Текст книги "Сезон охоты на ментов"

Автор книги: Сергей Зверев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Мастерство не пропьешь!

Геннадий вздохнул – пропьешь, и еще как! Сколько профессионалов растворили свое умение и талант в алкогольном угаре! Еще Апатию было жалко из-за отношения к нему юного отпрыска бывшей супруги, откровенно презиравшего его. Когда у Сереги была надобность обратиться к бывшей жене и он тихонько стучал в дверь большой комнаты, выходивший юный джигит измерял двухметровую фигуру Апатии уничижающим взглядом, метал в него щелчком добытую из носа козюльку и уходил специфической походкой.

– Дал бы ему поджопника! – советовали мужики. – Растет волчонок под боком!

Апатия жалко улыбался и отмалчивался. Геннадий считал, что бывшая супруга, словно паучиха в центре раскинутых сетей, только и ждала такой оплошности – суда бы Серега не миновал.

После таких передряг станешь Апатией! Вот прижмут его воры как следует, сам в такого Апатию превратишься!

Послышались приближающиеся шаги в подъезде – что-то быстро Апатия слетал. Но в распахнутом проеме просиял улыбкой пятидесятилетний белобрысый Вовка Чекушка.

– Здорово!

Геннадий, усмехнувшись, кивнул, ожидая заветной фразы – Вовка в день выпивал две-три чекушки водки и просто обязан был попросить для начала разговора. Несмотря на постановление правительства о нижнем пределе цены водки в 89 рублей, в ларьке у круглосуточного детсада чекушку можно было купить по старой цене – 35 рублей, а стандартная поллитровка стоила полсотни.

Вовка, не в пример Апатии, ухоженный, причесанный, гладко выбритый, в отглаженной рубашке и легких льняных брюках, прошел к столу и, вытащив из черного пакета, торжественно водрузил початую поллитровку.

– Во че у меня есть! Давай, отхлебывай! Я уже пригубил.

Геннадий усмехнулся – Вовка сегодня был при деньгах. Что же это, жена ему лишнюю сумму выделила? Или закалымил где-то с утра? Вовка настойчиво кивал на бутылку:

– Не смей отказываться, следователь! Мы же с тобой всю жизнь бок о бок прожили. Всегда вот так! А теперь будешь жить в квартире, мной отремонтированной! У меня с собой бутербродики, бери, закуси.

Из пакета на стол были извлечены аккуратные, чуть больше канапе, различные бутербродики из черного хлеба и разных колбас, балыков и копчушек. Такое великолепие Вовка позволял себе постоянно, потому что, помимо неверного случайного дохода от ремонтно-строительных работ, имел немалый доход постоянный – ренту. Пару лет назад у него скончался отец. По наследству Вовка стал обладателем трехкомнатной квартиры в центре, которую сдавал за очень приличные деньги, а сам продолжал проживать в квартире жены, в соседнем с Геннадием подъезде. После обретения ренты, Чекушку во дворе стали звать Олигархом и Квартирным Магнатом. Ни первое, ни второе прозвище его не обижало.

Геннадий, уловив приятные ароматы закусок, пустил слюну и не удержался – сделал пару глотков прямо из бутылки и тут же закусил. Горячая волна понеслась вниз. «Хочу опьянеть. Пусть все идет к черту!»

– Молодец! – рассмеялся Вовка и сразу перешел на деловой тон, закрутив головой и осматривая помещение. – Вот, значит, какая была квартира у Зои… Сколько раз вместе выпивали, а у нее в квартире не бывал! Генка, аванс требуется перед началом работ – такой строительный закон.

– Будет аванс, не переживай.

– Ты пей еще, ешь.

– Сейчас Серега придет.

– Апатия?

– Говорит, шпаклюет хорошо.

– Когда не пьяный – хорошо.

– А ты?

– Я всегда хорошо. И шпаклюю, и крашу, и кафель выкладываю. Только пусть шпаклюет Серега – муторное это занятие. А сантехнику кто ставить будет?

– Сема-сварщик.

– Американец?

– Ну.

– Ха-ха. Он тоже сегодня придет?

– Сейчас должен подойти.

– Тоже водку принесет. Он перед началом дела всегда выставляется.

– Перед кем? Перед хозяевами квартир?

– Перед нами. Да мы все как родня. Генка, ты же наш в доску, дворовый!

– Да, я ваш, – не стал спорить Геннадий.

Вернулся Апатия, с полуторалитровой пластиковой бутылкой портвейна и горстью маленьких стакашек. Про остаток суммы Геннадий спрашивать не стал – Апатия кинул на стол пачку сигарет.

Вовка налил себе в пластиковый стаканчик водку и спросил:

– Что, Апатия, покурим?

– Кури… Генка, открывай портвейн, наливай.

– Сам пей портвейн, – презрительно заявил Вовка, поднимая стакан. – Мы с Геной водку пьем.

Геннадий посмотрел на Серегу, извиняясь, пожал плечами – раз уж начал с утра пить, лучше не мешать напитки. А выпивший Вовка, закинув в рот копчушку и вскрывая пачку сигарет, заметил:

– Он один вдрызг упьется с полутора литров. Не ел ни хрена, наверное, дней десять.

– Да ел я, – пискляво оправдывался за неестественную худобу Серега, вскрывая портвейн.

В квартире появился улыбающийся одногодка Вовки – полноватый и почти лысый Гоша-художник. Он был в старом, но чистом легком белом костюме – в таких принято прогуливаться по курортным набережным, когда находишься на отдыхе.

– Ба, Гоша! – полез к нему обниматься Чекушка. – Нарисуй меня, художник!

Оттеснив Чекушку, Гоша поздоровался за руку с Геннадием и Апатией, молча налил себе водки и выпил.

– Ты че здесь? – блаженно пуская дым в сторону Гоши, спросил Вовка. – Фрески задумал рисовать на стенах?

Гоша был настоящим художником, рисовал пейзажи и жанровые картины, которые почти не продавались, поэтому он перебивался строительными приработками – предоставлял всевозможные малярные услуги.

Гоша налил себе еще водки.

– Э-э, тише на поворотах! – пророкотал Чекушка.

– Пей у меня! – кивнул Апатия на портвейн.

– Убедил! – согласился Гоша. И тут же, обращаясь к Геннадию, заговорил: – Есть у меня идея: нарисовать на одном холсте Серегу, на другом – Вольдемара. И отправить холсты к «знатокам» на передачу. Поняли, про что речь веду? Есть такая передача, где телезрители вопросы задают «знатокам».

– Поняли, – отозвался Геннадий.

– Ну-ну, – заинтригованно заулыбался Вовка.

– Про Серегу спрошу – какое изображение перед вами? Они посмотрят – мужик нарисован. А правильный ответ – Апатия! Ха-ха-ха! А про него, – указал на Вовку художник, – какой жанр картины? Тоже мужик нарисован. Скажут – портрет. А правильный ответ – натюрморт!

– Какой натюрморт? Ты, рисовальщик! – взвился возмущенный Вовка.

– Ха-ха-ха! Потому что ты Чекушка! – со смехом толкнул его животом Гоша.

– Что за смех?! – раздался чей-то твердый голос, и все дружно обернулись.

– О, Сема пришел!

– Американец!

– Проходи!

– Водку принес?

Сема прошел к столу и выставил из большой спортивной сумки литровую бутыль дорогущей водки.

– Принес! Во какая! Здорово, мужики!

Сема был истинный красавец – высокий, черноволосый, мускулистый, сорокалетний атлет с лицом голливудского героя. Прозвище имел Американец, потому что в бурные девяностые умудрился оказаться в Штатах и там по стандартному контракту работал на строительстве небоскреба сварщиком. Эпопея в Америке ничего, кроме насмешек и двусмысленных вопросов о сексуальных контактах с афроамериканками, юноше не принесла. Ему до сих пор приходилось давать подробный отчет жаждущим правды россиянам.

Ополовинив емкости с алкоголем и поглотив Вовкину закуску, сборище уже не говорило о предстоящей работе в квартире, а обсуждало отвлеченные вопросы. Геннадий слушал с упоением – о ворах и отце не думалось, было только вот это – общение с бывалыми мужчинами, в чем-то неудачниками, но в чем-то очень сильными… «Как в армии! – подумал он. – Все разные, и все вместе!»

– Я, вообще, не люблю, когда в мужской компании про секс с женами рассказывают! – говорил Сема Американец. Ну, ладно, про случайные связи – для смеха. А так… Не понимаю. Наш Снегирев Федор Палыч, ну, поняли, о ком я…

– Я же с детства знаю его жену – Лидию Арнольдовну. Все же ее знаете? Такая суровая леди, представительная. А тут Федор Палыч в подробностях описывает это великолепие… Нехорошо как-то!

У всех уже заплетались языки. Алкоголь вершил свое страшное дело по полной программе.

Через некоторое время, окончив распитие, все расположились, в том числе и Геннадий, где пришлось – на полу, по углам… Послышался громкий храп.

Геннадий был, как в бреду. Он и спал, и не спал. И вдруг сквозь похмелье услышал откуда-то издалека надвигающиеся голоса.

Скрипнула входная дверь – и голос Ирины проговорил:

– Сейчас, Леночка, посмотришь нашу новую квартиру. Странно, что Геннадий еще здесь. Я думала, он давно на службе…

– У вас на первом этаже? – Геннадий узнал голос своей помощницы Каузиной. Ишь, потеряли его, незаменимого, Ленку прислали.

– Да, на первом. Очень удобно. Плохо, конечно, что балкона нет… – И Ирина онемела при виде того, что предстало ее глазам. Придя в себя через пару минут, она изрекла голосом Зевса Громовержца:

– Что здесь происходит?

Геннадий смог только поднять голову, секунду смотрел на плавающие пятна, одно из которых было женой, а другое верной помощницей, и, больно ударившись затылком, снова уронил ее на пол, проговорив заплетающимся языком:

– Пришел Апатия! Потом все напились.

Ирина удивленно посмотрела на свою спутницу, а Каузина категорически заявила:

– Вы говорите неправильно, Геннадий Андреевич. Апатия – не пришел, а пришла. Мое второе высшее образование – филологическое. Пришла. Апатия – женского рода.

– Я не женского рода! – взревел Серега, пытаясь сесть, но тут же рухнул обратно и громко захрапел.

– Лена, один из них мой муж? – обращаясь к Каузиной, спросила Ирина.

Андрей Андреевич обедал на кухне. Он обкусал копченую куриную ножку, налил в прозрачную чашку кипятка, закрасил его растворимым кофе и стал пить вприкуску с рафинированным сахаром и мягкой булочкой, макая ее в пластиковый стаканчик со сливками.

В дверь позвонили. Андрей Андреевич вытер льняной салфеткой рот и пошел открывать.

На пороге стояла заплаканная Машка.

– Ты что? – удивился Андрей Андреевич.

Машка сердито потеснила его и бросила на тумбочку для обуви свою спортивную сумку.

– Из дому сбежала. Не говори отцу, что я здесь.

– А что твой Самсонов? – Андрей Андреевич ничего не понимал.

– Он от меня отказался.

– Как?!

– Так. Послал подальше.

– А ребенок?

– Да отстаньте вы все от меня! – вдруг заголосила Машка, всплеснула руками и ушла в комнату. Упав на диван, уткнулась в подушку, продолжая рыдать.

Андрей Андреевич стоял над ней и не знал, что делать.

– Успокойся, Маша. Что все-таки случилось?

Машка сердито посмотрела на него, высморкалась и села, размазывая по щекам потекшую тушь.

– Самсонов передумал жениться, отец велел идти на аборт. Пьяный сегодня! Орал, как бешеный!

– Аборт? Он с ума сошел! Прерывать первую беременность очень опасно!

– А кому я буду нужна с ребенком?! – визгливо вскрикнула Машка.

– Только не кричи. Попей водички. – Андрей Андреевич налил из графина воды в стакан, подал внучке. – Кушать хочешь?

– Не хочу.

– И что? – подсел он на диван рядом с внучкой.

– Сбежала из дома. Как он смеет приказывать мне! Это моя жизнь, мой ребенок и я сама решу, как поступить!

– Что же ты решила?

– Не знаю, – опять заревела Машка.

Андрей Андреевич был ошарашен услышанным. Ее жизнь. Сразу понятно – связалась с козлом! От Самсонова доброго ожидать – себя подставлять. Вот Машка и влетела.

– Внуча, ты не спеши. Может, еще помиритесь со своим поэтом?

– Не хочу, – перестав плакать и глядя куда-то в сторону, потерянно отозвалась Машка. – Ненавижу его!

– Ага… Ну, ничего. Ты, главное, успокойся. Будем думать. Правильно?

Вздохнув, Маша кивнула головой.

– Вот и отлично. – Андрей Андреевич прижал ее к себе, улыбнулся, понюхал ее волосы. Уже совсем взрослая, и пахнет по-взрослому – будущая мать. Время летит. Маша, Маша – вместо мозгов каша…

Жара так и не уходила, хотя было четыре утра. Рассвет чуть позолотил край горизонта, а мухи уже затеяли свои веселые игры. Из-за них Геннадий смог проспать только до шести, больше не выдержал. Поднял голову от подушки, с пола посмотрел на диван, на котором спала Ирина (пьяного с собой рядом не положила). Еще он вчера накричал на Машку. Пьяный дурак! Что, спас алкоголь от проблем? Новых только добавил. Вот куда она вчера умчалась?

«Я – больной гомункулюс», – ругнулся Геннадий, поднимаясь. В отравленном алкоголем организме болело все. Абсолютно. Он прошел в кухню, заварил себе кофе. То есть зарядил все необходимое в кофейную машину и ждал результата, а сам страдал. Мухи не отставали от него, даже намеревались залезть в рот, Геннадий отбивался как мог, размахивая перед собой руками и вспоминая детство, когда это было не просто неприятно, а очень больно!

Он ел малину на дедовской даче. А что еще делать на даче у деда в десять лет? Поглощать! Клубнику, малину, все виды смородины и крыжовника, сливу, жимолость, черешню и вишню, яблоки (это обязательно!), еще морковку (чтобы расти!), свежие огурчики, лучок, укропчик… Обязательно надо купаться в баке для воды и в бочках, где полно плавунцов и каких-то суетящихся червячков. Разжигать костры, ломать ветки у плодовых деревьев и кустарников, топтать грядки…

После всех дачных подвигов, затопив во дворе печь на вишневых ветках и поставив кипятиться чайник, юный Гена решил попробовать малинки. А она тогда была еще не спелая – на сто зеленых ягод одна-две чуть покрасневшие. Но разве это препятствие для десятилетнего пацана!

Он присел в малиннике и, не обращая ни на что внимания, принялся поедать белые и розоватые плоды. На одной из ягод сидел зеленый толстый плодовый клещ – его-то Гена вместе с малиной пропихнул в рот и раскусил. Клещ в последнем порыве гнева укусил Геннадия в язык.

Гена не заплакал – он выплюнул клеща и ходил с раздутым опухшим языком до вечера. Когда действие яда прекратилось, язык сдулся до нормального размера, и малину можно было есть снова.

Дед дважды звал Гену:

– Внучок! Генка! Ты где?

– Здесь!

– Где?

– В малине!

– Уже не видно ничего! Зеленую есть будешь? Завтра, внуча, наешься!

– Еще видать!

Только в глубокой тьме Гена унялся и пришел в домик. Укушенный язык ныл, и он все время трогал его пальцем.

Тогда, впервые, Гена понял, что в рот лишнего запихивать не следует.

Второй раз случилось еще более ужасное, но без физических последствий. Последствия были психологические – Гена по нескольку раз в год вспоминал этот случай и переживал его раз за разом…

Ему было одиннадцать, жил он у деда с бабкой, а замечательные родители осваивали северные просторы Якутии, на предмет укрепления экономического потенциала Родины и пополнения семейного бюджета «длинными» рублями – тогда это так называлось. Родители приехали в отпуск. Отец ходил по городу, как Крез. Гена думал, что все так и живут в Стране Советов.

Отец заходил в овощной магазин и указывал пальцем на виноград:

– Ящик!

На черешню:

– Ящик!

Дед вообще арбузы машинами привозил. Килограмм – пять копеек.

Геннадий до сих пор помнил, что тогда было настоящее Счастье.

Геннадий очнулся – странно, что детство вспомнилось.

Он пошел под холодный душ и, ощущая, как холодные струи, обжигая разгоряченное тело, стекают вниз и вода льется по лицу, щекам, губам, охлаждая и успокаивая, закричал: «Все будет хорошо! Плевал я на все эти козни!»

Так вот, тогда родители приехали в отпуск с Севера, с огромными деньгами и, прежде чем уехать на курорты Кавказа и Латвии, постоянно устраивали у деда на даче роскошные пикники.

У маленького дачного домика деда, в импровизированной беседке, укрытой виноградной лозой, где гроздья свешивались и создавали иллюзию кавказского курорта, Гена восседал на кожаном курортном стуле с металлическими ножками, а на круглый стол водружались всевозможные излишества и яства. И когда он собрался укусить обычный бутерброд с колбасой, огромная оса, со скоростью сверхзвукового истребителя, влетела прямо в рот и около минуты, под смех всей родни, лазила в открытом рту Гены по колбасе, а потом мирно улетела. Тот бутерброд он выкинул…

Геннадий вышел из ванной, кое-как обтерся большим махровым полотенцем с эмблемой английского футбольного клуба третьей лиги – бульдог на голубом фоне, и вдруг остолбенел – оказывается они всю ночь спали с незапертой на засов дверью!

– Ха-ха! Не ожидал? Я – Зло! – вошел неожиданно на кухню Вовка Чекушка. – Генка, одевайся, на твоей квартире надо кое-что порешать. – Он подошел к столу, налил в рюмки водку из бутылки, из закуски своим опытным глазом нашел пучок укропа. – Пей!

– Не буду! У меня все болит после вчерашнего… Там жена спит, если она увидит…

– Пей, я сказал! Я – Зло!

Геннадий выпил водку, тут же закусил вчерашним укропом и сразу понял, что не стоит закусывать вчерашним укропом, если есть манты, колбаса, рыба или икра. Никогда!

– Дядя Вова, – вяло начал он. Вовка Чекушка был старше Геннадия лет на пятнадцать, поэтому, в зависимости от настроения, Геннадий называл его то «Вовка», то «дядя Вова».

Чекушка приложил к его губам свой нечистый палец.

– Тц-ц-ц-ц. Аванс когда нам выдашь?

– Могу сегодня.

– Хорошо. Ты прав, это самое главное – выдать аванс, и выдать сегодня!

– Дядя Вова, я сейчас раздам всем необходимые суммы по ремонту. Сейчас оденусь, пойдем на квартиру, и я все раздам.

– Не называй меня дядя Вова! – заявил Чекушка. Он снова налил себе, выпил, сморщившись, ушел из кухни, отмахиваясь от вопросов Геннадия, но через пару секунд вернулся и спросил: – Почему у меня такое имя?

Этот вопрос, с утра, да после рюмки водки, мог обескуражить любого, не только Геннадия. Он промолчал, никак не отреагировав на вопрос.

Тогда Вовка Чекушка стал объяснять:

– Гена, почему у меня такое имя? Нет, посуди: у моей супруги Ольги Аароновны, имя как имя – Ольга! Ну, как ее назовешь? Ольга! И все. А меня? Вовка! Вовка-Морковка! Вован! Вовян! Вовчик. Володя. Вова! Мне уже пятьдесят с лишком лет, а я все Вова. А я теперь буду Зло! Зло-о-о-о!!! – И дядя Вова заорал во весь голос, нисколько не беспокоясь о спящей в зале Ирине и последствиях ее пробуждения.

Геннадий опустил свою руку на плечо Зла.

– Дядя Вова…

– Я – Зло!

– Дядя Зло, кушать будешь? Я сейчас котлеты разогрею и чай с мелиссой оформлю.

– Мой чай – вот! – показал Зло на недопитую бутылку. – А котлеты буду. Накладывай!

– Хорошо. А зачем, дядя Зло, я должен идти на квартиру? Все еще спят, а мне уже на службу пора. Я Ирине с работы позвоню – она с вами рассчитается. У меня другие планы на утро. Правда, поверь, завал полный!

– Хочу, чтобы ты был. Американца будем пытать!

– Опять?

– Не опять, а снова! Пусть объяснит, как он обходился в Америке без женщины столько времени и были ли у него связи с афроамериканцами.

– Гомосексуальные? – поразился Геннадий.

– Я не знаю какие, – отмахнулся Зло. – Пусть объяснит, особенно про вот эти, что ты сказал…

– Если он про «эти» скажет?

– Вот и увидишь, что с ним будет, если узнаем, про «эти»… – наполняя рюмку, пояснил Зло.

Одоева позвала Геннадия в курилку пошушукаться – на виду у всех они не могли обсуждать «свои» дела, пока не выявлен стукач. Курили, сидя на подоконнике. Геннадий играл со спичечным коробком. Со стороны казалось, что это занятие его очень увлекло, на самом же деле он страдал, ощущая непоправимость случившегося с отцом и с ним. Для себя он решил – если за оставшиеся дни не найдется приемлемый выход из ситуации, он застрелится, на хрен. Что ворам с мертвого мента? Тогда они пошлют отца подальше… И примутся за другого мента – того же Урюпина, или вот за нее, Одоеву, и добьются желаемого – получат в руки арестованного Игошина, выдавят из него, где он устроил тайник, а потом вернут милиции в виде трупа. Начальство пошумит да успокоится – убийца милиционера так или иначе наказан. Грустно все это. По-любому воры окажутся наверху. И отца они не пощадят – специально утопят в помоях… Такие это люди… И семью выгонят из ипотечной квартиры. Ирка совсем не самостоятельная, одна семью не вытянет… Но главное другое – нельзя все купить за деньги! Вот его, Генку Егорова, за бандитские деньги, за самые большие, за большущие, в крови и наркоте вымазанные, не купишь. И за то, что старика-отца так «опустили», они должны ответить. Наступает такой момент в жизни, когда охреневший кабан должен получить за все нож под ребро. Пойти прямо к этому Ондатру, снова, как тогда ночью, с пистолетом, и всю обойму в его башку всадить…

Егоров вздохнул, а Лизка, видя его состояние, кивнула головой:

– Понимаю тебя. Время идет, результата нет.

Пока они курили, Лиза успела рассказать и о смерти сутенера Зии Костика Сопливого, и о беседе с репортером Кукурузовым и его боссом, главным редактором газеты Юрием Сергеевичем, и о «чистосердечных показаниях» таксистов с пятака, доказывающих, что Зия никак не могла быть девственницей.

– А что редактор говорил? Я как-то пропустил мимо ушей.

– Тот еще жук, этот редактор. Вошла к нему в кабинет. Сидит лысоватый тип в круглых очках за столом, читает передовицу – вылитый Берия из фильмов о ГУЛАГе. На меня посмотрел поверх стекол. «Что вам угодно?» – спрашивает. Голосок масляный. Интеллигента из себя разыгрывает. Но я-то знаю, кто он, – Костя порассказал об этой свинье. Бесцеремонно сажусь на стул и спрашиваю:

– Пузатый, с кем твой козел Кукурузов у памятника Белинского общался?

– Что-о-о?!

– Кто тебе бабки стеганул за статью про монстра?

– Вы кто такая?

– Узнаешь – лысина плесенью покроется!

– Ага… А ну, пошла отсюда! Пошла, хамло!

Я ему – бабах пальцами по губам.

– Тише, кабан! Колись, иначе я сейчас выйду, а ты навсегда останешься. – Лиза хмыкнула, надула губки, красиво стряхнула пепел с сигареты на бетонный пол курилки и добавила: – Газета принадлежит Авдотьину.

– Это я знаю, – кивнул Геннадий, стараясь не потерять нить рассказа. Все время в голове свербил вопрос: «Где Машка?» Вчера истерику закатила, когда он только намекнул, что, раз Самсонов козлом оказался, надо бы от его плода избавиться… Как Машка разоралась! Он в ответ тоже накричался до хрипоты, а после затаился в кухне, думал, Машка завалится плакать – она уже какие сутки напролет ревела, – а эта дура в сумку вещи побросала, и бегом на улицу. Звал, кричал – куда там, прыг в такси – и была такова… Зря он вчера так напился, голова как ватная. И Зло этот, принесла его нелегкая с самого утра.

– Ты меня слушаешь? – обиженно спросила Лиза.

– Да, конечно.

– Сонный ты какой-то… Пил вчера?

– Каузина сказала?

– И так вижу.

– Была бы ты на моем месте…

– Не каркай! Вникай в информацию. Газета принадлежит Авдотьину, а он связан с группировкой Ондатра.

– Все понял. Через газету выявить иудушку в нашем управлении не удастся.

– Да. Авдотьин приказал редактору толкнуть материал, чтобы ты поторопился Игошина бандитам сдать. На встречу с Кукурузовым пришел урка Ондатра, сунул ему липовое удостоверение, рассказал, что пока требовалось… А осторожный Кукурузов ему поверил, потому что сам главный редактор велел поверить.

– Что из этого следует?

– Что и раньше следовало. Стукач известен только Ондатру, ну, может, еще кому из его приближенных. И все…

– Если мы не сможем обезвредить «глаза и уши» Ондатра, я всю неделю буду сидеть сложа руки… А одна ты ничего не успеешь.

– Егоров, ты мне не доверяешь?

– Не обижайся. Именно тебе одной и доверяю. Но ты одна… Вместе мы могли бы сделать больше.

– Что же делать?

– Не знаю. Но если мы не вычислим крота – мое дело проиграно.

– Не кисни раньше времени. Ладно, расходимся. Поговорим вечером.

Из курилки Одоева пошла к медэкспертам, а Геннадий – звонить отцу.

– Алло, отец?

– Гена… Что у вас стряслось? Маша…

– Она у тебя? – Геннадий напрягся. Как вчера не догадался отцу позвонить? – Что молчишь?

– Мне с тобой поговорить надо.

– И мне с тобой… Как твой роман?

– Почему спросил?

– Саша твой, издатель, не показывался?

– Да в чем дело?

– Не телефонный разговор. Сейчас приеду. Машка у тебя?

– Пошла прогуляться.

– Тем лучше. Жди.

В коридоре Геннадий столкнулся с Урюпиным.

– Куда лыжи навострил? – улыбаясь, спросил Коля.

Геннадий подозрительно взглянул на него. Может, он ворам продался? Нет, Урюпин не дешевка – совесть на зелень не променяет.

– Дела.

– Ты в делах, как в шелках! Где твоя помощница Каузина?

– Здесь, в управлении… Тебе она на что?

– Забыл? Я – ее жених! – засмеялся Урюпин. – Прячешь ее от меня? Ревнуешь?

– Личные отношения в рабочее время… – усмехнулся в ответ Геннадий.

– Иди, иди, куда шел…

Пока ехал домой к отцу, снова передумал обо всем случившемся – о наезде криминала, о «проколе» отца, о дурости Машки, об Игошине и загадочном содержимом сумок, из-за чего, в сущности, и разгорелся весь сыр-бор.

Открыв дверь своим ключом, вошел в квартиру. Отец сидел за компьютером, строчил текст, который никому на самом деле был не нужен; договор на книги – лишь скрытая взятка ему, Геннадию.

– Все пишешь? – спросил мрачно, усаживаясь в кресло.

– Подожди минуту. Мысль закончу.

– Отец, что тебе наплела Машка? О чем она думает? Время идет – ребенок не болячка, сам по себе не рассосется, если не принять меры. Тут каждый час дорог.

Отец, морщась, отвлекся от монитора и снял очки.

– Гена… Так нельзя.

Геннадий нервно отшвырнул лежавшее на журнальном столике яблоко.

– Нельзя-я! А трахать бл…ей с бандюками можно?!

– Что-о-о?

– Да ничего! Не корчи из себя святого! Ты спутался с ворами, а они тебя подставили! Договор на твои книжонки, подачки баксами – думаешь, все это им так нужно? Они схватили меня за горло – им нужен их дружок, дело которого я веду… Если не отпущу его – тебя ославят в газетах…

– Что-о-о?

– Заладил одно и то же… Меня шантажируют, вот что! По твоей вине. А ты мне собираешься мораль читать? Потом – пожалуйста, а сейчас – уволь. С Машкой я решу сам. Она еще молода, у нее жизнь впереди, и мы вместе должны убедить ее…

– Гена, я не понимаю… – Андрей Андреевич растерянно озирался то на монитор, то на сына, то на свои сухие руки. – Что ты мне говорил о…

– Боже! – вдруг опомнился Геннадий и схватился за голову. – Прости… Я не хотел говорить.

– Что стряслось? Объясни толком.

– Договор на твои книги – ловушка для нас. Твой друг Ондатр…

Андрей Андреевич вздрогнул при упоминании клички авторитета. Яркая картинка былой оргии четко встала перед глазами. Фу! Господи…

– Что ты говоришь?

– Тебе плохо? – Геннадий вскочил с кресла, взял отца за плечи. – Воды дать?

– Нет, все в порядке. Так что, у них есть видеозапись с моим «подвигом»? Неужели это такой страшный проступок?.. Это была приятная молодая женщина… Что же тут страшного? Она – женщина, я – мужчина…

– Ты не все знаешь – ее убили. Ондатр говорит, что если я не выпущу Игошина, их дружка, они настучат, что это ты изнасиловал ее и убил. Уже есть «свидетели» – видели, как ты волок ее в лесополосу. У медэкспертов есть образцы твоей спермы… Дело дрянь, отец. Все очень серьезно.

– Боже мой… Эту девочку убили… За что?!

– Чтобы припереть нас с тобой к стенке. Видимо, этот Игошин спрятал крутой товар до того, как его арестовали, и воры теперь готовы на все, чтобы забрать его. Думаю, это порядочная партия наркотиков.

– И нельзя ничего сделать?

– Выпустить его нельзя – он милиционера убил при задержании… Я пытаюсь, комбинирую – но, скрывать не стану, все очень плохо…

– А эта девочка, кто она? Видимо, нищенствовала, раз ее уговорили, да еще и девственницу…

– Она – шлюха! Проститутка…

– Но она кричала, что девственница… Я был очень пьян, не соображал, что делаю, но это очень хорошо помню… Вот до чего упился – пошел против своей совести, растлил невинную девушку… О боже… какая же я сволочь! Твой отец – сволочь, Гена…

– Прекрати.

Оба надолго замолчали, думая каждый о своем.

– Отец, наведайся к этому Саше на фирму. Мол, зашел кое-что уточнить… Может, заметишь кого из его «сотрудников»? Понимаешь, надо ухватить нить, найти их слабое место. Прежде чем нажать на нас, они разработали план, но в любом плане есть недочеты, прорехи – и их надо выявить. Вдруг кто из «сотрудников» Саши снимал тебя?

– Мы приехали туда только вдвоем.

– Ондатр и Саша – одна команда, и люди Саши – это люди Ондатра. Мы прижмем эту суку… Не знаю, что делать, но бездействие губительно, поэтому мы должны действовать, и очень активно… Поговори с ним о чем-нибудь, но не показывай, что знаешь обо всем, что я тебе рассказал… Посмотри номер его машины. Я еще не придумал, под каким соусом… Вообще, я ничего не соображаю… Но что-то все равно надо делать!

Андрей Андреевич громко вздохнул. Ему стало жалко сына, и вдруг сердце сдавило сильно-сильно… Жизнь все-таки – несправедливая штука. Как дурак бился в стену, уже поверил, что нашел просвет, а оказалось – провалился в еще более глубокую яму… И как жить после всего этого? Убили девчонку. Неважно, кто она – праведница или проститутка, всего лишь молоденькая девчушка, почти ребенок. Убили из-за наркоты, из-за дурмана, который калечит наших детей, а подонкам приносит миллионные прибыли. Убили – а у нее, может, еще бы все наладилось. У нее же была цель в жизни, мечта, она верила в нее, мучилась, путалась с кем попало за кусок хлеба, вот и с ним, с мерзким стариком. А ее убили, закопали и сообщили в милицию – заберите. Какие страшные люди… Да люди ли, если способны на такое? И ради чего? Ради черной икры каждый день, ради того, чтобы летать в Европу и Штаты и обжираться свежевыловленными омарами и свежесорванными плодами маракуйи?..

Андрей Андреевич долго тер грудь. Сердце свербило, ныло, но не болело. Просто стало пусто внутри. Ай, ай, ай! Как же он на это купился? Преступил через свою совесть, через мораль, внутренние табу, полез в навозную жижу за лишним куском сливочного масла… Вот и жри теперь, навозная жижа тоже жирная. Жри, если не вырвет… – Ему стало так муторно, что он сорвался со стула и, держась за стены, пошел в туалет.

– Отец, тебе плохо? Открой! – долбился в дверь Геннадий.

А его рвало. Его выворачивало наизнанку, со слезами, с болью.

Почему на старости лет пришлось хлебнуть такого? За что Господь решил покарать его в финале жизненного пути?

Умывшись, с покрасневшими глазами он вышел к сыну в гостиную.

– Сынок, не надо ничего делать. Я это все натворил, я и отвечу. Пусть сажают. Ту девочку убили из-за меня… Один раз попытался вступить в сделку с совестью, и вот какой страшный результат… Я готов отвечать.

– Отец! Что за чушь ты несешь?! Хоть раз в жизни будь честен с собой! За что ты собрался отвечать? Ты не святой, чтобы на своем горбу подлецов в рай везти. К одному греху новый прибавить собрался – чтобы они здесь жировали и творили новое зло? Бороться надо! Слабым быть – вот самый главный грех!

– Да, ты прав, надо бороться, – опустился на стул Андрей Андреевич, закивав головой.

Щелкнул замок. В комнату из прихожей заглянула Машка и, увидев отца, гневно поджала губы.

– Маша, – устало произнес Геннадий. Спорить с дочерью сил уже не было.

– Нет! Понял? Не буду я делать аборт!

– Ну и дура! Дура-а! – взорвался Геннадий, дернул руками и вскочил, тыча пальцем Машке в глаза. – Дура набитая! Вся в любимого дедушку! – И ушел, громко хлопнув дверью, так, что оборвалась полочка для головных уборов.