Текст книги "Пётр и Павел. 1957 год"

Автор книги: Сергей Десницкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 60 страниц) [доступный отрывок для чтения: 25 страниц]

– А я Лиля вчера отцом стал, – выпалил он. И покраснел.

– Вчера?!.. – его однокурсница была потрясена. – Алёшка!.. Ну, ты даёшь!.. В твоём возрасте, прости меня, с внуками надо нянчиться, а ты!.. Честно скажу, такой прыти я от тебя не ожидала!..

– Да нет… Ты не поняла. Ему скоро тринадцать будет… Просто я об этом не знал, потому что он уже после моего отъезда из госпиталя на свет появился… А вчера вечером мы с ним, наконец, встретились…

И он, сбиваясь, перескакивая с пятого на десятое, рассказал своей институтской подруге про госпиталь, про Наталью, про то, как вчера на телеграфе они нечаянно встретились, и как она повела его к себе домой, и как там в Дмитровском переулке случилась эта нечаянное знакомство.

– Я обещал его после школы встретить. Так что не обезсудь, Лилечка, мне пора… А не то боюсь, мы с ним разминёмся.

– Счастливый ты, Алёшенька! – впервые за всю их встречу в глазах Лили стояли слёзы, хотя сама она радостно улыбалась. – Беги!.. И дай вам Бог счастья!..

Богомолов поднялся со скамейки.

– Мы с тобой обязательно должны повидаться хотя бы ещё раз. Какой у тебя номер телефона? Я непременно позвоню!..

– Г – 4 – 12–45. Запиши.

– Бумаги нет и карандаша тоже. Я запомню: Г – 4 – 12–45… Ну, я пошёл?.. Счастливо!..

– Погоди… Ты же в театр хотел сегодня пойти?

– Некогда, Лилечка. Не могу я возвращаться к твоей кассе на Пушку… Цейтнот… Прости.

– У меня на сегодня два пропуска есть. Спектакль, говорят, очень интересный. О нём вся Москва шумит. Если хочешь, пойдём?..

– Но нам же три места надо. Не могу я Серёжку одного оставить.

– Серёжку я беру на себя, проведём как-нибудь. Поверь, такой шанс упускать глупо. Люди месяцами попасть к ним не могут.

– А в какой театр?

– Это даже не театр…

– А что же?.. – удивился Алексей Иванович.

– Это – студия. Молодые актёры из разных театров собрались вместе, по ночам репетировали и… в конце концов, поставили интересный спектакль. Впрочем, что тут долго объяснять?.. Сам всё увидишь.

– Скажи хотя бы, как называется?

– "Вечно живые". Пьеса Виктора Розова. Это имя тебе о чём-нибудь говорит?

– Да нет, мне в моём медвежьем углу, честно скажу, было не до театральных новостей.

– Значит, встречаемся возле МХАТа в половине десятого. Не удивляйся, начало в десять. Все артисты в разных театрах служат, поэтому и приходится им так поздно начинать. Идёшь?..

– Иду. Ты меня заинтриговала. Хотя… Для Сергея начало спектакля…

– Не беда, если один-единственный раз сынишка твой школу пропустит. Может, такой случай ему никогда в жизни не представится!.. Значит, до вечера. Пока!

И она быстро зашагала по бульвару в сторону Пушкинской площади.

Тридцатая школа оказалась в двух шагах от того места, где они разговаривали с Лилей, поэтому Богомолов пришёл значительно раньше условленного срока и, поджидая Серёжу, два раза прошёлся по переулку до улицы Горького и обратно. Волновался он страшно и чувствовал себя, точно школьник перед трудным экзаменом. Хотя, казалось, о чём безпокоиться? Всегда он был семейным, домашним человеком, с детьми общался легко и свободно, но долгие годы вынужденного одиночества приучили его… Как бы поточнее выразиться?.. Приучили к автономному, обособленному существованию, и сейчас становилось страшно от одной только мысли, что его одиночеству пришёл конец и с этого дня он уже не только за себя отвечает.

– Папа! – от дверей школы по переулку бежал сияющий Серёжка. Пальтишко его распахнулось, фуражка с трудом держалась на макушке!..

Но какое это имело значение?!.. Впервые за свои неполные тринадцать лет он мог громко, не таясь, на весь белый свет прокричать это драгоценное в жизни каждого мальчишки слово – папа!

– Ну, где был?.. Что делал?.. – он слегка запыхался. Может, от быстрого бега, но скорее всего от переполнявшего его незнакомого прежде волнения.

– Гулял, – чуть смутившись, ответил Богомолов. – Ждал, когда твои уроки закончатся.

– Честно?!..

– Абсолютно.

– И я, папа… Я тоже ждал… Почему-то сегодня все уроки были вдвое длиннее, и время жутко страшно тянулось.

– Серёжа, "жутко страшно" в русском языке не бывает, – начал воспитывать сына Богомолов.

– А что бывает? – хитро сощурив правый глаз, спросил тот.

– Или страшно, или жутко, – смутившись, ответил отец.

– А "страшно жутко"?..

Оба от души рассмеялись.

Дома Серёжа сразу принялся хозяйничать: поставил на плиту большую кастрюлю со знаменитым маминым борщом, в маленький ковшик налил воду, чтобы сварить сосиски, а на алюминиевую сковородку налил немного подсолнечного масла и вывалил сваренные накануне макароны…

– Ты, папа, как любишь, чтобы макароны хорошенько поджарились или чуть-чуть?

– Не знаю, – опешил Алексей Иванович. – Никогда над этом не задумывался.

– Я могу их просто разогреть, но, по-моему, вкуснее, когда у них снизу, знаешь, такая хрустящая корочка. Ты не возражаешь?

– Делай по-своему, Серёжа. Я человек непривередливый, всё съем.

– Лады. Значит, жарим макароны "по-большаковски"! Мы с мамой именно так любим.

– Почему "по-большаковски"?

– А как же иначе? Фамилия-то у нас – Большаковы.

– Ах да, конечно… Конечно… Прости, я как-то сразу не сообразил.

– А у тебя, папа, какая фамилия?

– Богомолов.

Серёжка внимательно посмотрел на отца, на секунду задумался, когда опять поднял голову, то в глазах у него застыл вопрос.

– Что ты, Серёжа?

– Нет, нет… Ничего… Просто я подумал, может, мне стоит стать Богомоловым? Ведь дети обычно отцовскую фамилию носят.

– Ну… я не знаю, – Алексей Иванович совершенно растерялся. – Этот вопрос, Серёжа, нельзя решать так… с бухты-барахты… С мамой надо посоветоваться… Обсудить… Всё взвесить…

– А я не тороплюсь, ты не безпокойся. Просто подумал, и всё.

Через полчаса они сидели за столом на кухне, обедали. Серёжка постарался празднично накрыть стол: достал тарелки из кузнецовского сервиза, мельхиоровые приборы и даже серебряные кольца, в которые вдел накрахмаленные салфетки.

"Совсем, как в детстве", – подумал Алексей Иванович, и на душе у него стало тепло.

– А ты, я вижу, хороший хозяин, Серёжа, сам себя обслужить можешь.

– А куда деваться? Мама через два дня сутками дежурит, волей-неволей приходится.

– Скажи, а с мамой мы можем сейчас как-нибудь связаться?.. По телефону, например?..

– У тебя что-нибудь срочное? – забезпокоился Серёжа.

– Да нет, не очень…

– Можно, конечно, по телефону позвонить. Но учти, застать её на месте очень трудно: вечно она на выезде… Как повезёт… Но попробовать можно. А что у тебя, не секрет?..

– Видишь ли, я совершенно случайно встретил свою однокашницу, и она нас с тобой сегодня вечером на спектакль пригласила…

– Вот это здорово! – обрадовался парень.

– Здорово-то здорово, но начало в десять часов вечера… Без маминого согласия я так поздно взять тебя с собой не могу… Понимаешь?..

Серёжка кинулся к телефону.

– Это мы мигом устроим!.. – он судорожно стал набирать номер. – А если не застанем на месте, можно самим в Склиф съездить… Это недалеко… На "двушке" до Колхозной!..

Но, услышав короткие гудки, с досадой бросил трубку на рычаг.

– Занято!.. Слушай, пап, мы на телефоне только время зря потеряем. Поверь, к ним туда часами не дозвонишься!.. Давай лучше сразу съездим!.. Туда-обратно сорок минут…

– А как же уроки?..

– До десяти – целая вечность. К тому же завтра нет математики!.. Успею!.. Честное пионерское! Поехали…

На станции "Скорой помощи" они сразу наткнулись на пожилого человека в белом докторском халате, с большущими, насквозь прокуренными усами.

– Серёга! Что случилось?!.. Каким это ветром тебя к нам сюда занесло?

– Дядя Ваня! – обрадовался Серёжка. – Мама здесь или на вызове?

– Серёга, ты опоздал!.. Буквально в трёх минутах вы с ней разминулись. А что стряслось?

– Ничего не стряслось. Просто дело у меня к ней. Срочное.

– До утра не дотерпишь?

– Нет, не смогу, сейчас надо бы…

– Может, я чем помочь могу?

– Спасибо, дядя Ваня, но мне она лично нужна, – Серёжка обернулся к отцу. – Пап, что делать будем?.. Подождём или записку оставим?

– Серёга, я не ослышался? – остановил парня доктор. – Ты товарища "папой" назвал?

– Так точно, Иван Сидорович! – вмешался в разговор Богомолов. – Что смотришь?.. Неужели я так изменился, что меня уже узнать невозможно?..

Иван Сидорович сурово нахмурил свои кустистые брови.

– Богомолов?.. Ты что ли?!..

– Он самый, товарищ Савушкин.

– Ну, знаешь!.. Я же тебя в бороде никогда не видел. Когда это ты Сережкиным отцом заделался?

– Считай, тринадцать лет назад. А узнал об этом только вчера. Так что я совсем молодой отец. И суток ещё не прошло.

– Понятно, – кивнул головой Савушкин, хотя ничегошеньки не понял. – Ты мне лучше скажи, для чего такой веник на подбородке вырастил?

– Для конспирации. Чтобы ты меня сразу не признал. А вот ты нисколько не изменился, – улыбнулся Алексей Иванович.

Они крепко обнялись.

– Скажи, всё махру куришь?..

Иван Сидорович с досады махнул рукой.

– Какое там!.. На "Беломор" перешёл. Будь он неладен!.. Застыдили совсем, мол, какой же ты главврач, если от тебя за версту махоркой воняет?.."

Пришлось внять… Хотя признаюсь тебе, на фронте лучше было. Проще, а оттого понятнее как-то, яснее.

– Тысячу раз прав, – согласился Богомолов. – На войне мы все без затей жили.

– Так вы знакомы, оказывается?! – восторгу Серёжки не было границ. – Ну, надо же!.. А я и не знал!..

– Когда твоя мать этого товарища оперировала, я у нее за спиной стоял. Слушай, Богомолов, а как тебя зовут? Я ведь имени твоего никогда не знал. Наталья, помнится мне, иначе, как по фамилии, тебя и не называла. Суровая женщина.

– Это вы неправду говорите, – вступился за мать Серёжка. – Она очень ласковая, добрая и вообще…

– Ну, ну… Серёга!.. Не переживай так, считай, что я пошутил, – смутился Савушкин. – Ты прав, лучше матери никого на свете не бывает. Так как же Богомолов?..

– Алексей… Алексей Иванович, – сказал и протянул доктору руку.

Тот с чувством пожал её.

– Ну, теперь можно считать, мы с тобой, Лёша, окончательно познакомились.

– Папа, может, записку оставим, чтобы мама, когда вернётся, домой позвонила?

Так и сделали. Серёжка написал подробную записку, оставил у Ивана Сидоровича, и они с отцом вышли на улицу. Дом, где жил Иван и где Богомолов провёл предпоследнюю ночь, находился совсем рядом: Садовое кольцо перейти и повернуть в первый переулок направо. Честно говоря, столь долгое отсутствие друга начало безпокоить Алексея Ивановича.

– Серёжа, – обратился он к сыну. – Ты поезжай домой, а мне тут в одно место зайти надо. По делу. Я быстро.

– А я не могу с тобой?

– Не стоит. Эти дела тебя совсем не должны касаться.

Серёжка разволновался:

– Папа!.. Это что? Очень серьёзно?

– Кто знает… Но всё же мне хотелось бы, чтобы ты от этого был подальше. Я потом тебе всё расскажу, а сейчас поезжай домой и садись за уроки. Как ты обычно говоришь? Лады?

Было видно, как Серёжа расстроился, но спорить с отцом не стал и, глубоко вздохнув, побежал в сторону Сретенки.

Первым, кого встретил Богомолов во дворе дома в Даевом переулке, оказался Василь Васильич. Знаменитый столяр-краснодеревщик был изыскано импозантен и смертельно пьян. Еле ворочая языком, он пытался объяснить пышнотелой перегидрольной даме в каракулевом манто, что заказ её будет выполнен, как он говорил: "во что бы то ни стало… но маленько попозже… при более благоприятных метеоусловиях". При этом, почему погода должна была способствовать выполнению заказа, не уточнял. Заказчица же, как рыба, выброшенная на берег, беззвучно открывала рот и, казалось, вот-вот лопнет от справедливого негодования.

Увидев Алексея Ивановича, Василь Васильич обрадовался несказанно.

– Ты куда пропал?! – завопил он так, что перегидрольная дама вздрогнула, попятилась и инстинктивно подняла руки к голове, как бы защищаясь от удара. – Мы с Вольдемарчиком совсем голову потеряли: никак не могли скумекать, где тебя искать!.. А ты сам нашёлся, дорогой ты мой! – и он сгрёб Богомолова в охапку. Стараясь поцеловать в губы, смачно обдал густым перегаром. С колоссальным трудом Алексей Иванович высвободился из его крепких объятий.

– Значит… Владимир, стало быть, дома?

– А где же ему ещё быть?.. Второй день тебя дожидается.

– Я же несколько раз звонил, и Шура мне отвечала, что его нет. Почему?..

– Да потому, что она непроходимая дура! – рассвирепел Василь Васильич. – Ей было велено всем незнакомым отвечать, что товарища Найдёнова дома нет, и ничего про его нынешнее местоположение неизвестно. А она!..

– Товарищ мастер! – попыталась привлечь к себе внимание дама в манто. – Гражданин столяр!.. Я вам задаток дала!..

Очевидно, потрясённая коварством "товарища мастера", она забыла его имя-отчество.

– Ох, и надоела ты мне! – на лице Василь Васильича появилось брезгливое выражение. – Отвяжись!.. Не видишь разве, у нас и без тебя проблем до хрена!.. Кому говорят, сгинь, нечистая сила!.. Веришь, Алёшка, столько раз зарекался брать заказы у подобной публики. Но… Слаб в коленках оказался!.. В который раз уже на деньги польстился. Вот, теперь расплачиваюсь!..

– Я в милицию буду жаловаться! – слабо пропищала заказчица.

– Валяй, жалуйся!.. Не забудь только на Петровке объяснить, на какие такие шиши ты ампирный гарнитур из восемнадцати предметов купила. Неужто на одну зарплату продавщицы овощного отдела? – сказал и потащил Богомолова к подъезду. – Давай-ка, Алексей Иванович, держаться подальше от этого зловредного элемента!

И уже на ходу крикнул через плечо совершенно обалдевшей даме:

– Мадама!.. Имей в виду, по тебе всё начальство Бутырки горько плачет!.. Могу по знакомству поселить на нары годика на три. Учти.

– Ты где пропадал?!.. – Иван был заметно встревожен и даже зол. – Нельзя же так исчезать, не предупредив. Я за ночь, Бог знает что передумал: не случилось ли чего?..

– Прости, но я, честное слово, звонил несколько раз, но мне Шура отвечала, что тебя нет и, главное, что ты дома не появлялся. Поверь, и у меня на душе было непокойно.

– Я эту Шурку непременно к праотцам отправлю. Сегодня же!.. Ей русским языком было сказано, отвечать, что Вольдемарчика нет, только незнакомым людям. Не-зна-ко-мым!.. А ведь ты свой!.. Видал я на своём веку дураков, сам дурак, но такой непроходимой идиотки мне встречать ещё не доводилось!..

– Поздравь меня, Ваня, я вчера отцом стал, – Богомолов сообщил эту сногсшибательную новость спокойно, как бы между прочим, но на его друзей она произвели впечатление разорвавшейся бомбы.

– Отцом?!.. Это в каком смысле?!.. – только и сумел выдавить из себя Иван.

– Погоди, Лёша… Я что-то не врубаюсь, – Василь Васильич был ошарашен не менее своего соседа. – Слыхал я, будто на эту процедуру девять месяцев всем нормальным людям отпущено… А ты в один день уложился?!.. Ну, ты стахановец!..

Пришлось Алексею Ивановичу рассказать своим потрясённым слушателям всё: и как случайно на телеграфе встретил Наталью, и как пошёл к ней домой, и как, в конце концов, познакомился с Серёжкой, и как добился-таки от его матери признания, что именно он, Алексей Иванович Богомолов, Серёжкин отец.

– Ну, так как же?.. Поздравлять тебя или сочувствие выразить? – Иван никак не мог прийти в себя от изумления. – Ты, поди, сам ещё до конца не разобрался, чем твоё нечаянное отцовство для тебя обернуться может?.. В твои годы, Алексей, так круто менять жизнь!.. Не просто это… Ох, не просто!..

– Я так полагаю, господа-товарищи, нам это знаменательное событие непременно отметить надо!.. – Василь Васильич был несказанно рад такому прекрасному и, главное, солидному поводу, чтобы выпить. – К сожалению, я полный банкрут, а потому прошу выделить необходимые средства для организации дружеского застолья. Мелкие купюры прошу не предлагать!..

– Извините, Василь Васильич, но меня дома сын ждёт, так что отложим банкет до следующего раза. Хорошо?.. Впрочем, вам персонально выпить отнюдь не возбраняется, – и Алексей Иванович протянул столяру-краснодеревщику пятидесятирублёвую купюру.

– Покорно благодарю! – принимая деньги, Василь Васильич гордо вскинул голову. – С моей стороны, ответные шаги будут предприняты в самом скором времени. Прошу извинить, но время не ждёт, и я вынужден удалиться. Общий привет!..

Напевая "Марш энтузиастов", он стремительно скрылся за дверью.

– Ну, Лёша?.. Признайся, ты сам-то рад или напуган до смерти?..

– И вовсе не напуган. С чего ты взял?.. А "рад" ли?.. Не то слово… Я… Словно родился заново… Ведь я совершенно забыл, что такое чувствовать себя счастливым человеком…

– Счастливым?.. Ты ещё веришь в это?

– Конечно. Ведь счастье, по-моему, это когда ты знаешь, что ты нужен кому-то… Что ты не одинок в этом мире… Не один, понимаешь?.. А что касается лет моих… Сколько отпустит мне Господь, столько радоваться буду и постараюсь, чтобы Серёжке тоже маленько полегче стало… Если бы ты видел его глаза!.. Если бы слышал, как он меня "папой" зовёт!.. Сердце разрывается… Никогда не думал, что во мне столько сантиментов.

– Ну, раз так, то я тебя поздравляю, Алексей. Только прими совет: слишком не обольщайся и всё время будь начеку. Человеческое счастье – это такой хрупкий, такой нежный предмет, что глядишь, а оно шмяк! – и разбилось!.. Да так, что осколками пораниться можно… Ладно, ладно!.. Ты брови-то не хмурь!.. Дай тебе Бог!..

– Спасибо, – Алексей пожал протянутую руку. – Только ты прости, дружище, но наши пути с тобой после сегодняшней ночи разойдутся. Я сына нашёл, а свободу потерял. Отныне только от него зависеть буду, ему одному служить. Не обезсудь.

– Чего ты извиняешься?.. Разве я не понимаю?.. К тому же знакомство со мной – вещь не безопасная. Донат из храма сообщил мне, что не только КГБ, но и церковные власти моей кровушки жаждут. Из-за меня, якобы, наш монастырь закрывают, а меня самого архирей чуть ли ни анафеме предал. Так что обложили со всех сторон… Не то что вздохнуть охнуть – и то не получится…

– И что же ты делать собираешься? – Алексей не на шутку встревожился.

– На Алтай подамся. Там мой бывший однополчанин Тимофей Скуратов проживает. Он меня давно к себе звал… Поеду. Только бы по дороге меня не заграбастали, а там уж… Но даст Бог, пронесёт!.. Прощай, Алёша!.. Думаю, теперь уже только на том свете свидимся.

Они трижды расцеловались.

– Прощай, Ваня!.. Я за тебя молиться буду.

– Молись, Алёшка!.. Молись… Авось, Господь тебя-то услышит: ты человек чистый… Не то, что я. Нагрешил за свою жизнь так, что не замолить мне грехов своих. Не успеть…

Когда Богомолов собрал свои нехитрые пожитки и отправился в Дмитровский переулок, стало уже темнеть. Осенний день короток.

– Ну что, мама звонила? – первым делом спросил он сына, когда тот открыл ему дверь.

– Да нет, – ответил Серёжка. – Ты, пап, не волнуйся. С ней это часто бывает.

– Неужели до сих пор на вызове? – у Богомолова заскребли кошки на душе. – Давай, мы туда позвоним.

– Безполезно. Честное пионерское. Такое уже не раз было. Как только она на станцию приедет, сразу сама позвонит, вот увидишь.

Но время шло, а Наталья всё не звонила. Богомолов заволновался всерьёз. Несколько раз он набирал номер "Скорой" но в ответ либо слышал частые короткие гудки, либо такой же короткий бездушный ответ: "На вызове!".

– Что делать будем, сынуля?.. Нельзя нам в театр без маминого разрешения идти.

– Ну, почему?! – Серёжка в конец расстроился. – Она бы непременно разрешила… Я её знаю…

– Всё равно нельзя. Представь себе, мы из дому уйдём, мама позвонит, а нас нет. Что она подумает?.. Нет, будем до последнего ждать, и в случае, если звонка не дождёмся, я схожу к Лиле, извинюсь перед ней, скажу, что сегодняшний культпоход отменяется. Благо это совсем рядом, недалеко идти.

На Серёжку жалко было смотреть.

– Вот так всегда у меня: никогда ничего не получается… Первый раз в жизни с папой в театр собрался, и опять… – он чуть не плакал.

– Не переживай, сынок… Сегодня не получится, в пятницу на "Марию Стюарт" во МХАТ сходим, – Алексей Иванович посмотрел на часы. – У нас с тобой ещё сорок минут в запасе.

Но сорок минут прошли, а Наталья так и не позвонила. В последний раз Серёжа набрал номер телефона "Скорой", в который уже раз услышал короткие гудки и, чуть не плача, повесил трубку на рычаг.

– Пап, ты всё-таки сходи на спектакль без меня. Из-за чего ты должен страдать? Мне, как всегда, не везёт, но остальные тут совершенно ни при чём. Ты последний раз давно в театре был?

Алексей Иванович опешил.

– Последний раз?.. Пожалуй, ещё до войны, сынок.

– Вот видишь!.. Нет, ты просто обязан сегодня пойти на спектакль!.. Дай мне слово, что обязательно пойдёшь.

Алексей Иванович нехотя, но слово всё-таки дал. Очень ему хотелось в театр сходить.

– Вот и ладно, – обрадовался Серёжка. – А я тебя дома ждать буду.

Когда Богомолов подошёл к серому зданию в проезде Художественного театра, он понял, что спектакль, действительно, стоил того, чтобы его посмотреть. Нвзирая на поздний час, возле массивных стеклянных дверей толпился народ. И в этой гудящей, словно растревоженный улей, толпе слышался привычный для театрального уха вопрос: "Лишнего билетика нет?.." Лиля ещё не пришла, и Алексей Иванович, прогуливаясь по тротуару, с любопытством разглядывал московский театральный бомонд.

Как время меняет не только людей, но и установившиеся, казалось, раз и навсегда привычки и традиции. До войны посещение театра всегда было торжественным событием. Дамы надевали вечерние туалеты, мужчины до зеркального блеска начищали свои выходные штиблеты и мужественно переносили калёную жёсткость белоснежных крахмальных воротничков. А в театральном фойе густо пахло "Шипром" и "Красной Москвой".

Теперь же в разношёрстной толпе Алексей Иванович не увидел ни одного вечернего платья, ни одного щегольски одетого театрала. Из-под драповых воротников выглядывали вязаные свитера, на ногах обычная уличная обувь. Ни чернобурок, ни панбархата, ни лакированных лодочек.

– Алёша! – на противоположной стороне улицы он увидел запыхавшуюся Лилю. – Прости, опоздала… Опять с соседкой отношения выясняла… Вот, познакомься, будущая театральная знаменитость…

Рядом с ней стоял очень высокий симпатичный парень. Он смущённо улыбался и слегка щурил чуть подслеповатые глаза.

– Александр пока ещё только на третьем курсе, но, поверь, годика эдак через три мы с тобой будем хвастаться нашим знакомством.

– Ну, что вы, Лилия Даниловна, – парень окончательно засмущался и даже покраснел.

– Честное слово, первый раз встречаю такого застенчивого артиста. Тебе, Сашура, обнаглеть непременно надо, а не то сожрут тебя в театре дорогие коллеги. Там аппетиты, знаешь, какие?!.. А где же твой Серёжка? – Лиля даже оглянулась, куда это богомоловский сын подевался.

Чтобы не вдаваться в подробности и не объяснять долго про станцию "Скорой" и безуспешные попытки дозвониться туда, Алексей Иванович коротко ответил:

– Без спроса матери не посмел пойти. Да и поздно, а ему завтра в школу.

– Жаль… Прости, Сашура, что побезпокоила, – и на молчаливый вопрос Алексея Ивановича пояснила: – Александр студент Школы-студии и по моей просьбе должен был сына твоего на спектакль через чёрный ход провести. Но… Ещё раз извини, дорогой.

– Вы знаете, Лилия Даниловна, я всегда рад вам помочь… Ну, так я, значит, побежал?.. До свиданья! – и зашагал широкой размашистой походкой вниз по переулку.

– Замечательный парень, – сказала Лиля, глядя ему вслед. – Я за ним слежу и подкармливаю время от времени. Он живёт в общежитии на одну стипендию. Как ты думаешь, можно такому молодцу на двести шестьдесят рублей в месяц прожить? Это же меньше десятки в день!..

Алексей Иванович неопределённо пожал плечами.

– Увы!.. Я московских цен не знаю.

– Одного боюсь, только бы слава его не испортила.

– А почему ты так уверена, что его впереди слава ожидает?

– Я, Алёша, на все экзамены, на все дипломные спектаки в Школу-студию хожу, а потому могу сравнивать. Такой индивидуальности, как у Сашуры, днём с огнём не сыщешь.

– А что это такое "Школа-студия"? Название уж больно странное.

– Проще говоря, это театральный институт при Художественном театре. Но Немирович-Данченко почему-то захотел, чтобы он именно так назывался. С одной стороны это, конечно, пижонство, но, с другой, тут скрыт довольно серьёзный смысл. Школа учит, а студия позволяет творчеством заниматься. И, как видишь, название себя оправдало. Все актёры, которых ты сегодня увидишь, выпускники этой самой Школы-студии. Они года два по ночам собирались, репетировали. И прошлой весной в марте показали этот спектакль. Тут – в своей альма-матер. А руководит ими Олег Ефремов. Я его в Детском театре видела, он Иванушку-дурачка играл. Но на деле совсем не дурачком оказался, если сколотил студию, про которую вся Москва шумит. Помещения своего у них нет, вот они и играют на учебной сцене. Пошли, а то боюсь, позже не протолкнёмся: видишь, сколько желающих.

Через громадные стеклянные двери они вошли в подъезд, в котором ощутимо пахло подгоревшим постным маслом и перепаренной тушёной капустой.

– Не удивляйся. Тут на первом этаже столовка размещается, и запах этот вывести никак невозможно. Клич римской толпы в действии – "Хлеба и зрелищ!" Внизу хлебом кормят, а на втором этаже высоким искусством.

По широкой каменной лестнице они поднялись на второй этаж, и тут выяснилось, что никаким театром в привычном понимании этого слова здесь даже не пахнет. С лестничной площадки они вошли в маленький предбанник, где с трудом могли поместиться не более двадцати человек, сдали верхнюю одежду в единственное окошко институтского гардероба и, предъявив молодым людям, изо всех сил пытавшимся сдержать напиравшую толпу, свои приглашения, протиснулись в крохотный зальчик учебной сцены Школы-студии.

Народу было так много, что, казалось, зрители сидели на головах друг у друга. Среди возбужденного гула публики слышались безапелляционные голоса завсегдатаев театральных премьер и робкое щебетанье молодых поклонников драматического искусства. Богомолов ощутил радостное, тревожное волнение, какое всегда охватывало его в театре перед открытием занавеса.

Боже! Как давно это было!.. Совсем в другой жизни.

– Софья Ароновна, ну, куда вы лезете? Не видите разве, здесь пройти невозможно! – раздался в дверях зала умоляющий голос.

– Поговори у меня, я Павлу Владимировичу пожалуюсь!..

Вся публика, как по команде, повернула головы к дверям. Маленькая, совершенно белая старушка в синем ситцевом халате пыталась протиснуться в забитый народом зал.

Остановившись в дверях, громко крикнула своим слабеньким голосом.

– Кто тут Богомолов? Есть такой?..

У Алексея Иванович от дурного предчувствия сжалось и заныло сердце. Он встал.

– Я Богомолов.

– Выходите, пожалуйста, за вами приехали.

В маленьком зальчике стало необыкновенно тихо. "За вами приехали" в привычном понимании москвичей могло означать только одно…

"Семивёрстов и здесь не может оставить в покое! – с горечью подумал Алексей Иванович. – Как они любят эффектные жесты!"

– Что случилось? – заволновалась Лиля.

– Не знаю пока. Но… Если… Впрочем, после спектакля позвони Серёжке и скажи, что меня… Одним словом, ты понимаешь… Б– 3 – 66–63. Номер лёгкий. Запомнила?

Лиля кивнула.

– Б – 3 – 66–63.

– Ну, я пошёл, – зачем-то пробормотал Богомолов и стал пробираться к выходу. Люди, сидевшие в зале, испуганно сторонились, давая ему дорогу.

Но возле гардероба в "предбаннике" стоял вовсе не Семивёрстов или кто-то из его подручных. Его поджидал Иван Сидорович Савушкин. Поверх пальто на нём топорщился белый докторский халат.

– Поехали, Алексей Иванович. Серёжка нас в машине дожидается. Наталья два часа назад в аварию попала.