Текст книги "На стороне царя"

Автор книги: Сергей Городников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

– Отец, – тихо вымолвила дочь Матвеева ни то с облегчением от встречи с ним, ни то поясняя спутникам.

Все стрельцы окружили их, но Дракону и Удаче досталась малая толика внимания. Матвеев спешился первым, сам помог спуститься на землю девушкам. Дочь счастливо всхлипнула, ткнулась ему в грудь, и никем не удерживаемые, спасители девушек потихоньку выбирались из окружения всадников. Объезжая стрельцов берегом, они волей‑неволей смотрели на пробивающееся из‑за леса далёкое зарево пожара, которое стремилось облизать небосвод. Пожар разгорался там, откуда они прискакали.

– Надеюсь, успели растащить всё ценное, – вполголоса насмешливо заметил Удача.

Дракон стянул с левой руки перчатку, выбрал в гриве коня обломок сухой ветки, откинул в траву. Обратно надевая перчатку, предупредил:

– Ты хоть знаешь, с кем мы сцепились?

Глянув ему в лицо, Удача спросил:

– Ты имеешь в виду, не только с разбойниками?

– Я имею в виду, не столько с разбойниками.

Высказавшись, Борис дёрнул удила, и его кобыла шагом пошла прочь от реки.

– Придётся боярину Морозову списать ущерб на случайный пожар, – спокойно произнёс Удача, отворачиваясь от лесного зарева. – Не думаю, что ему это доставит удовольствие. – И себе под нос пробормотал: – Не желал бы я оказаться на месте Плосконоса и Барона.

Он пришпорил коня, нагнал товарища по недавней схватке с головорезами, и они перевели лошадей в галоп, направились к заставе. Беспрепятственно проехав заставу, на развилке у Донского монастыря опять приостановились, как будто каждый заранее знал, что в этом месте они разъедутся.

– Ты умнее, чем я полагал по слухам, – одобрительно заметил Борис. – Рад был познакомиться с тобой в настоящем деле. На, возьми, раз уж он мне не понадобился.

Он отцепил от седла сумку, вынул пистолет и передал новому товарищу. Тот при лунном свете осмотрел серебряного дракона, изящно и с толком вделанного в тисовую рукоять, отливающий стальным блеском воронёный ствол.

– Нажми ногтём в прорезь, – Борис указал на неприметную щелку в подошве рукояти.

Удача так и сделал, и часть с драконом сдвинулась, приоткрыла небольшую полость. Утяжелённая свинцом, она никак не отражалась на весе рукояти, и о полости нельзя было заподозрить, не зная о ней заранее.

– Но мне нечем ответить на такой подарок, – он с сожалением протянул обратно оружие, которое было не только ценным, но и могло оказаться полезным своим секретом.

Борис не взял, поехал к улице направо, сказал через плечо:

– При следующей встрече расскажешь, как он стреляет. – Повысил голос, всё же посчитав нужным объяснить причину такой щедрости. – Мне хорошо заплатили, а я не рассчитывал на чужую помощь. К тому же, ты отдал разбойникам свои деньги.

– В следующий раз не останусь в долгу, – крикнул ему в спину Удача. И под нос тихо заметил: – Это я не рассчитывал на твою помощь.

Вернув пластинку с драконом в обычное положение, он устроил пистолет за поясом. Только после этого обратил внимание, что на востоке ночь стала бледнеть, отступать перед приближением зарниц. Ноющая рана на голени напомнила, что он на ногах почти сутки, и он поскакал своим путём с единственным желанием, как можно скорее добраться до постели и завалиться спать.

В отличие от него, ни Матвеев, ни три десятка его людей не помышляли о сне. Отправив несколько стрельцов сопровождать девушек в город, полковой голова с остальными галопом поскакал в сторону пожара, имея законный повод нарушить, пересечь границы дачного поместья Морозова. Но приехав к пригорку, когда на востоке обозначились проблески рассвета, они увидели полное безлюдье и наверху лысого склона тлеющие, догорающие, обугленные брёвна терема с рухнувшей между ними крышей, будто пронзённой остовом закопчённой каменной печи. Убедившись, что разбойников и след простыл, отряд не стал задерживаться и повернул назад, чтобы до раннего утра вернуться к своим прямым обязанностям царской службы.

6. Возвращение царя

Вестовая пушка раз за разом раскатистым уханьем тревожила молочное покрывало утреннего тумана над рекой. Она заставила рыбаков в лодках прервать ловлю рыбы, замереть перевозчика у берега и женщин, которые у мостков полоскали бельё. Десятому и последнему холостому выстрелу, словно удалось‑таки пробудить от сна колокола столицы, и они заторопились оправдаться, загудели и затрезвонили в радостном возбуждении, перебивая и дополняя друг друга в желании скорее сообщить о самой важной новости.

Кремлёвский трезвон впорхнул в спаленку, заметался в ней залетевшей птахой. Удача поднялся, выглянул в раскрытое окно и убедился, что час был ранний.

– Царь вернулся! – прокричал конный глашатай, проскакав улицей. За следующим переулком опять выкрикнул: – Царь вернулся!

Столица начинала гудеть растревоженным ульем, изгоняя отовсюду сонливую одурь, торопливо принаряжаться и прихорашиваться, как заждавшаяся мужа молодица.

Уже к полудню толпы жителей и гостей Москвы теснились в Кремле и вокруг крепостных стен, прислушиваясь к торжественному богослужению, которое в Казанском соборе проводил сам патриарх Никон.

– Отныне, – торжественно растягивая слова густым и низким голосом, с важностью соучастника привезённого из военных походов указа, громко объявлял волю государя вступающий в расцвет мужских сил патриарх. – Да будет русское знамя светить возрождением вселенского могущества Православия, завещанного нам Святым Владимиром и патриархами Константинополя, Второго Рима, падшего за грехи под ноги орд нечестивых поганых нехристей. – Он стоял пред мягким сиянием алтаря, как будто перед частью солнца в храме, под расписанными сводами и в отражениях рассеянного золотыми украшениями света привлекая всеобщее внимание, словно главное лицо действия. – Красной полосой, – продолжал он, – да будет освящена в знамени Московская Великая Русь. Белая полоса да отразится в нём Русью Белой. Синяя – да означит Русь Малую с княжьим градом святого крестителя Владимира Киевом. По полотну пусть расправит крылья Золотой Орёл Второго Рима о двух головах. Одна голова пусть зорко и подозрительно смотрит в неправоверную Европу. Вторая – да зависнет над дикой Азией. И будет так во веки веков! Аминь!

– Аминь! – будто единым выдохом прозвучало под сводами прокуренного ладаном собора многоголосое повторение благословения Никона, вырвалось наружу, гулкой волной пробежало по разноликой и безбрежной толпе на Красной площади, дальше за неё, рассеялось где‑то за кремлёвскими стенами по человеческим притокам на улицах и переулках.

Высокий и синеглазый молодой стольник царя склонил перед патриархом трёхцветное полотнище, и Никон с горделивой осанкой размеренно окропил и перекрестил его, освящая как новое знамя священной державы. Царь без головного убора сделал шаг и опустился на левое колено, прочувственно коснулся губами, поцеловал это знамя. За ним подходили и оставляли поцелуи бояре, окольничие, воеводы, присланные послами малороссийские полковники Хмельницкого.

Толпа неохотно уступила властному и упорному давлению невидимого клина, расступилась, образуя проход, чтобы из дверей собора двое юных служек выступили к дневному свету с иконой Казанской божьей матери, а следом показался стольник с наклонённым вперёд трёхцветным знаменем. За ним нерасторжимой парой, нога в ногу, вышли царь и Никон. От них не отставали тесть государя, Илья Милославский, и дядька царя Морозов, который вскользь, одним взором подозрительно и недоверчиво оценил настроение толпы, ни на мгновение не забывая о её давней к себе неприязни.

Однако толпу больше занимали собственные не рассудочные ощущения и переживания узнавания и не узнавания своего царя, к приезду которого она готовилась всю последнюю неделю. Она с угадываемым сдержанным беспокойством привыкала к проявлениям возмужания в его поведении, рождённым необычными славными успехами и, меньшими, чем предполагалось, неудачами в личном опыте участия в войне, впечатлениями от увиденного в чужих землях и немосковскими размышлениями. Хотя внешне он оставался таким же улыбчивым и доброжелательным, вполне простым в сравнении с Никоном человеком, толпа, как женщина, выпустившая от своего очага молодого мужчину посмотреть на мир, с ревнивой тревогой чувствовала, что он с удовольствием вдохнул запах свободы и запомнил его до смерти.

Двое стольников догнали царя, поднесли ему под руки золочёные подносы с горками мелких серебряных монет. И он, словно щедрый сеятель зёрен блага для своих подданных, стал пригоршнями разбрасывать их по обе стороны своего хода. Толпа шумно заволновалась, монеты подхватывались на лету или с одежды, редко какие из них успевали проскользнуть вниз и падать под ноги. За родственниками царя из собора выходили его любимцы Матвеев и постельничий Ртищев, затем бояре, за ними окольничие, малороссийские полковники, церковные иерархи. Во всём проявлялась и виделась любовь царя и патриарха к внешней красоте и чинности, к размеренному порядку.

Дарья Нащокина следила за царским ходом поблизости от Спасских ворот. Привстав на носки сапожек, она вытягивалась, как и многие вокруг, чтобы собственными глазами увидеть первых людей государства. Вконец огорчённая тем, что среди них нет отца, девушка опустилась на каблуки, дёрнула рукав серого кафтана своего мужественного спутника. Удача без слов подчинился её нежеланию смотреть торжественный ход до Архангельского собора, и стал раздвигать стоящих на пути, впереди неё пробираясь к угловой башне. Они выбрались к Воскресенскому мосту, где было не так тесно, и отошли к улицам. Чем дальше от Кремля, тем меньше было толкотни и шума, тем лучше виделись рассыпанные на его стенах многочисленные стрельцы в праздничных одеяниях и с праздничным дорогим оружием, выдаваемым при подобных торжествах из Оружейной палаты. Большинство из стрельцов были с царём в военных походах и тоже заметно изменились, стали и внешне похожи на матёрых, нанюхавшихся крови сторожевых псов.

Сопровождая Дарью, Удача не заметил, что ещё у моста на него исподлобья уставился одетый простолюдином узколицый горбоносый горожанин, которого он двумя сутками раньше обозвал Незадачливым Стрелком и который скрыл под натянутой до лба потрёпанной серой шапкой лысую голову, стал для беглого взгляда неузнаваем. Стрелок увязался за ним и той самой девушкой, в похищении которой ему довелось участвовать, потом с сожалением приостановился, с мстительным прищуром век проводил их взором, увидел, какой улицей они уходят, и шмыгнул в охвостье толпы. У церкви он торопливо протиснулся к Барону, невольно привлёк к себе недовольное внимание тех, кого дерзко расталкивал. При его открытом и таком возбуждённом приближении, на лицо дьяка разбойного приказа, как тень облака на безмятежное озеро, наползло выражение сумрачной досады. Однако услышав, что стрелок с жаром пошептал ему на ухо, Барон стал холодно деловит.

– Точно он? – вполголоса прервал он сообщение доносчика, поняв главное – тот случайно увидел в толпе и признал одного из виновников освобождения пленниц и потери вознаграждения за почти сделанное тёмное дело. И сухо распорядился: – Выследи!

Разбойник охотно ринулся обратно. Вьюном проскользнул за людские спину и пробежал по улице, кинулся в переулок, другой, третий, но Удачи и девушки нигде не оказалось. В злом огорчении он сорвал шапку и хлестнул ею себя по щеке.

– Упустил! – прошипел он сам себе, точно готовый укусить собственный хвост гад.

Вдруг увидал, что на него подозрительно глядят идущие улицей, парой наблюдающие за порядком стрельцы, быстро напялил шапку и нырнул в проулок, совсем в ином направлении, чем ушли те, кого он выискивал.

Они же улочкой вышли к широкой прибрежной тропе у Москва‑реки, там приостановились возле старого, начинающего сбрасывать листву вяза. Взор радовали множество разных судов, которые застыли на якорях напротив кремлёвской стены, разукрашенных красочным разноцветьем корабельных стягов и праздничным одеянием бывших на них людей.

– За царём отец должен был идти, – с досадой сказала Дарья в сторону реки.

Её спутник был удивлён, что такая причина способна испортить ей настроение в столь праздничный день. Но он расслабился умом и не хотел воспринимать замечание девушки всерьёз.

– Вернётся с посольством... – начал было Удача, пожимая плечами.

– Да, да, я знаю, – перебила она нетерпеливо. – Вернётся и... – Голос её задрожал: – Но когда же он вернётся?

Она прикусила губу, тонкие брови сдвинулись к переносице и, казалось, она едва сдерживала наворачивающиеся слёзы. Такая мелочная причина для слёз развеселила Удачу.

– А вы тщеславны, Дарья Афанасьевна, – высказался он насмешливо, но без намерения обидеть. – Вам и муж нужен из родовитых князей.

– Почему бы и нет? – огрызнулась она. – Я и не скрываю этого. – Она смерила его с ног до головы пренебрежительным взглядом. – Уж вовсе не такой, как вы. – Губы её скривились в деланной насмешке. – Кто ты такой?... Слуга!

– Слуга, – легко согласился он. – Но не раб. Как большинство из мало на что способных князей. И подобно вашему отцу, служу не за похлёбку с царского стола.

– Ты хуже, чем раб, – вспыхнула она. – Ты бродяга! У тебя даже нет дома! Мы тебя приютили, как юродивого, как нищую старуху!

Смысл услышанного постепенно доходил до Удачи, и кровь ему хлынула к лицу, смела приподнятое расположение духа и смешала чувства.

– В таком случае, – сжав пальцы, будто давя зародыши приступа бешенства, процедил он сквозь зубы, – дальше вам придётся возвращаться одной.

Он отвернулся, зашагал прочь вдоль берега.

– Сейчас же вернись! – выкрикнула девушка за его спиной и топнула ногой.

Поддев носком сапога подвернувшийся камень, он, словно в ответ ей, отшвырнул его в реку. Камень плюхнулся в воду, породил круги ряби, которые разбегались, пока водная поверхность не разгладила их, словно их и не было.

Эту и следующие ночи он не ночевал в доме Ордин‑Нащокина, не появлялся в нём и днями.

7. Между миром и войной

Небо заволакивали облака, но без намерения оросить землю каплями дождя. В лесу после короткого ночного ливня было ещё сыро и свежо, и звуки рожков легко разносились на дальние расстояния.

С треском ломая грудью влажные ветки кустарников, матёрый лось бежал лесом напропалую. Когда приостанавливался, он поворачивал голову с тяжёлыми рогами, напряжённо прислушивался. Охотничий рожок доносился слева, ему весело отзывался другой, позади, где лаяли собаки. Лось срывался с места и вновь бежал, заворачивая от преследующих его охотников. Они стали отставать и повернули в сторону.

Такое с царём случилось впервые. Он прервал охоту без видимой причины и озабоченный и молчаливый вернулся в город, чтобы тут же устроить совещание с воеводами.

Неделю после возвращения из Ливонии он, казалось, жил вниманием только к жене с детьми и к любимой страсти – охоте, ежедневной и поглощающей многие часы. Однако против прежних лет, когда в такое время года он уезжал из Кремля в какое‑нибудь из подмосковных сёл, в данный год столицы он не покинул ни на один день, и это тревожило горожан. Ходили слухи, он подолгу заседал с Боярской Думой, совещался с боярами обо всех возможных превратностях войны с Польшей за Малороссию, в которую его старался вовлечь раздувающий пожар кровавого мятежа казачий гетман Хмельницкий. Ещё поговаривали, большинство доводов за такую войну в частных беседах и встречах приводил голова Стремянного полка Матвеев, и царь, под влиянием патриарха Никона увлекаясь намерением высвободить православных из ига как католиков и протестантов, так и магометан, слушал его охотнее прочих. Будто бы для получения всенародного одобрения на сбор больших средств на такую войну царь вот‑вот объявит созыв Земского Собора. Этому верили, потому что главный противник войны с Польшей, начальник Посольского приказа Ордин‑Нащокин был в Ливонии, вёл важные переговоры с представителями шведского короля о новых границах, которые позволили бы вернуть государству выходы к Варяжскому морю.

Следующим, таким же серым днём, в третьем часу пополудни, два приятеля, младшие офицеры наёмных рейтар, швейцарец и шотландец, не спешным шагом лошадей возвращались с воинских занятий в Иноземную слободу. Они подъезжали к первым её улицам, когда им пришлось уступить дорогу встречной карете с белым орлом на дверцах. Она промчалась мимо, увлекаемая в сторону видимых за рекой башен и колокольни Кремля парой сытых белых иноходцев.

– Польский посол, – сказал просто так швейцарец. И с завистью подметил: – Чертовски богат.

– Главные поместья у него в Литве, возле русских границ, – возразил шотландец. – Военные действия царя могут его разорить.

Развернув лошадь, швейцарец проводил карету взглядом.

– Знати и шляхте Речи Посполитой придётся вытрясти на войну много золотых червонцев. – И он рассудительно предложил товарищу, но не вполне серьёзно, больше для поддержания разговора. – Может нам их королю предложить шпагу?

Шотландец покачал головой.

– Нет. Царь много богаче, – сказал он. – Ему служить надёжнее.

Его приятель не возразил, опять развернул лошадь, задом к удаляющейся скривленной оварищуулицей карете, и они продолжили свой путь, беспечно обсуждая предстоящие удовольствия вечеринки на дне рождения жены их начальника.

Полчаса спустя карета польского посла выехала к Боровицким воротам. Десятник стрелецкого дозора заглянул внутрь и махнул рукой стрельцам отойти с проезда в Кремль. Посол мрачно смотрел за окно въезжающей в кремлёвский двор кареты, не ожидая от очередных переговоров никакого смягчения требований со стороны царя. Тот упорно настаивал на полном возвращении захваченных во время русской Великой Смуты земель и прекращении возмущающего православных христиан произвола шляхты и католической церкви в Малороссии. Кучер завернул к стоянке у крепостной стены и остановил иноходцев. Морщась от старых ран, ноющих в предчувствии осенней промозглой непогоды, посол выбрался из кареты, пешком направился к Теремному дворцу. В царских палатах властвовало напряжённое ожиданиями важных перемен безмолвие, а застывших истуканами часовых стрельцов было заметно больше, чем встречных чиновников и бояр. Возле тронного зала царский любимец Матвеев прервал тихий разговор с каким‑то воеводой из западных приграничных городов, выступил ему навстречу, преграждая проход к резным и золочёным дверям.

– Мне обещаны срочные переговоры с Его царским Величеством, – сказал посол с вежливым достоинством.

Матвеев столь же вежливо развёл руками.

– Увы, – сказал он. – Царь Алексей Михайлович ещё не отдохнул после стольких побед в Ливонии. Нынче занемог и принять не сможет.

Он спокойно наблюдал, что посла не удивил, привлёк шум во дворе и, будто невзначай вытянувшись к окну, тот увидел приготовления к выезду на охоту. Из личного выхода во двор, который был связан с тронным залом и царской спальней, появился оживлённый и подвижный царь в красном с золотым шитьём охотничьем кафтане, в сопровождении беспокойной своры любимых собак. Сокольничий с гордым соколом, который вцепился когтями в жёсткую перчатку на его руке, приблизился к белой в серых яблоках царской кобыле, перехватил царский выезд и слегка поклонился. Прежде чем подняться в мягкое седло, царь погладил надменную птицу, что‑то одобрительно высказал сокольничему и покачал непокрытой головой, очевидно, переносил соколиную охоту на другой раз. Выпрямившись в седле, он натянул золочёные удила, направил кобылу к выезду из Кремля. За ним пристроилась свита егерей и молодых стрельцов охраны.

– Значит, война? – как будто всё ещё не желая верить этому и надеясь услышать опровержение, вымолвил посол срывающимся голосом.

– Значит, война, – ответил Матвеев с невозмутимым спокойствием.

Царь, свита и растянувшаяся между лошадьми всадников и за ними резвая ватага гончих, взволнованных и оглашающих частым лаем окрестности, миновали заставу и вырвались за пределы западного пригорода. По привычке с разбегу все пересекли хорошо знакомый брод речки. На другом берегу собаки чуть задержались, чтобы отряхнуться от воды, и опять нагнали лошадей, опять вместе с ними устремились торной дорогой вглубь лесной чащи. Дорога эта, местами зарастая травой, было одним из ответвлений Смоленского шляха. И, как ручей вливается в речку, она вывела охотников на саму большую Смоленский дорогу, широкую и наезженную, словно разрывающую лес ровным путём к западным крепостям государства. И сразу же участники охотничьего выезда увидели впереди чёрную карету патриарха, которая ехала, не ехала, а при их появлении в виду обзора из заднего оконца явно остановилась.

Никон вне сомнения поджидал царя для разговора без присутствия Ртищева и иных своих недругов, и выражение неудовольствия омрачило разгорячённое лицо Алексея Михайловича, как тень облака, наплывающая на цветущий луг. Он неохотно осадил кобылу напротив патриарха, который вылезал на свет, словно медведь из тёмной берлоги, и жестом руки и коротким указанием распорядился егерям, главному лесничему царских подмосковных лесов и полусотнику стрельцов проехать мимо и подождать дальше. Лишь собаки не признали этого распоряжения, возбуждённо окружили карету. Они шныряли между колёсами и мешались в ногах лошадей и Никона.

– Пошли прочь! – хорошо поставленным сильным голосом прикрикнул он на вертлявых псин.

Молодой царь подавил невольную улыбку. Спрыгнув на дорогу, он преклонил колено и с поцелуем коснулся губами протянутой, слегка пахнущей ладаном руки патриарха. Поднялся, и следом за Никоном отошёл к чёрным стволам ольховника.

– Премудрая двоица, – раздельно произнося слоги, как требовал Никон, забормотал сидящий на переднем сидении кареты тщедушный седовласый монах, писарь и летописец патриарха, старательно и скоро выводя буквы на расправленном поверх доски листе бумаги. – Премудрая двоица, – повторил он, – встретилась, чтобы вдали от суеты обсудить пути спасения православных Малороссии от Римского ига.

Он не мог слышать, что Никон говорил с царём о другом. Как строгий учитель, наделённый высшим правом отчитывать нерадивого ученика, тот выговаривал царю:

– …Оттого ты и Ригу не взял, – властно качнул он головой, стараясь не замечать назойливых собак, понимая, что упоминание о военной неудаче при осаде ключевого города Ливонии было неприятно молодому государю, – что на Москве угнездилось вольнодумство, множится ересь. Мне, патриарху, грозятся непослушанием и самовольством, используя покровительство нового дворецкого, твоего постельничего Федьки Ртищева.

– Разве ж каждый не имеет права на личную совесть? – мягко возразил Алексей Михайлович, не желая спорить с ним по этому поводу.

– Чин и порядок должны быть, – жёстко поправил его Никон. – Иначе, как власть будет уважение иметь, если духовного пастыря всякий неуч ослушанием посмеет оскорблять?

Царь глянул на поджидающих его в стороне охотников.

– После, после обсудим, – досадуя за задержку, несколько повысил он мягкий голос.

У Никона в глазах блеснул вызов, он тоже повысил голос.

– После может стать и поздно, – пристукнул он по земле посохом. – Власть царей от власти духовной, от Бога дана и утверждается через его посредника, пастыря божьего. Кто оскорбляет Бога и его пастыря, тот червем подтачивает троны царей.

Царь Алексей опустил простоволосую голову, смиряя себя до терпеливого послушания.

– Я об этом, как никто другой, помню, – вымолвил он тише.

Никон про себя с удовлетворением отметил это подтверждение безусловной покорности светского властителя духовному авторитету возглавляемой им патриаршей церкви.

– Угомони Ртищева, – потребовал он твёрдо. – Не дело постельничего лезть в мои дела.

– Да он лучший христианин, какого я знаю… – поднимая голову, возразил царь.

Но Никон его наставительно поправил:

– Лучший христианин только посредник Бога на земле, только патриарх.

Царь промолчал, а удовлетворённый одержанной моральной победой Никон не стал перегибать палку, вернулся к карете. Когда он ступил на откидную ступеньку, забирался внутрь, она наклонилась, качнулась, и писарь оторвал глаза от бумаги. Никон грузно устроился на заднем сидении, небрежно оправил чёрное одеяние. Даже собаки притихли, не совали любопытные морды за раскрытую дверцу. Царь опять поцеловал важно протянутую из кареты, пахнущую ладаном кисть руки, впервые отметив, что на ней бурые неприятные волосы, и сам закрыл дверцу, когда Никон перекрестил его. Он отступил от колеса, и кучер без распоряжения хлёстко стегнул вороную пару.

Карета покатила. Изнутри неё казалось, деревья появлялись и исчезали, как будто выстроенная в ряд почётная стража божьей природы. Царь верхом обогнал карету, слышно увлекал за собой всю свору гончих, которая не смела лаять, словно гурьба пристыженных Никоном блудниц. Но потом, много впереди, гончие забыли о патриархе, звучнее прежнего зашумели радостным тявканьем. Ватажный их лай удалялся уже и от Смоленской дороги, постепенно растворялся среди чащи. Никон устало откинулся на тёплую медвежью шкуру, которая покрывала спинку его сидения, и отдался другим заботам.

Последнее время главным его увлечением было созидание под Москвой своей Палестины. И стоило ему закрыть глаза, как въявь стали возникать, прорисовываться, наполняться объёмом башни и купола белокаменного, залитого ярким солнцем и сияющего златом большого монастыря, более величественного и притягательного, чем Кремль. И от главного храма к нему, к Никону, плавно, будто ступал по облаку, приближался Господь. Приветливо брал под руку и молвил:

– Хочу, чтобы здесь был Иерусалим Новый и Земные Врата в Царствие Небесное. И чтобы ты был главным хранителем ключей от этих Врат.

Никон приоткрыл веки, покрасневшими от недосыпания глазками сурово глянул на тщедушного писаря.

– Если засну, разбудишь у Истры, – предупредил он строго. Вспомнив, что уже переименовал речку, возле которой начиналось строительство Новоиерусалимского монастыря, поправился, хмурясь, словно именно писарь был виновником ошибки: – Разбудишь у Иордана!

8. Встреча в харчевне

Оставленная царём и патриархом Москва жила обыденной своей жизнью.

Обыденно было и на Красной площади возле Спасских ворот, где растянулся торговый ряд с особого рода товаром, каким позволялось торговать только в данном месте. Да и сами лотошники здесь отличались от торговцев на рынках. По всему ряду на лотках были разложены книги и книжицы на любой вкус, иконы и иконки, лубки и лубочные рассказы в рисунках, из которых охотно раскупаемыми были заморские приключения Бовы‑королевича. Возле лубочных рисунков большинство покупателей и праздно любопытствующих были купцы и мещане. Там иногда гоготали, откликаясь на удачную остроту или двусмысленное замечание. У лавок с иконами главными покупателями были старухи и вдовые женщины. А рядом с лотками с книгами собирались люди грамотные, вольнодумцы или церковнослужители, часто образуя кружки и споря до хрипоты, а то и до драки – тогда вмешивались бдительные стрельцы и наводили порядок.

В первом часу пополудни, стараясь не привлечь к себе внимания, к крайнему лотку, где торговал мордатый круглолицый парень, торопливо подошёл молодой худощавый и длинноволосый иконописец в заляпанной голубой краской рясе, быстро передал ему серый холщовый мешок. Круглолицый парень кивнул заговорщически, спрятал мешок под лавку, и иконописец тут же безмолвно удалился, как будто опасался быть кем‑либо задержанным. Осмотревшись, мордатый торговец сдвинул иконы и на освобождённые от них места положил три вынутых из мешка рисунка. Старухи начали плеваться и креститься, отходить к другим лоткам, а привлекательная белым и чернобровым лицом девица, оказавшись напротив, зарделась, хихикнула и нарочито отвернулась. Зато, будто по условному знаку, туда стали быстро переходить мужчины. Их привлекли картинки с обнажёнными в томном бесстыдстве женщинами, вольно перерисованные с заграничных первоисточников в понятной русским обстановке. Картинки оживили торговлю лотошника. Мужчины посмелее рассматривали их, другие уже и расплачивались, прятали под одежду, в карманы и скоро уходили.

Среди любопытствующих мужчин у этого лотка возник и Плосконос. По одежде он выглядел мастеровым из белорусов, какие с ростом напряжённости в отношениях с Речью Посполитой волной хлынули в Москву из подвластных литовскому гетману древних русских земель. Добровольные пленные или беженцы от религиозных притеснений и погромов, в большинстве своём трудолюбивые горожане, владеющие строительными и прочими ремёслами, в каких остро нуждалась Москва, они быстро прижились в ней и выделились в собственную Мещанскую слободу.

Разглядывая картинку с обнажённой красавицей на широкой постели: она лежала на боку под полупрозрачными занавесями балдахина, в одном месте приоткрывающими её волнительно пышное тело, – Плосконос искоса посматривал на шестерых вольнодумцев, которые стояли возле ближнего лотка с книгами. Продавал книги грустный одноглазый мужчина средних лет, одетый в потрёпанный солдатский камзол. Он не отмалчивался, вставлял в общий разговор вольнодумцев краткие соображения, которые выслушивались, порождали серьёзные ответы. Расплатившись за картинку с обнажённой красавицей, сунув её в карман короткого кафтана, Плосконос беспечно приблизился к тому лотку, проявил на лице любопытство к книгам. Небрежно рассматривая их обложки, он прислушивался к спору. Одноглазый владелец лотка одним шагом отделился от спорщиков, вопросительно посмотрел на него в упор.

– Что‑то желаете купить? – спросил он грустно.

Плосконос пожал плечами, де, ещё не выбрал, не решил. Взял одну из тонких книжек, раскрыл на первой странице. Будто следуя глазами за строками в ней, он не показывал внимания к разговору, но не пропускал ни единого слова.

– Никон, бояре ничем не жертвуют на войну. Наоборот. Наживаются на воровстве денег, которые народ повсюду собирает по призыву царя. Они вновь толкают нас к Великой Смуте! – запальчиво проговорил низкий и лысеющий вольнодумец.

– Надо бунтовать! – негромко, но твёрдо заявил старообрядец Задира с убеждённостью страстного борца с несправедливостью.

– Тише ты, – опасливо оглядывая площадь, почти шёпотом возразил сутулый высокий приказчик. – Тут полно доносчиков.

– У царя голова болит, как торговлю расширить, промыслы доходные поднять, заводы строить, – вдумчиво и спокойно объяснил ему стоящий к Плосконосу спиной Расстрига. – Начнёт рты затыкать, ничего не выйдет.

– Чего нам за царя думать. – Задира вдруг уставился на Плосконоса, и тому стало не по себе. – Нам за себя надо решать.

Расстрига заметил, что он с вызовом смотрит ему за спину, обернулся и искренне обрадовался, увидав Плосконоса.