Текст книги "На золотых приисках"

Автор книги: Сергей Сергель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

и бездомности, тревога за кусок хлеба, когда не станет сил

работать, или какое-нибудь неотвязчивое воспоминание из

прошлого, но только в нем было нечто, выделявшее его среди

остальных таежников.

На другой день после нашей охоты на козлов он ушел

от Петра Ивановича, пробыв на стане одну неделю. Нани-

маясь Николай долго и настойчиво выспрашивал Петра Ива-

новичи, будет ли работа зимою, так как он человек поло-

жительный и на время оставаться не любит. А через не-

делю неожиданно заявляет, что ему нужно в Томск, что его

туда настойчиво зовет один родственник, предлагая велико-

лепное место, одним словом, что он решил делать «кальеру».

Взвалив на плечи небольшой мешочек с имуществом он

энергично зашагал по таежной тропке и скрылся из наших

глаз. Через два дня мимо нас проезжал верховой, который

рассказал, что в пути встретил кузнеца, шедшего работать

на один уединенный прииск. Истинный таежник не в силах

прожить на одном месте больше недели, и «кальера» для

Николая была лишь предлогом, чтобы уйти на новое место

не совсем без повода.

Итак, мы решили поохотиться на козлов. Когда совсем

стемнело, я поужинал, оделся потеплее, перекинул через

плечо пантронташ и ружье и зашел в казарму рабочих.

В первой комнате различил на скамейке две фигуры. Это

были Никита и Николай. Они были в подпоясанных

кушаками азямах и с ружьями у ног: Никита с не-

изменною одностволкой, Николай с одолженной у почтаря

берданкой.

– Готовы? – спросил я.

– Готовы, – отвечали охотники, встали и вышли из

казармы.

– Только там не шуметь и не курить, – строго преду-

предил Никита, – дома закурили – и шабаш.

Вечер был тихий, ясный, но холодный. В небе уже горели

звезды, закат мирно бледнел, а в чаще потемневшей тайги

филин глухо кричал – шубу! Круглолицый парень Федька

принялся-было передразнивать его, но одна из баб остано-

вила парня, сказав, что филин этого не любит и может дра-

знящего заклевать.

Через несколько минут мы переходили вброд речку,

и я почувствовал, как в правый сапог проникла холодная

струйка воды.

За рекой началось болото с травою в рост человека,

с колодами, пнями, валежником, через который мы с тру-

дом перебирались.

Наконец добрались до мшистого козлиного болотца. С одной

стороны оно было закрыто полукруглою горою, а с другой

сливалось с долиною Кундата. Кое-где из мохнатого

ковра мхов островками подымались группы березок, пихт,

елей.

Окинув внимательным взглядом болотце, Никита указал

мне место в его центре, за старым, свалившимся кедром

с огромным дуплом и разъяснил, что смотреть нужно прямо

перед собою, в гору, из-за которой приходят козлы. Влево

шагов на двадцать от меня, за группой березок, стал Никита,

а Николай скрылся вправо в тесную семейку елей. Мы

замерли.

Было поразительно тихо, и самый ничтожный звук ула-

вливался совершенно отчетливо. Вдруг занывшие комары

немилосердно кусали голову, но я безропотно переносил эту

пытку, напряженно вглядываясь в темную гору.

Скоро перестал чувствовать левую ногу, но все-таки не

шевелился. У самых колен по дуплу засновала крохотная

мышка. Белка, нивесть откуда появившаяся на корнях

кедра, зарезвилась в двух шагах от меня, и вдруг, защел-

кав и зацарапав лапками, скользнула вверх по стволу, отры-

вая кусочки сухой коры.

Через несколько времени у меня заныла правая нога,

и сильно заболела спина.

Вдруг, среди глубокой тишины, до меня стали долетать

какие-то звуки. Вслушавшись в них, я с удивлением дога-

дываюсь, что это дышит кузнец – ни дать, ни взять вздохи

кузнечного меха во время работы: хочет чихнуть и не ре-

шается. Через минуту доносится какой-то хряст – смотрю —

кузнец опустился на землю. Если другие садятся, то почему

бы я не мог встать и оживить свои ноги, подумал я, но,

не слыша ничего со стороны Никиты, не решился это сде-

лать. Сижу и терплю.

Минут пятнадцать длится напряженная тишина, и вдруг...

да, конечно, это Никита зажигает спичку – совершенно опре-

деленный чиркающий звук, значит, он закуривает свою

трубку – вот тебе и строгое – шабаш с курением.

А через каких-нибудь десять минут в глазах моих что-то

блеснуло: поворачиваю голову влево и вижу... настоящее

пламя. Признаться, у меня ноги тоже здорово промерзли,

и я был бы не прочь их погреть, но только все это уже

слишком. Пламя погасло, но вдруг раскатисто закашлял

и зачихал кузнец. Отхаркался и сплюнул Никита. Тогда

я поднялся и удобно поместился на корнях кедра. Не прошло

и десяти минут в тишине, как захлюпали чьи-то шаги,

и Никита перешел на сухое место, ближе ко мне. В общем,

теперь мы могли быть уверены, что козел подойдет к нам

очень близко.

Не смотря на дрожь и окоченелость ног, залюбовался

ночью. Все небо усеялось звездами, мерцавшими из синей

глубины и из-за неподвижных пихт.

Приподнялась над горою полная луна и брызнула на нас

сквозь чащу деревьев серебристым светом, отбросив на бо-

лотце длинные тени и все его осеребрив. Одни деревья

стояли черные, другие серебряные.

На ближнем дереве переливчато звонко и тоненько за-

пела птичка. Ей так же ответила другая, и они долго пе-

рекликались. Перелетая с дерева на дерево птички встре-

тились, наконец, на одной березке, что-то нежно и тихо про-

щебетали и улетели.

Ко мне подходит Никита с побуревшим от холода

лицом.

– Вот об этой поре и кричат козлы,– нетвердым голо-

сом произносит Никита.

– Да-а? – удивился я.

– Уже светает, – вскользь добавляет он, кивнув головою

в сторону.

Очевидно, его опытный охотничий глаз различал свет

далекой зари там, где я видел лишь темное небо да лунное

сияние.

– Я так полагаю, что теперь-то уж можно домой итти—

раз не пришли до этой поры, то и не будут, – заявляет

Никита.

Но подошедший кузнец (вероятно, как и я, неопытный

охотник) запротестовал:

– Еще совсем не светает. Где же свет, я ничего не

вижу. А козлы кричат гораздо позднее, часа через три, и

нужно еще обождать.

В ответ Никита что-то недовольно проворчал и, помол-

чав минуту, решительно заявил:

– А я все-таки пойду домой, – и с этими словами напра-

вился к речке.

Сначала было слышно чавканье его сапог в насыщенном

водою мху и треск валежника, потом гулкий стук сдви-

гаемых камней в речке. Яростный лай собак и скрип двери

возвестили нам о его приближении и приходе на стан.

Я и кузнец уселись вместе на корнях кедра. Потянуло

ко сну, и я частенько начал клевать носом свои колени,

а чрезвычайно охладившийся воздух поминутно бросал в дрожь.

Не знаю, сколько времени мы так сидели, вероятно, довольно

долго, потому что, когда мы начали разговаривать, то уже

порывами налетал ветерок, восток заметно посветлел, звезды

почти все потухли, а луна, как бы истомленная, блед-

ная и немощная, жалким жестяным кружком висела на бе-

лесоватом небе. Голоса птичек становились все разнообраз-

нее, громче, многочисленнее, со стана донесся крик петуха,

и тогда мы поднялись и по тому же болотцу направились

домой. На песке у речки нам попался свежий след козы.

Повидимому, она подходила к краю болотца, но, почувство-

вав и заслышав те запахи и звуки, которыми столь богато

было болотце этою ночью, поспешила вернуться обратно.

Когда мы пришли на стан, то было уже полное утро.

Восток горел, волны горной тайги зеленели хвоей, сверкали

красными, желтыми и синими цветами, блестели росой, гре-

мели голосами птиц, а по долине Кундата и по болотцам

косматыми белыми чудовищами расползался туман.

Встреченные дружным лаем собак поспешили мы в хи-

жины, завернулись потеплее и крепко заснули.

Проснувшись, не торопились вставать.

* *

Наслаждались сознанием, что можно лежать до сыта, что не

придет Трофим Гаврилович и не будет кричать—«встава-ай!»

Отходили мышцы и спина, рассасывался яд усталости,

организм восстанавливал нарушенное в нем равновесие.

Искупались артелью в быстрых струях Кундата, попили

не спеша чайку с ржаным хлебом и расселись в чистых

рубахах да сарафанах по ступенькам крылец. Ласкали

глаз на сочной зелени яркие, как огни, красные кумачи

и синие ситцы.

Я занялся чинкой куртки и сапог. Около меня лежала

корова «Маруся», жевала жвачку и временем тяжко взды-

хала, обдавая меня теплым дыханием. Кругом нее и по

ней бродили куры и склевывали с нее комаров и мух, что

доставляло Марусе, видимо, большое удовольствие, так как она

явно воздерживалась от резких движений, чтобы не спу-

гнуть кур.

Против меня, на крыльце дома рабочих, сидел Никита

с другом Матвеем.

Рядом с ними на ступеньках устроилась «баба» Никиты

Авдотья, поглаживая лежащего у ее ног пса Верного.

Помолчав, приятели запели старинную сибирскую песню

про Ермака.

У Никиты, несмотря на его шестьдесят лет, звучный

и сильный тенор, у Матвея – баритон. У обоих отличный

слух и хорошая выдержка в пении.

Песня лилась свободно и красиво. Никита вел основной

мотив, Матвей дополнял его гармоническим и оригинальным

музыкальным рисунком. Из души выливавшееся, искусное

пение захватывало, приводило в движение дремлющие в чело-

веке силы, раскрывало красоту жизни. Из помещений

вышли все немногочисленные обитатели становища и с на-

пряженным вниманием впивали в себя чародейку-песню.

Песня рождала творческие порывы, стремление к необыч-

ному – и таежник шел по пути наименьшего сопротивления.

Скоро из помещения рабочих послышались громкие разго-

воры, затем брань и, наконец, грохот потасовки.

Причина ее всегда одна и та же – баб в тайге мало.

Кроме Авдотьи и Фаины Прохоровны, на стане есть еще

лишь одна баба Иринка. Посмотреть на нее сбоку – что-

то лошадиное и стихийное вспоминается. Но натура у Иринки

непостоянная. Недавно была в большой дружбе с татари-

ном. Через неделю повздорила с ним и сдружилась с Гаври-

лой. Вчера же она при всех изругала Гаврилу и одобри-

тельно отозвалась о Максе. В результате сегодня, после

музыкального и спиртового вдохновения, разыгралась пота-

совка. Макся первый выкатился из помещения, так как про-

тив него были и Гаврила и татарин, затем выброшенным

оказался Гаврила, татарин же с Ириной остались допивать

спирт. К этой паре присоединились певцы с Авдотьей,

и скоро весь стан, кроме хозяина, семьи служащего и меня,

был пьян. Уже горланились песни, Никита хныкал, Матвей

же уверял Петра Ивановича, что «вот пропади он на этом

самом месте, если... ну, больше ничего!» Татарин поша-

тываясь вышел на крыльцо и начал угрожающе посматри-

вать в сторону помещения Петра Ивановича. Заметив это

настроение, Никита с Матвеем пробовали втолкнуть тата-

рина обратно в помещение, но татарин был силен и легко

стряхивал с себя двух приятелей.

Дело было решено надвинувшейся грозой. Тайга вдруг

зашумела и загудела, заскрипели пихты и кедры, стемнело,

и дождь ливнем обрушился на стан. Все разбежались по

домам.

***

– Вста-ва-ай!– врывается в сон голос Трофима Гаври-

ловича.

Трещат таежные головы, не оторвешься от жесткого

изголовья.

– Ох, выпить бы! – проносится вздохом по рабочему

помещению.

– Выпьешь! И слезинки не оставили, черти, – бормо-

чет Матвей.

Кряхтя, отплевываясь и бранясь, поднимаются рабочие

со спальных настилов, нехотя пьют чай, одеваются, и скоро

мы гуськом в сумрачном молчании идем по тропе к месту

работы. Ветер шевелит мокрые ветки, и с них сыплется на

нас град капель.

День выдался трудный. Пласт песков пошел удобный

для выемки, и тачки нескончаемой чередой визжали и обру-

шивались на нашу колоду. Ни в какой бане не бывает

такого потения, и от редкой палки так болит поясница.

К вечеру походили на размякшие мочалки.

Надеялись – золота много снимем. Трофим Гаврилович,

с раскрытым от усталости ртом, смыл тихой струей послед-

ние пески, глянул на дно колоды, потом на дно бутары,

Покосился на плинтусы.

– Скверно дело... – упавшим голосом промямлил он.

Кое-как наскреблась кучка зерен (издали совсем, как

рожь) золотника в два.

Возвращались на стан еще более хмурые, чем были утром.

Петр Иванович сидел над планами и картами.

– Ну, как дела? – встретил он нас добродушной улыбкой.

Адрианов молча протянул ему крохотный кулек из газет-

ной бумаги.

Улыбка сбежала с лица Петра Ивановича.

– Только всего?

–Да.

Прикинули на весах – один золотник и 80 долей. На-

мытого не хватало покрыть расходы дня.

Петр Иванович задержал вздох и лег па койку, зало-

жив руки за голову.

Ужиналось плохо, сон был не весел.

На другой день работали с напряжением отчаяния —

ведь нам грозил голод и уход с работы без расчета.

В результате золотника полтора. На следующий день

золота намылось еще меньше и, наконец, оно почти совсем

прекратилось. Было ясно—золотоносный пласт выработался.

Вечером Петр Иванович и Адрианов долго совещались, как

быть дальше, но ни к чему не пришли.

–Ну, ладно, все равно ничего не придумаете, утро вечера

мудренее, – заявила им смягченная жалостью Фаина Про-

хоровна.

На том и разошлись. Петр Иванович проворочался всю

ночь с боку на бок, утром же, чуть свет, разбудил Трофима

Гавриловича.

– Попробуем поищем по Александровскому ключику?

– А, пожалуй... попробуем.

И сейчас же послышалось:

– Вставай-ай! В разведку на Александровский!

От стана до Александровского ключика версты три.

В сухую погоду ручеек почти пересыхает, но последние

дожди напитали его, и ключик шумел резвою струею по те-

нистому руслу. К концу своего пути он выбегал на широ-

кий и открытый склон долины Кундата, поросший высокою

травою и редкими деревьями. Повыше начиналась густая тайга.

Я и Петр Иванович вышли раньше. Последний как-то

брал уже пробы из этого места и нашел их не безнадеж-

ными. Теперь решил пробу повторить, главным образом

чтобы выяснить, конечно, приблизительно, как высоко по

склону начинается золотоносный пласт. Захватив кайлу,

лопату, топор и ковш мы отправились.

Утро было ясное, и обильная роса промочила нас на-

сквозь до самого пояса.

Выйдя на ключик, пошли вверх по его руслу. Отойдя

с четверть версты от Кундата, Петр Иванович остановился.

Черпнули ковшом песку со дна, выбрали руками камни

и камешки и оставшийся песок тщательно взмутили, промыли

и мутную воду слили. Затем опять черпнули воды, взму-

тили и промыли остаток и снова слили. После нескольких

промывок на дне ковша остался черный железистый оса-

док, «шлих». Мы нагнулись к этому остатку, и среди

черных крупинок нам приветливо блеснуло несколько малень-

ких золотинок.

Я посмотрел вопросительно на Петра Ивановича. Но он

ничего не ответил и пошел дальше.

Минут через десять взяли вторую пробу. Золотинок было

несколько больше.

Проба за пробой давали удовлетворительные результаты.

Петр Иванович повеселел, напряжение сошло с лица.

– Вот наша работа, – улыбнулся он мне —то в жар,

то в холод.

Войдя в тайгу, должны были преодолевать большие пре-

пятствия. Ручей был завален окончившими свою жизнь

елями, русло сплелось с корнями. Рубили корни и из-под

них брали пробы. Золото качало уменьшаться и, наконец,

совсем прекратилось.

Реки и ручьи наиболее надежные руководители золото-

искателя. Их текучая вода глубоко врезается в пласты

горных пород, прорезает золотосодержащие пески и катит

их с собою вниз. По этим уносимым пескам и догадывается

человек, что где-то рядом, или выше по реке, залегают

драгоценные пески.

Но и самые пласты золотоносных песков есть результат

размывающего действия воды. Коренное золото– жильное.

Коренное золото чаще всего вкраплено в кварц – то в виде

прослоек жил разной мощности, то в виде крупинок разной

величины (от невидимых глазом до самородков в несколько

пудов весом).

Проходя по кварцевым месторождениям золота, вода под-

мывает их, порода обрушивается в реку, дробится, исти-

рается и дает кварцевый песок с золотыми крупинками.

Течением воды этот материал уносится и отлагается где-

нибудь ниже в виде пласта золотоносных песков. Со време-

нем на песках может развиться богатая растительность,

нарасти лес, они закроются толстым слоем перегнойного

материала – тем, что называется в золотом деле «торфом»,

или «турфом».

Уборка этих турфов с песков трудное и дорогое дело,

Исчезновение золотинок давало основание думать, что

дальше вверх по горе искать нечего. Надо было найти

тот источник золота, который питал золотинками русло

ключика.

Рабочие и Трофим Гаврилович уже ждали указаний,

расположившись по склону у края леса.

Чтобы найти пески, или, может-быть, даже кварцевую

жилу с золотом, надо было исследовать склон горы у клю-

чика. Очень часто искомый пласт бывает не широк и бли-

зок к поверхности. Для обнаружения его роются длинные

рвы в надежде, что таким образом удастся встретиться

с золотом и тогда уже можно будет исследовать пласт

детально. Петр Иванович задал направление для рвов,

и все принялись за работу. Работали все одинаково, и только

Петр Иванович занялся специально пробами вскрываемых

пластов.

Работа была очень трудна. Земляная работа вообще

нелегка, здесь же, в горной таежной местности, она осо-

бенно давала себя чувствовать.

На ряду с копанием приходилось рубить и пилить тол-

стые деревья, вырубать целые системы мощных корней,

откалывать каменные породы, кайлить плотно слежавшиеся

пласты. Тяжесть работы увеличивалась натиском мириадов

слепней. Эти отвратительные насекомые облепляли человека

сплошной черной массой, пребольно кусали, проникали в рот,

уши, лезли в глаза, забирались под одежду, белье, в сапоги,

жужжали и ползали по телу. Отмахиваясь, давишь их тыся-

чами, и новые тысячи этого, как его зовут здесь, «гнуса»

наседают и лезут на работающего.

Когда силы иссякали, и кайла готова бывала сама вы-

пасть из рук, раздавались волшебные слова Трофима Гаври-

ловича:

– Закури, ребята!

Только побыв в такой напряженной работе, можно по

настоящему почувствовать радость отдыха. Выходишь из

рва на поверхность, опускаешься на мягкую траву, закры-

ваешь лицо платком от слепней, и весь отдаешься сла-

достному ощущению бездействия. Все уплывает, исчезает.

Так лежишь минут десять.

И вдруг откуда-то издалека:

– Подымайсь, ребята!

Часов в одиннадцать – чай с черным хлебом. Впрочем,

это называется черным хлебом где-то в городах, здесь же

это самый вкусный, самый желанный пряник. Самый же

высокосортный китайский чай не сравнится с этим таежным

чаем с листиком со смородинного куста.

К шести часам силы вымотались до последней ниточки.

Казалось, что от тела осталась одна лишь основа, связую-

щее же вещество исчезло. Тело было слабо, но чувствова-

лось легко и бодро. Ведь сколько пота вышло и с ним

всякого отработанного и ненужного организму вещества!

А сколько смолистого воздуха было вобрано! Съеденный

же хлеб был использован, конечно, с наивысшей производи-

тельностью.

– Как дела? – спрашиваю по дороге Трофима Гаври-

ловича.

– Нельзя еще ничего сказать. Посмотрим, что будет

завтра.

На другой день продолжалась та же работа. На третий

день то же. Пласт не нащупывался. Петр Иванович начи-

нал нервничать. Щипал бородку, украдкою подавлял вздох.

Рабочие про себя невесело и недобро посмеивались.

– Кабы не то, что хороший он человек, давно ушел бы

от него, – выразил общее настроение Никита.

Вечером снова было совещание; Решили еще завтра

поискать. Петр Иванович полагал, что пласт мог остаться

между рвами, которые были проведены один параллельно

другому на довольно значительном расстоянии. Чтобы не

дать пласту ускользнуть, Петр Иванович распорядился бить

между рвами шурфы и дудки,

Шурф – более или менее глубокая яма. Дудка —цилин-

дрическое, узкое, только бы можно было кое-как работать

человеку, углубление. Преимущество дудки – быстрота,

с которою опытный рабочий может опускаться вниз.

Шурф и дудка относятся к так называемым шахто-

образным выработкам, т.-е. имеющим направление книзу.

Шахта является дальнейшим развитием шурфа и дудки.

Напротив, проводившиеся нами рвы относятся к штольно-

образным выработкам. Дальнейшим развитием рва является

штольна, т.-е. горизонтальный подземный ход по пустой

(не содержащей руды) породе и штрек, т.-е. ход по содер-

жащей руду породе.

Весь день с большим упорством били шурфы и дудки.

Проба за пробой ничего не давала.

К вечеру всем стало ясно: разведка не удалась.

Измученные и хмурые возвращались на стан.

Едва поужинали – приходит татарин.

– Мне расчет.

Адрианов подсчитал забор из «склада» – муки, сахара,

ситца и выдал деньги.

За татарином пришли Макся с Гришей.

– Нам расчет.

Затем взяли расчет и все остальные рабочие, кроме

Никиты и Матвея.

– Я от Петра Ивановича никуда не пойду,—заявил

он Трофиму Гавриловичу.

Утром расчитавшиеся были готовы в путь. Сапоги от

густой смазки дегтем сверкали, как лакированные, широко

растопыривались плисовые шаровары, и кумач горел как

огонь. В котомках было снятое тряпье.

За татарином шла Иринка. Скрылись за поворотом

тропки, и на стане стало тихо и печально.

Мне было поручено привести в порядок «склад», т.-е.

чулан, в котором были свалены в кучу нужные и ненужные

вещи. Здесь хранились жалкие остатки муки, чая и сахара,

кожа, железный товар и другая мелочь. Я классифицировал эту

свалку, выгребая вон ненужное и мусор, и составлял опись.

Дверь чулана выходит в сени. В сени же была открыта

дверь из помещения Петра Ивановича – иначе мне было бы

темно работать.

Петр Иванович сидел, склонившись над планами и картою

местности. Он, казалось, внимательно их рассматривал, но

я заметил, что лежавший перед ним план лежал к нему

«вверх ногами». Человек, который во что бы-то ни стало

скрывает свое угнетение.

Лай собак известил о приходе кого-то чужого.

Действительно, скоро к Петру Ивановичу в помещение

вошел пожилой человек, по виду золотничник, т.-е. работающий

на чужом прииске за известную долю намытого золота.

Поздоровался, сел на табурет.

– Что скажешь хорошего, Семен? – обернулся к нему

Петр Иванович.

– Закурить можно?

– Конечно.

Семен набил трубку, раскурил ее.

– Золото знаю, Петр Иванович.

Петр Иванович повернулся на табурете.

– Шпана вы все с вашим золотом. Довольно морочили.

Никуда не пойду и ничего не буду смотреть.

Встал с сердцем с табурета, прошелся по комнате.

– И, небось, богатое? – язвительно спросил Петр Ива-

нович.

Семен повел бровями.

– Как знать... Всяко бывает... Но только золото

верное. Я кого другого, а тебя не стану обманывать.

– Так что ж ты не идешь к Иваницкому, к Родю-

нову – у них миллионы, есть на что дело начать, а у меня —

знаешь – ничего нет.

Семен замотал головой.

– К ним ни за что не пойду. Они что? Рупь бросят.

А ты, знаю, не обидишь.

Петр Иванович усмехнулся и зашагал в задумчивости

по комнате. Сколько раз он хватался за эту соломинку, шел

за таким «знающим место», копался, пробовал, терял время,

платил за «открытие секрета» и—ничего не наводил.

Лишнее волнение, лишняя неудача, лишний седой волос.

– Нет, не пойду, Семен, надоело за вами таскаться.

– Ваше дело, Петр Иванович, ваше дело...

Фаина Прохоровна принесла обед – мясной суп и про-

стоквашу.

Порции были очень скромны. Казна хозяйская была

опустошена, провизия кончалась.

После обеда Семен ушел на свою промывку.

Под вечер, когда я уже оканчивал работу и собирался

оставить чулан, снаружи неистово залаяли собаки.

Петр Иванович подошел к окну.

– Ну, не было печали... – проворчал он.

Выйдя из помещения, увидели на полянке, недалеко от

строений, пятерых всадников, которые остановились и о чем-то

спорили. Затем они спешились и начали развьючивать лоша-

дей. У некоторых были за плечами ружья.

Адрианов сходил к подъехавшим, поговорил с ними.

– Летучка, – пояснил он вернувшись.

Летучка – вольная артель золотоискателей, работающая,

где придется, никогда не делающая заявок на место в казну

и не всегда столковывающаяся с владельцами и арендаторами

приисков. Набираются летучки частью из крестьян прилегаю-

щих к приисковому району селений, частью из пришлого люда,

нередко с сомнительным прошлым. Некоторые летучки, намыв

золота, возвращаются обратно в свои хозяйства, но большин-

ство их является постоянными пленниками тайги. Таежная

жизнь затягивает, причаровывает свободою, независимостью

и возможностью обогащения. Притягивает к себе эта жизнь

и красотою окружающей обстановки – гор, зеленой тайги,

прозрачных игривых речек, обилием света и ароматом

чистого смолистого воздуха. Ведь удача выпадает на долю

старателей летучки не часто. В большинстве случаев золота

моется немного, только-только прокормиться. Иногда же

дело доходит и до голодовок; пьют старатели чай из бере-

зовых почек да питаются впроголодь заплесневелыми суха-

риками. И все-таки из тайги не выходят и не идут рабо-

чими на прииски, где всегда можно хорошо заработать.

Чернорабочий всегда заработает рубль – полтора.

Зимуют летучки в селениях, иногда в нужде, иногда

в довольстве. Но наступает весна, сходит снег, зазеленеет

тайга, и хищник летучки, как перелетная птица, неудержимо

тянется в тайгу – искать золото, каторжно работать, может-

быть, голодать, радоваться и отчаиваться.

Но бывают и удачи. Попадают иногда в руки само-

родки в несколько сот, а то и тысяч рублей, встречаются

богатые россыпи, гнезда, В карманах оказываются шаль-

ные деньги. Однако, немногим они идут впрок. Заявляется

такой богач в селение, где к его услугам все нехитрые

удовольствия таежника – водка, всякая гульба, ватага при-

ятелей-друзей. Высшее удовольствие – показать свое богат-

ство и затем щегольнуть презрением к нему – нам, мол, это

пара пустяков!

В результате через неделю – другую от богатства ничего не

остается, пропивается только-что приобретенная новая одежда,

и хищник опять тянется в тайгу с котомкой за плечами.

Здесь летучки иногда обращаются и к другим промыслам—

подстерегают караваны с золотом и грабят их, нападают

на одинокие и немноголюдные прииски. Случаются столкно-

вения и между членами летучки, приводящие к убийствам.

Отсюда понятны тревога и недовольство Петра Ивано-

вича этими перелетными гостями.

Остановившаяся летучка, видимо, где-то хорошо пора-

ботала. На всех были новые костюмы, у двух же были

великолепные, молодые и стройные лошади.

У таежников страсть к лошадям. Иному больше нужна

корова, а он покупает верховую лошадь и пользуется вся-

ким случаем, чтобы погарцовать на ней.

Хищники развели костер, заварили ужин и в ожидании

его раскуривали трубки и цыгарки. Стреноженные лошади

паслись около.

После ужина все завалились спать среди своих пере-

метных сум.

Мы тоже легли спать, положив около себя оружие.

Рано утром летучка собралась и отправилась дальше.

– Они вам не говорили, куда направляются? – спросил

Петр Иванович Адрианова.

– Я их спрашивал, ответили – на богомолье.

– А не могут они обосноваться на нашем прииске?

Я думаю пойти посмотреть.

– Вам одному нельзя идти, я с вами пойду.

– Нет, Трофим Гаврилович, вам другая задача. Муки

ведь нет. Седлайте гнедка и поезжайте за мукой на прииск

Гаврилова, я думаю, он отпустит взаймы. А турить летучку

я пойду с Сергеем Ивановичем.

Через полчаса Трофим Гаврилович выехал верхом со стана

добывать муки, я же с Петром Ивановичем пешком по узенькой

таежной тропке пробирались к дальнему концу прииска,

предусмотрительно держа в карманах наготове браунинги.

Однако, опасения оказались напрасными, на ключике

никого не было. Ручеек мирно журчал, протекая по зеле-

ной лужайке. Тайга чуть-чуть покачивалась вершинами,

иногда поскрипывая и мелодически шумя.

Присели отдохнуть.

– Тревожная ваша жизнь, Петр Иванович, не хочется

вам перейти на какую-нибудь спокойную работу?

В ответ послышался глубокий вздох.

– Не так просто уйти из тайги. Иногда мне остро

хочется всадить пулю в свою голову, но когда вспомню,

что Адрианову жалование не уплачено за два года, что

несколько раз рабочие уходили от меня без расчета – рука

не подымается к голове. А теперь вот связался с челове-

ком: деньги получил, чтобы найти золото и поделиться им.

Опять надо ехать к нему... доказывать, убеждать... брр...

скучная история.

– А если золото не дастся в руки? – задал я жестокий

вопрос.

– Найдем!—протестующе воскликнул Петр Иванович,—

не можем не найти! Ведь есть же здесь в камне золото!

Откуда-то берутся же все эти пески! Не даром же, в самом

деле, я ночую здесь шесть лет, изучил чуть не каждый

камешек! И я, в сущности, уже нащупал золото, оно где-то

близко, до него рукой подать и, я думаю – немного терпе-

ния, усилий, и мы заработаем во всю.

Петр Иванович оживился и последние слова сказал

с улыбкой на лице.

– А потом, – обернулся он опять ко мне, – мы, золото-

искатели, в некотором смысле конченый народ. Когда мне

приходится по делам бывать в Томске – я там не нахожу

себе места. Скучно и противно. Тянет сюда, в тайгу. Боль-

шая в ней власть. Знаете, года два назад в вагоне поезда,

шедшего в Россию, я разговорился с соседом по месту, глу-

боким, но очень бодрым стариком. Ему было лет семьдесят.

Оказалось, что старик, недавно богатый золотопромышлен-

ник, разорился до тла на одной рискованной и дорогой

разведке. И вот он говорил, что если ему удастся за-

нять денег, он тотчас вернется в горы и будет искать зо-

лото.

Солнце было близко к закату, и мы отправились обратно.

Пришли на стан уже в темноте. Прогулка развлекла

Петра Ивановича. За ужином он даже съел немного про-

стакваши и ломтик хлеба, тогда как обыкновенно, из-за

катарра желудка, он ограничивается при еде ничтожной

порцией.

Едва легли спать, собаки залились лаем. Затем стихли,

и послышался галоп лошади. Стих и галоп, но в помеще-

ние никто не стучался.

Озадаченные встаем с коек и выходим на крыльцо.

На ступеньках сидит Адрианов, опустив в бессилии

голову на колени. Никита и Матвей расседлывают гнедка,

который как-то странно ржет, точно его пробирает дрожь.

– В чем дело, Трофим Гаврилович?

Адрианов поднял голову, руки его дрожат.

– Медведь гнался... ободрал гнедку зад.

Подходим к лошади – действительно, зад ободран, сочится

кровь, животное дрожит и слегка ржет от боли и волнения.

Никита стреножил лошадь, смазал раны дегтем, чтобы не

лез гнус.

Собираемся около Адрианова. Оказывается, на тропке

повстречался медведь, видимо, травленый, т.-е. пробова-

вший свежинки. Только эти медведи нападают на чело-

века. Гнедко рванулся и помчался по тропке. Медведь

в догонку. У спуска к роднику он совсем было уже насти-

гал, но здесь тропка делает крутой поворот. Гнедко-то его

хороню знает, сколько раз по нему ходил, и поэтому легко

повернул и помчался дальше, медведь же с разгону вломался

в чащу, и, пока он из нее выбирался, Адрианов успел

ускакать вперед на значительное расстояние.

– Наконец, второй раз зверь настиг гнедка недалеко

от стана, на перевале. Лошадь неслась, как шальная

но медведь ухитрился ухватить ее лапой за зад. Гнедко

закричал, как человек, но опять счастье – крутой поворот,

и зверь отлетел в сторону и покатился по откосу вниз.

– Он, значит, недалеко. Пожалуй на стан ночью при-

дет,—сказал Петр Иванович, – надо пальнуть раза два.