Текст книги "На золотых приисках"

Автор книги: Сергей Сергель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

и жалко.

Старик горбится, походка у него слабая, какая-то боль-

ная. Одеженка изношена и слишком легка.

Кажется, возьми ее в руку, она и расползется. Когда

смотришь на него, делается тяжело и чего-то стыдно.

– Мне сахара фунт, – обратился он к Трифону Гаври-

ловичу.

– Нет, дедушка, ты рассчет получишь.

– Рассчет? За что? – упавшим голосом спросил Лужев-

ский. Слышалось польское произношение.

– Нет у нас работы для тебя, дедушка, слабо рабо-

таешь.

Лужевский продолжал неподвижно стоять на месте.

– Нет у нас подходящей работы, дедушка. Ведь зем-

ляную работу не сможешь делать? Восемнадцать кубиче-

ских аршин нe вынешь?

– Нет.

– Ну, вот видишь. Приходи через час и получишь

рассчет.

Лужевский сделал движение уходить.

– Завтра утром приходи, – добавил Адрианов.

– Хоросо, – тихо проговорил старик, повернулся и

вышел.

Из окна видно было, как шел он своею стариковской

походкой в казарму, короткими, но довольно быстрыми

шагами, жалкий, покорный и несчастный.

Сидевший на крыльце казармы татарин при виде Лужев-

ского разразился смехом:

– Га-га-га! Ты что же это, из больницы убежал?

Га-га-га!

Но другой рабочий, тоже старик, прибалтийский немец

Нейман, из каторжан, рассердился:

– Ты что, харя татарская, рогочешь? Человека выки-

нули вон – без сил, без хлеба, без крова – убирайся, мы

из тебя пользы не можем получить. Он, может, завтра

с голоду помрет, а тебе, свиное ухо, смех?

– Раскудахтался, чортов немец, – пробурчал татарин

и ушел в казарму.

* **

Самое лучшее из всего, что я сейчас переживаю, это

утренний переход на работу. Встаем рано, часа в четыре.

Пьем чай и идем. Небо совершенно голубое, чистое, не

видно ни одного облачка. Из-за лесистых гор только-что

вознеслось свежее солнце. Горы окутаны нежнейшей сизо-

вато-фиолетовой дымкой. Тени еще не выстудили, и горные

массивы походят на гигантские силуэтные декорации, по-

ставленные одна позади другой, одна выше другой. Цвет

их постепенно бледнеет. Впереди стоят темно-зеленые,

кзади ушли светло-зеленые дымчатые. Кругом зеленый

ковер тайги усыпан массою цветов.

Везде сверкают ярко-оранжевые огоньки, лиловые коло-

кольчики – словно фонарики, какие-то розовые чашки, в роде

мака – и тысячи других цветов. Тайга от тропки отошла

вверх и вниз, к реке, по оставила после себя отдельные

группы стройных елей, пихт, березок и рябин.

Воздух наполнен щебетанием птиц, то и дело пересе-

каются звонкие ручьи и речки, в лощинах погружаемся

в застоявшиеся волны утреннего холода. Серебрится иней,

горит пламенем крупная роса. Все сияет, уютно каждое

местечко. Впереди же – заманчивая горная даль. Кажется,

шел бы и шел по этой вьющейся узенькой тропинке.

Но рабочие были недовольны этим хождением и, чтобы

освободиться от него, устроили на месте работ шалаш из

веток и бересты. Тогда в шалаше поселился и я, и только

Адрианов и Степной жили на Степановском прииске. Однако,

ужился я в шалаше недолго.

Задул холодный ветер с дождем.

Все возвращались с работ в шалаш мокрые и, ложась

спать, развешивали одежду и белье по всему шалашу.

Везде болтались и мазали мокрые вонючие портянки, про-

потевшие рубахи, штаны. Воздух от испарений становился

тяжел и вызывал головную боль. Кроме того, один из рабо-

чих был, видимо, болен туберкулезом и, не считаясь ни

с чем, плевал во все стороны, так что нельзя было ступить,

не попадая на его отхаркивания. В результате я с парнем

Митькой перебрались жить под густую ель, хорошо защи-

щавшую нас от дождя своею густою системой веток.

Наконец, приготовления закончены.

Вода приведена, сплотки готовы, трубы составлены.

Остается лишь привинтить водобой с кольцом и направить

в трубы воду, пока бегущую мимо них мутным по-

током. Установив надлежащим образом водобой с по-

мощью подставок и подвесок, Адрианов распоряжается

дать воду.

Гигантская слегка изогнутая струя вырывается из

носовки. Струя так плотна, и вода в ней движется так

быстро, что кажется, будто неподвижная стеклянная дуга

протянулась от носовки до забоя пласта.

У выхода из кольца струя тверда, как лед.

Подобно непрерывно падающим артиллерийским снаря-

дам бьет струя в пласт. От ее могучего напора тает креп-

кое подножие пласта, словно оно сложено из снега и в него

бьет круто кипящая вода.

Забой окутан бурым облаком из въедающейся в пласт

массы воды, распыляющейся в целую тучу брызг и струй,

увлекающих с собой все, что есть в забое. Взмываются во

все стороны пласты песка, отрываются прочно залегшие

пудовые валуны, бьют один другого, крошат уплотнившиеся

комы глины, истирают их в порошок и промывают каждую

крупинку. Ни одна, даже самая ничтожная золотинка, не

останется в комке и не уйдет с ним, если только она сама

не слишком тонка и легко переносима.

Дальше и дальше въедается струя в нижний слой пласта.

Огромной глыбой висит он над плотиком.

И вдруг тяжело отрывается от склона и обрушивается

вниз. Тогда «брызгало» направляется на эту груду, и струя

начинает ее крошить, протирать и промывать, выпуская

из нее бурый поток и толкая вперед стаи валунов и кучи

гальки.

Несколько дальше этот крупный материал начинал задер-

живаться, а еще дальше задерживался и эфель.

Здесь приходилось помогать воде.

Рабочие, стоя по колена в воде, заступами прогоняли

пески дальше, гальку вышвыривали вон на стороны, так

что по бокам русла нарастали валы – галечные отвалы.

Крупные камни извлекались прямо руками.

Иногда Адрианов уходил от водобоя осмотреть сплотки—

не промыла ли вода где-нибудь втихомолку щель меж досок

сплотка и не уходит ли мимо труб? Тогда я становился

на его место и вел работу брызгала. Большое наслаждение

испытываешь, держа в своих руках сосредоточенную, струя-

щуюся силу водной стихии, распоряжаясь ею по своему

усмотрению, шутя ворочая и истирая в порошок целые

горные хребты. Невольно гордишься силою человеческого

ума, овладевающего силами природы и заставляющего эти

силы служить человеку. Ты, вода, засыпала золото горами

песков, нарастила на них густую тайгу – так сама же

и снимай их с золота.

Одно лишь плохо было в этом явлении торжества чело-

века– неравенство. При успехе работ результаты их не

одинаково всех обрадовали бы. Одним успех принес бы

светлый праздник, другим же лишь несколько лучшие усло-

вия труда.

Эти горькие мысли особенно животрепещущи были внизу,

в канаве смыва. Приходил Адрианов, принимал от меня

водобой, и я спускался вниз, брал в руки заступ и, войдя

в воду, греб эфель вниз за водой, бросал на сторону гальку

и выкатывал к берегу крупные валуны,

К вечеру уставшие, мокрые и голодные подымались на-

верх из огромной вымоины, обнажившей глубокие недра

земли.

От вымоины вниз уходил глубокий открытый туннель,

вырытый потоком. Вода закрывалась у начала приводного

канала, шум ее затихал, и лишь маленькая струйка ее

продолжала скатываться с обрыва, мелодически и скромно

звеня капельками о поверхность образовавшейся внизу

лужи.

Моросит дождь, сушиться плохо.

Часть работавших уходит ночевать на Степановский

прииск, трое рабочих и я остаемся в шалаше.

Набрали дров, развели огонь. Пока грелось ведро

с водою для чая, сушили все, что было мокрого.

Мои товарищи были раздражены, каждый пустяк их сердил

и выводил из себя. Особенно возмущался весь седой Нейман.

– Разве можно держать людей в таком положении? —

говорил он нам, – без жилья, в мокроте, в грязи, на сухо-

мятке. Ходить на стан? Спасибо! И так еле волочишь

ноги, побродивши день в канаве.

Другой рабочий – Толкачев – сердито мотает головой

и ворчит что-то себе под нос.

Круглолицый и светловолосый парень Митька ничего не

говорит.

Толкачев и Нейман бывшие каторжане. Толкачев —

высокий и статный старик. Продолговатое и крупное лицо

смотрит хмуро и недобро. Над острыми глазами густые

седые брови, волосы серы, белая борода с рыжим отливом.

О прошлом не рассказывает, кроме того, что родом из Самар-

ской губернии. В Толкачеве всегда бродит бунт. Не понра-

вится что – вскипит, бросит Адрианову короткую ругатель-

ную фразу, но сейчас же вдруг смолкает, чтобы немного

спустя опять блеснуть глазами и стегнуть обидным словом.

Нейман проще. Его кругловатое с небольшою бородкой

лицо серьезно и спокойно. Он деловит и добросовестен

в работе, одинаков на глазах и за глазами.

В этот вечер он очень промок, озяб и устал. Переодеться

ему не во что, и он греется у огня, как есть, продолжая

ворчать и жаловаться на условия жизни.

Старик ворчал, ворчал и, наконец, лег на траву у огня,

сжался и заснул, не успев обсохнуть.

Что-то снится тебе, старина? Не давно ли покинутый

родной край? Или и во сне ты ворочаешь заступом гальку

в ледяной воде? Последнее, пожалуй, вероятнее – по стари-

ковскому телу пробегает холодная дрожь, ежится спящий

в комочек.

Набрасываю на него непромоканец – не помогает, земля

холодна.

Вода в ведре закипела. Бросаю в нее горсть кирпичного

чал и бужу Неймана. Поднимается с трудом, дрожит. Ста-

новится около огня сгорбленный, согнувшийся, с бессильно

висящими впереди худыми руками. Мокрая рубаха при-

липла к телу.

Горячий чай с сахаром приободрил старика, оборвал

дрожь.

– Отчего бы вам, Нейман, не вернуться на родину?

Ведь у вас там кто-нибудь остался?

– На родину мне нельзя вернуться.

– Почему?

– Там не станут возиться со всяким человеком. Это

здесь, в Сибири, все равно, кто бы ты ни был, хотя бы

убил сто человек – лишь бы был работник. У нас народ

обходительный.

– Хороша обходительность, – возражаю я, – не хотят

принять когда-то в чем-то провинившегося старика.

– Нет, я там никому не нужен, – повторил Нейман,—

уж помру здесь, как дикий зверь.

Как ни трудна эта жизнь в тайге, все же она бледнеет

перед прошлым приисковой жизни, о котором часто расска-

зывают в тайге.

Крепостного права в Сибири не было, но режим на

приисках по своей суровости не уступал, пожалуй, и кре-

постному праву.

Наем рабочих производился осенью на один год,

с 1 октября по 1 октября. Нанявшемуся давался за-

даток (до 100 рублей), который, обыкновенно, пропивался

вместе с последней одеждой. Почти голыми являлись рабо-

чие к условленному сроку на сборный двор, откуда уже

никого не выпускали.

Двор окружался казаками.

Партия под конвоем отводилась на прииски, где рабо-

чие поступали в полное распоряжение администрации.

Здесь рабочих изнуряли тяжелыми уроками, отнимав-

шими у них иногда 16 —17 часов. Бывали случаи, что

рабочие не успевали за день выполнить урок и не уходили

на ночь в казарму, а пересыпали час – другой в забое, где-

нибудь в сырой шахте или штольне.

После такого отдыха снова брались за работу, чтобы

избежать «конюховской», на которой жестоко секли розгами.

Иногда эта жизнь становилась не вмоготу, и тот или

иной рабочий убегал в тайгу, случалось, даже зимою. Тогда

на беглеца устраивалась охота со специально обученными

собаками, приводившая несчастного к той же конюшне,

если только его не выручала смерть от холода и голода.

Известна особенность человеческой памяти сохранять из

прошлого преимущественно приятные воспоминания и не

очень держаться за плохие. Может-быть, этим объясняется

сожаление о минувшем, высказываемое иногда стариками.

Дело в том, что раньше рабочий имел право на некоторую

часть «подъемного» золота, т.-е. находимого рабочим в забое

в виде самородков. Это право питало в рабочем надежду на

неожиданное счастье, в некоторых же случаях, действи-

тельно, делало его обладателем крупной суммы. С нею такой

Счастливец отправлялся в одно из тех сел, про которые

иные сибиряки с гордостью говаривали – «вот у нас так

село – пять кабаков, две церкви!». Здесь бралось возна-

граждение за все вчерашнее рабство и притом со всею

необузданностью темного, детски наивного человека. Широ-

кая и длинная улица сибирского села выстилалась кума-

чем, и по нему приискатель катался на тройке, швыряя

в народ пригоршни медяков.

После катания заезжал с подругою в магазин. Из мага-

зина выбегал торговец – чего молодцу угодно?

– Давай конец!

Бежит купец в лавку, хватает алую кипу, разматывает

конец, бегом подносит его гуляке.

– Бери! – кивает румяной подруге.

Хватается конец, тройка срывается с места и несется

по селу, гремя колокольчиком и бубенцами. За тройкой

алыми волнами ходит разматывающаяся кипа.

Так вознаграждали себя «счастливцы» за все несчастия.

Через несколько недель золото оказывалось в карманах ка-

батчиков и торговцев, и удачник снова тянулся в тайгу

на каторжный труд и на поиски нового счастья.

*

Когда был срыт обширный пласт, и остатки его в виде

обогащенных проработкой песков растянулись полоской по

канаве смыва, приступили к окончательной пробивке их на

бутаре. Бутару поставили здесь же, у песков.

Промывка велась, как всегда, с большим напряжением.

Сначала пески накладывались в колоду прямо заступами

с места, но через два – три часа около бутары все было

пробито, и далее материал подавался по выкатам на тачках.

Кто шел с тачкой шагом, кто почти бежал, и пески не-

прерывно валились в колоду, не давая минуты перевести

ДУХ.

Под вечер, уже в сумерках, когда выкатывались послед-

ние тачки, парень Митька, труском кативший свою тачку,

вдруг выпустил ее из рук. Тачка свалилась на бок, и сам

Митька, словно мешок, осел на узкий выкат. Голова легла

на колени, руки повисли, как плети.

Бросил гребок, с другими подбежал к нему.

– Что с тобой, товарищ?

У Митьки на лбу выступила испарина, глаза остекля-

лись.

– Ослаб, братцы...

– Давай, иди на стан, – распоряжается Адрианов.

Митька пробует двинуться и снова оседает на выкат.

Никита с чахоточным Василием берут Митьку под мышки

и ведут на стан. Обмякшие руки парня бессильно лежат

на плечах ведущих его, голова болтается на груди.

– Такого молодого нельзя на эту работу ставить,—

негодует Нейман.

– А я разве знаю силы каждого, трудно – не берись, —

оправдывается Адрианов, начиная съемку золота.

В глубоком молчании следят рабочие за тем, как Адриа-

нов очищает колоду и бутару от песка, как мало-по-малу

в разных местах показываются тускло желтеющие золотинки.

Вот они сгребаются в одну кучку и переправляются на

черпачек. На глаз золотников двадцать есть. Теперь остается

выбрать из ямок и щелей более мелкое золото. Адрианов

выливает из бутылочки в колоду и бутару струю ртути.

Растекаясь она растворяет в себе оставшееся золото, давая

творожистую амальгаму. Амальгама снимается на исачек

и нагревается на огне. Ртуть испаряется, и остается золото.

Всего получилось золотников двадцать пять.

Это был сбор не блестящий, но и не плохой. С ним

можно было и стоило работать.

Петр Иванович повеселел. Внутреннее напряжение, кото-

рое владело им последние дни, разрешилось благоприятно.

Разошлись на лице какие-то морщинки, в глазах загоре-

лись жизнь и надежда.

– Неужели это начало конца моих мытарств? Даже не

верится...

– Теперь так даже, пожалуй, хорошо, что пришлось

столь перетерпеть всего, – говорю я Петру Ивановичу,—

благополучие, доставшееся даром, не чувствуется и не це-

нится.

– Да, это верно, но годы-то ведь уходят...

– Зато, как хорошо будет потом вспомнить пережи-

тое! Оно горячим огнем и светом будет жить в ваших воспо-

минаниях и согреет еще не одну холодную минуту. От них

никто никогда не гарантирован.

– Ну, ладно. А кого же теперь и за что будет пилить

Фаина Прохоровна? – спросил Петр Иванович Адрианова.

– Найдет и кого и за что. Без этого ей не жизнь,—

ухмыльнулся Трофим Гаврилович.

Веселей стали и рабочие. Петр Иванович хотя и хозяин,

но хороший человек. Притом же все видели, что житье

его – сплошное мытарство, и это равняло хозяина и рабо-

чих. Уйти же в другое место, на другой прииск, или в ле-

тучку—всегда можно. Одно дело уходить по своему жела-

нию, и совсем другое, когда уходишь без желания.

Была суббота, и почти все ушли праздновать на прииск.

У разреза остались лишь я да чахоточный Василий.

Ветер стих, и небо мало-по-малу совершенно очистилось

от туч и облаков. Стало очень свежо, чувствовалась близость

ночного мороза.

– К утру хороший иней будет, запасай, Сергей, дров, —

посоветовал Василий, имея в виду мой сон вне шалаша,

под пихтой.

Дрова были собраны в достаточном количестве, и перед

шалашом затрещал яркий костер, выкидывая в темную

синеву вечера кучи золотых искр.

Василий обсушился, попил чаю и забрался в шалаш

спать.

Долго кашлял, отхаркивался и, наконец, заснул.

Трудовой день взял все силы, и неудержимо влекло

ко сну. С другой стороны вечер был очень красив, и хоте-

лось посидеть спокойно у греющего огня и отдаться каким-

нибудь иным мыслям, не тем, что одолевали в течение дня.

Прискучили разговоры о золоте, о гидравлике, о холоде

и голоде.

Вся сила уходила на то лишь, чтобы поддержать

жизнь, и не оставалось времени оглянуться на себя, посмо-

треть на окружающее с некоторого далека, мысленно отодви-

нув его от себя и, в том числе, себя самого. Но физическая

усталость была сильнее желания, голова незаметно опуска-

лась на грудь, и я засыпал, тотчас сваливаясь с камня,

на котором сидел. Вставал с земли, снова садился, и опять

минуты через три оказывался на траве.

Тайга же замерла в глубокой тишине, лишь резче отте-

няемой отдельными шумами и шорохами. Внизу глухо шипел

Кундат. Рядом шуршала мышка, и певуче капала вода

с обрыва. Из глубины леса доносились отдельные голоса

птичек. Меж вершин показался серебряный полумесяц и

тихо поплыл над самою тайгой в сопровождении неизмен-

ного спутника – звезды. Когда звезда проходит за пихтой,

то кажется, что самоцветный камень дрожит, как капля

росы, на темной ветке, и что яркая капля вот-вот оборвется

и покатится вниз, в густую таежную траву.

Сон победил, и я заснул.

Ночью был разбужен хрустом в рядом начинавшейся

кустарниковой чаще. За хрустом послышалось могучее дыха-

ние. Уж не медведь ли? Кому больше?

Бужу Василия. Осторожно выглядываем из шалаша.

Хруст повторяется, и из-за края чащи медленно показы-

вается смутный силуэт коровы.

– Маруся! – восклицаю я,– ах, чтоб тебя, неугомонная

путешественница ...

– Медведь так не ходит, – говорит Василий, – он по-

дойдет– не услышишь, ни на один сучок не наступит.

Ложимся спать. Месяца уже нет, на небе сияют самые

яркие звезды.

Утро и день были солнечные и бодрые. Над тайгой

тянул ветерок, неся по чистейшему голубому простору

резко очерченные, серебристо-серые облака. Под ветром

размеренно качались пихты, беспокойно трепетали листьями

березы и рябины.

Я лежал Под своею зеленой кровлей и, не отры-

ваясь, смотрел на это ритмичное движение зеленой сти-

хии, на вольный бег облаков, на темнеющие вдали

силуэты гор. Я как будто слушал музыку небывалой

силы и красоты. Не из-за нее ли некоторые темные

таежники так привязываются к тайге, что вне ее томятся

и тоскуют?

Слушаешь гармоническую песню леса и забываешь все

на свете.

Дремлется, грезится под рокот таежных струн. Сли-

ваешься с матерью-природой, делаешься незаметно мал и

бесконечно велик.

Разгораются краски жизни, тают невзгоды, и даже сама

смерть теряет свои черные покровы и становится совсем

не страшной и простой. Шуми и пой, тайга! Зови к себе

людей и навевай им праздничные мысли!

* * *

Утром пришли рабочие с Адриановым. У большинства

болели головы, и то и дело срывалось:

– Опохмелиться бы!

Вчера на прииске было изрядно выпито – подвернулся

спиртонос. Торговля спиртом на приисках строго воспре-

щается, но какой закон не обходится? Надо же таежнику

встряхнуться, тоже в своем роде отойти от себя, хоть на

часок, хоть призрачно, свернуть в сторону от избитой и

надоевшей тропки повседневной жизни, увидеть окружающее

в размалеванном виде.

Был вчера на прииске и приисковый поп Илья, объезжа-

ющий верхом на коне свою разбросанную и равнодушную

к делам веры паству.

Отец Илья насквозь проспиртовался.

– Новую мощу откроем, – смеются рабочие, – его уж

гниль не возьмет.

Приезжает батюшка для выполнения разных треб, но

вследствие быстрого приведения себя к совершенно непо-

требному виду выполнение священных операций часто ока-

зывается невозможным. Потом одолевает головная боль.

Дело разрешается просто: батюшка, собрав рубли на молеб-

ствия и панихиды, пошатываясь, садится на коня.

– А молебен, батюшка? А мне панихиду? – протестуют

приисковые бабы.

– Там отслужу, родимые, – сипло басит поп Илья и

направляется к следующему прииску.

Петра Ивановича мы почти перестали видеть. Остаток

от покрытия текущих расходов он обратил на разведку.

У него на Варваринке был участок, на который возла-

гались большие надежды. Судя по соседним месторожде-

ниям, на Варваринке где-то близко (по мнению Петра Ива-

новича) должна была залегать кварцевая жила с хорошим

золотом. Здесь он и жил с несколькими рабочими, роясь

в склонах гор, упорно разыскивая где-то притаившуюся жилу.

Наша гидравлика делала свое дело.

На месте лесистой лощины образовалась широкая и

глубокая выработка, напоминающая огромную рану на зе-

леной груди гор. День за днем эта рана ширилась.

Железный червяк гидравлики срывал пласт за пластом

и резко менял общий вид местности.

В один вечер с бутары было снято золота как будто

меньше, чем в прошедшие дни. Весы показали уменьшение

на два золотника.

Это было неприятно потому, что до этого вечера еже-

дневная съемка золота, хотя и медленно, но непрерывно

увеличивалась. Адрианов приписал это снижение случай-

ной бедности какого-либо небольшого участка.

На другой и на третий дни съемки были удовлетвори-

тельны.

Но следующий вечер дал опять снижение. Адрианов

Забеспокоился, известил Петра Ивановича. Последний тот-

час прибыл на выработку, и сам стал направлять ход

работ.

Съемки неизменно падали, лишь в некоторые дни, как

будто случайно, оказываясь приблизительно прежними.

Стали искать исчезающее золото—били шурфы, дудки—

пробы получались сомнительные.

Пока еще работы оправдывали себя, но если бы ухуд-

шение продолжалось, то скоро наступил бы момент, когда

не было бы смысла вести разработку пласта.

День за днем момент этот приближался.

И вот, как крысы с тонущего судна, начали уходить от

Петра Ивановича рабочие.

Кончались работы, проходил ужин, и почти каждый

день кто-нибудь приходил за расчетом—боялись опоздать

с уходом, как бы не пришлось итти без расчета.

Петр Иванович сердился, терял иногда самообладание

и обзывал уходивших шпанами и бродягами, пробовал

удерживать их, доказывая, что пласт не мог совершенно

выклиниться, что золото непременно будет.

– Все может быть, а только мне надобен расчет,—

возражает уходящий и остается при своем решении.

Разведка на Варваринке оборвалась, гидравлическая

промывка в некоторые дни шла в убыток.

Между тем август был на исходе. До зимы, когда гид-

равлика должна была сама собою остановиться, было

недалеко.

Надежды на хороший заработок и на скопление некото-

рой суммы, чтобы иметь возможность учиться как следует,

угасли. Надо было возвращаться и мне.

Но на дорогу не было ни одного рубля. Петр Ивано-

вич снова уехал куда-то, чтобы каким-нибудь способом

выйти из трудного материального положения. Он был

искренне уверен в случайности переживаемой заминки, или,

может-быть, нe решался думать иначе.

Я решил занять денег у знакомого, служившего на значи-

тельном прииске верстах в шестидесяти от нашей выработки.

Рано утром в воскресенье оседлал гнедка и отправился по

указанному направлению.

Дорогою служила, как и везде здесь, узенькая тропинка,

на которой едва могли разъехаться два всадника.

Большая часть пути приходилась на лес. Иногда

тропка выходила на открытые склоны, поросшие высокою

и густою травой, взвивалась высоко вверх, и затем снова

скрывалась в густом лесу и сбегала вниз, в сырые и полу-

темные лощины. Здесь, обычно, шумел поток, и росли

огромные осины, серебристые тополи, ивы, пышно и буйно

зеленели травы и кустарники. Всюду по обе стороны

краснела малина, на южных же сухих склонах чернели

гроздья крупной и сладкой черной смородины. В одном

месте, где тропа правильной и длинною дугой огибала

хребет, я тронул поводья, и гнедко стрелой понесся по

мягкой и ровной дорожке, пофыркивая и распуская но

ветру гриву и хвост. Вдруг па загибе через тропку пере-

махнуло что-то рыжеватое. Осадил коня—в густой траве

мелькнула еще раза три мохнатая спина большого рыжего

козла и в несколько секунд скрылась в лесу.

Скоро после этого я въехал в лес, и довольно быстро

подвигался вперед так называемою «ступью», т.-е. чем-то

средним между скорым шагом и мелкою рысью. Лес пошел

густой, в двух шагах от тропки уже ничего нельзя было

рассмотреть. Вдруг гнедко остановился, тревожно зашеве-

лил ушами и скосился на сторону.

Я вглядывался в чащу, прислушивался, но ничего не

мог уловить.

Я понукал гнедка итти дальше, но лошадь упиралась

и пугливо пятилась назад. Тогда я стегнул ее поводом.

Гнедко рванулся, так что я едва усидел в седле, и понесся

галопом вперед. Я натянул поводья, но гнедко несся

и несся вперед. Мелькали крутые повороты, опасно торча-

щие сучья и пни, крутые спуски и подъемы, в лицо хле-

стали нависшие над дорожкой ветви.

Понемногу лошадь успокоилась и побежала обычной

рысью. Повидимому, где-то близко от тропки был медведь,

и лошадь почуяла его.

Немного спустя с тревогой замечаю, что тропка поте-

ряла ясность очертания, по словам же Адрианова она все

время хорошо заметна.

Куда же это гнедко свернул?

Повернул лошадь назад и через некоторое время очу-

тился в тупике—тропка прекращалась, и притом увидел

местность, по которой как будто и не проезжал. Значит,

опять свернул в сторону.

Вспомнил совет Никиты, что если придется заблудиться

с конем в тайге, то самое лучшее предоставить коню идти

куда он хочет. Так и сделал. Повернул снова назад

и выехал на едва заметную тропку. Опустил поводья.

Гнедко спокойно зашагал но ней, и скоро мы очутились

в густом лесу, где тропка совсем исчезла, по крайней мере

мои глаза ее совсем не различали. Гнедко же шел и шел

куда-то. День уже близился к концу, и солнце, уже близ-

кое к горизонту, иногда показывалось между деревьев.

Мной овладевало беспокойство, и я начал придумывать

выходы из своего, казалось мне, довольно опасного положе-

ния. И вдруг—точно комарик где-то запел тоненько и

протяжно.

«Гудок, гудок!»—радостно пронеслось в голове.

Действительно, это был гудок на окончание работ на

прииске.

Гнедко вывез. Он пошел веселее, вышел скоро на боль-

шую тропу, и вечером я был на прииске.

Радушно встреченный знакомым переночевал здесь,

утром получил необходимые деньги и поскакал обратно.

Путь был указан более умело, и я под вечер благопо-

лучно вернулся на Степановский прииск.

На другой же день на мое счастие попался обратный

ямщик с двумя верховыми лошадьми, за недорогую плату

давший мне лошадь до рудника Беррикуля, куда он сам

направлялся.

Я написал прощальное письмо Петру Ивановичу, сер-

дечно распрощался с Адриановым и рабочими, с которыми

было пережито много и горьких и радостных минут, и

отправился с ямщиком в путь.

РУДНИК.

Осень, пожалуй, лучшее время в тайге.

Ночные морозы убивают гнус—слепней, оводов, исче-

зают комары, и со всеми этими насекомыми тайга осво-

бождается от самой страшной своей особенности. Солнечные

дни здесь не редкость, и небо в такие дни бывает порази-

тельно чистого, густого синего цвета. Небу не уступает

в смысле красоты ярко-желтая и оранжевая листва берез

и осин, рябина же кажется охваченной багрово-красным

пламенем.

После полудня остановились попить чаю на маленьком,

давно не работающем прииске. В почти единственной

сохранившейся постройке его жил старик—хозяин с сыном,

кое-как перебивавшиеся на остатки от прошлого и на неболь-

шие доходы от маленького хозяйства.

С неделю назад они пережили несколько неприятных

минут. Почти на дворе усадьбы на корову напал медведь.

Старик с сыном выбежали отбивать животное: старик

с маленькой винтовкой, годной лишь на рябчиков, сын—

с дробовиком. Тогда медведь оставил корову, повалил ста-

рика и основательно поцарапал ему спину. Однако, старик

показался медведю, видимо, не стоющим внимания, зверь

его бросил и вернулся к корове. Старик с сыном не стали

более испытывать судьбу и пустились на утек в помещение.

Ночь застала нас в пути. Небо заволокло тучами, и все

исчезло в полной темноте. Я не видел лошади, своей руки.

Затем разразилась гроза, и мы решили ночевать у тропы.

Пользуясь то и дело ослепительно сверкавшей молнией

собрали дров, устроили из непромоканцев шалашик и раз-

вели огонь. Стреноженные лошади паслись здесь же.

Хлынул ливень, но под шалашиком было сухо, и мы

хорошо поспали до утра.

Днем опять ласково сияло осеннее солнце. К вечеру

прибыли на Беррикуль, в котором до трех тысяч рабочих

и служащих, считая и их семьи. Впрочем, женщин и детей

здесь видно мало.

Но это поселение резко отличается от уездного городка

как по содержанию жизни, так и по внешнему облику.

Здесь все работают на одном деле, у всех один распо-

рядок дня, и здесь нет ничего не делающих, если не счи-

тать жен высшей администрации, иногда приезжающих

сюда варить варение да покататься верхом.

Не видно торговцев. Все необходимое рабочие и служа-

щие получают из склада и магазина предприятия. Не видно

праздношатающихся, жизнь, видимо, насыщена напряжен-

ным трудом.

На руднике – восьмичасовой рабочий день. Заработок—

один рубль в день и выше. На приисках всегда ощущается

нехватка рабочих рук, и заработок здесь всегда удовле-

творительный.

Строения рудника раскинулись по долине потока Берри-

куля, заняв и боковые склоны долины. На самом потоке

стоит завод рудника, здесь же ход в шахты и штольны.

Неподалеку контора, склады, магазин, дома управляющего,

инженеров, штейгеров (горных техников), разных служащих

конторы, складов и пр. Дальше раскинулись казармы и

домики рабочих.

С моим пребыванием здесь совпал приезд на рудник

окружного горного инженера, обязанностью которого

является следить за выполнением требований закона отно-

сительно мер безопасности работ, санитарного состояния

рабочих жилищ, доброкачественности отпускаемых рабочим

продуктов и т. д. Как раз та плохая мука, которую в труд-

ную минуту подобрал Петр Иванович, была выброшена из

склада по требованию этого горного инженера.

Я попросил разрешения присутствовать при обходе. Это

было разрешено, и, таким образом, мне удалось видеть весь

процесс добывания золота из руды от начала до конца.

Обходившая рудник группа состояла из следующих лиц.

Управляющий прииска – седой благообразный старик из

местных крестьян, отлично знающий тайгу и рабочих

и умеющий хорошо ладить с ними. Инженер прииска —

знаток золотого дела, окончил Фрейбургскую (в Герма-

нии) горную академию, весь ушел в свою специальность.

Штейгер – полный человек, что называется собаку съев-

ший на своем деле, следит за работой в главном забое.

Окружной горный инженер – спокойный и уравновешенный