавшийся в 1973 году Соколов – явно одна из «знаковых» фигур последнего мирного и первых военных дней 1941 года. И это – фигура из чекистской когорты наркома Берии. Нарком оклеветан, один из его соратников – замолчан. В изданной в 1985 году издательством «Советская энциклопедия» однотомной энциклопедии «Великая Отечественная война. 1941–1945» имени Соколова нет. Даже графика Сойфертиса включить в энциклопедию о войне составители не забыли. А Соколова «забыли».

Еще бы! Ведь факт направления Берией накануне 22 июня 1941 года в Белоруссию начальника ГУПВ НКВД СССР – это тоже одно из опровержений антисталинского и антибериевского мифов о том, что Сталин и Берия не верили в близость войны! Но правда такова: в том, что для погранвойск НКВД война началась в окопах, а не в постелях, есть заслуга и Сталина, и Берии, и генерала Соколова.

Пограничники всегда умели воевать, причем один опытный солдат границы в условиях сложного, динамичного боя без единой линии фронта, без четкой команды, стоил, пожалуй, пяти, а то и десяти, а то и полусотни обычных солдат срочной службы.

Их, молодых и постарше ребят в зеленых фуражках, было перед войной на западных границах около ста тысяч: 47 сухопутных и 6 морских пограничных отрядов, 9 отдельных пограничных комендатур и 11 полков оперативных войск НКВД. И в начавшейся войне они сразу же сыграли роль без преувеличений стратегическую, потому что сутками держались в обстановке, в которой армейские части покатились бы назад уже через часы.

Да они и катились – там, где во главе частей и соединений стояли те горе-«командиры», которых «обеспечила» стране формирующаяся партия партократов.