Текст книги "Пётр и Павел. 1957 год"

Автор книги: Сергей Десницкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 60 страниц) [доступный отрывок для чтения: 25 страниц]

В Боголюбове же дела принимали совсем иной оборот.

Торговля у Николая Спиридоновича сразу пошли в гору: сказывалась абросимовская сноровка и хватка. Через три года после переезда из Москвы у него было два магазина, вместо одного, да к тому же лавка на рынке. А ещё через пять он даже завёл свой канатный заводик и уже подумывал о том, чтобы мыловарню открыть, но поостерёгся, потому как дошли до Боголюбова слухи, что в первопрестольной творится невесть что: богатых грабят и убивают, на улицах палят из винтовок и орудий. Одним словом – светопреставление. То бишь революция.

К счастью, в Боголюбове её почти не заметили: ни выстрелов, ни погромов, ни сколько-нибудь серьёзных волнений здесь не случилось. Приехали какие-то три человека с красными бантами в петлицах, собрали народ на площади, и один из них с остренькой чёрной бородкой, в пенсне стал кричать что-то про гнёт царизма и про никому непонятную солидарность с восставшим рабочим классом. Боголюбовские обыватели согласились, что человек он, конечно, образованный и шибко умный, но слушать его почему-то не стали, и краснобантная троица, чертыхаясь и кляня "несознательный элемент" самыми непотребными словами, убралась из города восвояси. Так что из революционных передряг пятого года Николай Абросимов, в отличие от своего старшего брата, выбрался без потерь.

Он вообще считал себя "везунчиком". Торговля шла… дай Бог каждому! В доме царил мир и покой, а уж на свою младшенькую они с матерью нарадоваться не могли. С годами пугливый гадкий утёнок превратился в самую настоящую красавицу. Красота её, правда, была неброской, но смогла же Поленька покорить сердце единственного законного наследника самого богатого человека в Боголюбове, коннозаводчика Кондрата Москалёва, Михаила, так что тот голову совершенно потерял. Целый год Михаил взаимности добивался и сумел-таки Полину Абросимову завоевать. А претендентов на её руку было предостаточно. Свадьбу сыграли пышную: три дня наотмашь гуляли. Из уездного города специально оркестр выписали. В городском саду устроили безплатное угощение для всех желающих. Вино лилось рекой… Впрочем, обошлось без особого мордобоя. Слободские, правда, подрались, но без последствий, а так только… чтобы кости размять. Потом на тройках отвезли молодых в усадьбу в трёх верстах от города, которую свёкор по широте души своей отписал им в вечное пользование, и те зажили там мирно и счастливо. Как в старину говорилось: "Стали жить поживать да добро наживать".

Эдакая розовая идиллия – не иначе. И казалось им, что конца этому безоблачному счастью не будет. Но… Человек предполагает, а Бог располагает. Началось-то всё безоблачно, а вот закончилось?.. Страшной трагедией.

К тридцати годам стал Михаил Москалёв боголюбовским городским головой, а это место не только почётно, но и хлопотно. В шестнадцатом году собралось местное купечество капитальный мост через речку Гнилушку строить. А то старый совсем обветшал, а Гнилушка, хотя и невелика была, и в летнюю пору её вброд перейти можно было, но по весне, в каждое половодье, так разливалась и бушевала, что мост в полную негодность пришёл. Собрали деньги по подписке, в уезде заказали проект, но, когда всё для начала строительства было готово, вдруг выяснилось, что собранные деньги куда-то пропали. Скандал поднялся невообразимый. В растрате обвинили городского голову, и, хотя Москалёв перед иконой божился, что денег из городской кассы не брал, решено было отдать его под суд. Михаил Кондратьевич был очень богатым человеком и с лихвой мог в одночасье покрыть недостачу, но на дворе стоял март семнадцатого года, и новая революционная власть решила устроить показательный процесс. Мол, вот мы какие принципиальные!.. До суда, впрочем, дело не дошло, потому что буквально накануне слушаний нашли Москалёва мёртвым: под крышей на сеновале в своей усадьбе повесился. Может, и вправду виноват был и позора испугался. Посудачили городские сплетники да ушлые репортёры и в Боголюбове, и в уезде, но скандалы на Руси быстро вспыхивают и так же быстро гаснут. Потому стало москалёвское дело понемногу забываться, как вдруг случилась другая беда.

Полинька и раньше не отличалась крепким здоровьем, а тут и вовсе расхворалась. Не выдержала она пережитого позора, и через полгода после гибели мужа тихо скончалась. Легла спать, а во сне слабенькое сердце её… остановилось. Сын её Николаша, которому к тому времени было уже четырнадцать лет, остался круглым сиротой. Как жить дальше, он не представлял, но Господь не оставил его своим попечением. На похороны сестры в Боголюбово приехала Елена Николаевна и увезла племянника с собой в Москву, тем самым разлучив верных друзей – Павла и Николая.

Они дружили с первого класса гимназии, не могли прожить друг без друга и одного дня. Прочитав где-то, что Герцен и Огарёв на Воробьёвых горах дали клятву в вечной дружбе, решили последовать их примеру и на берегу Гнилушки совершили такой же торжественный обряд. Перед отъездом Николаши в Москву они допоздна гуляли по разбитым весенней распутицей улицам родного города, и тут Павлик под большущим секретом рассказал другу, что давно уже тайком от родителей ходит в революционный кружок, читает запрещённую литературу и собирается в скором времени бежать из родного дома, чтобы принять участи в борьбе за народное счастье. Николаша был ужасно горд, что товарищ доверил ему такую страшную тайну и, прощаясь с другом, пообещал тому, что обязательно последует его примеру.

Но выполнить ему своё обещание не удалось. Во-первых, московская суета и толкотня настолько затянули его в свой омут, что он, честно говоря, напрочь забыл о своём порыве. А во-вторых, даже если бы и вспомнил, то всё равно не смог бы принять участия в этой борьбе, потому что не знал, где она, эта борьба за народное счастье, собственно, происходит. А расспросить и узнать адрес было не у кого. Да и неловко как-то: вдруг засмеют?.. Поэтому он с комфортом расположился в просторном, уютном доме Спиридона Абросимова. Накупил кистей, холстов, красок и устроил для себя на антресолях маленькую студию. Дело в том, что у Николаши был талант: он замечательно рисовал и в будущем собирался стать знаменитым художником. Никак не меньше Врубеля или Серова.

Но и этим мечтам будущего гения не суждено было сбыться. Случился октябрьский переворот, и жизнь вообще полетела под откос. От былой роскоши не осталось и следа. Люди в кожанках с красными звёздами на фуражках вынесли из дома в Сокольниках всё, что можно было только унести. Спасибо, самих хозяев вместе с собой не забрали и не "пустили в расход", а это случалось в те времена сплошь и рядом. Помогло же Москалёвым одно чрезвычайно любопытное обстоятельство. Кто бы мог подумать, что похороны городского головы Боголюбова сослужат его сыну неоценимую службу?!.. Когда при допросе давно небритый чекист с воспалёнными от безсонницы глазами спросил у Николаши, кто его родители, Господь надоумил юношу, как следует отвечать. "Мой отец – жертва царизма!.." – вдруг выпалил он и тут же на глазах потрясённой тёти Ляли сочинил историю о том, как Михаил Москалёв регулярно отдавал деньги из городской казны на революционные нужды, за что был повешен озверевшими обывателями. В доказательство своих слов он предъявил вырезку из городской газеты "За правое дело", где сообщалось о самоубийстве городского головы. Елена Николаевна была убеждена: за такую беззастенчивую ложь племянника, наверняка, упекут в кутузку, но случилось обратное. Чекист Николаше поверил. И оказалось вдруг: то, что до октября семнадцатого года считалось преступлением и позором, а именно – воровство казённых денег, после переворота стало именоваться доблестью и геройством. Чекист похлопал юношу по плечу, сказал какие-то малозначащие слова о том, что в такое героическое время надо стойко переносить утраты, и ушёл, не забыв прихватить с собой дедовский серебряный портсигар с большим рубином на крышке и шкатулку с Лялиными «цацками», общая стоимость которых до октября была далеко за двести тысяч рублей золотом. Но с того памятного вечера тётю Лялю и Николашу оставили в покое и даже позволили жить в их «собственном» доме, предоставив для этого две комнатки на втором этаже, то есть его бывшую мастерскую на антресолях. А на первый этаж въехала целая орава каких-то разномастных типов с чадами и домочадцами. Большая часть из них была рабочими паровозного депо Николаевского вокзала, среди прочих был дворник-татарин, а с ним шестеро детей, жена и племянница, как он говорил; одинокий то ли чекист, то ли милиционер; пекари из соседней булочной и прочие, прочие, прочие… Всего двадцать шесть душ. Со временем они притёрлись друг к Другу, и в старом доме образовалось даже некое подобие коммунального братства, но на первых порах смириться с потерей родового гнезда для бывших хозяев было очень непросто: среди новых жильцов они вызывали в лучшем случае раздражение, в худшем – ничем не прикрытую ненависть.

Как они пережили времена военного коммунизма, понять невозможно. Только в двадцатом году Ляля устроилась на работу в коммуну для детей с отсталым развитием, а до этого перебивалась случайными заработками. Кем она только не была!.. И прачкой, и уборщицей, и ночным сторожем, и письмоносицей, и билетёром в синематографе. Но факт остаётся фактом – они выжили. А в двадцатом году, когда Николаше едва исполнилось шестнадцать, его работы понравились Родченко, по рекомендации которого, он и поступил на графическое отделение ВХУТЕМАСа.

Какое это было счастливое время!

Здесь он видел и Маяковского, и Татлина, и братьев Стенбергов, и Мейерхольда!

Само собой, только-только переступив порог Художественно-технических мастерских, он сразу стал ярым сторонником конструктивизма в искусстве. Передвижники превратились для него в скучных, наивных детей, отошли далеко на второй план, а главными кумирами были Малевич и Кандинский. И он искренне не понимал, почему Ляля, глядя на работы племянника, только горестно вздыхала и сокрушённо качала головой. Сам он был от них в восторге.

В двадцать седьмом году в Москве появился Павел Троицкий. Из Дальневосточного военного округа его перевели на работу в Генеральный штаб Красной армии. Друзья не виделись девять лет, поэтому встреча их была бурной.

Николаша всё ещё носил ярко-красную кофту, которую нацепил ещё во времена своей вхутемасовской юности, дабы шокировать пошлых обывателей, но волосы на макушке уже заметно поредели, и гонору поубавилось. Увы!.. Ни Врубеля, ни Серова, ни Кандинского из него не получилось. Он работал в художественных мастерских театра имени Всеволода Мейерхольда, но на судьбу не жаловался, а даже гордился тем, что причастен к созданию нового, невиданного прежде театрального искусства. МХАТ со Станиславским и Немировичем, как безапелляционно заявлял Москалёв, безнадёжно устарел и должен быть отправлен на свалку кунсткамеры. Буквально на другой день после встречи с Павлом он, используя свои "связи", протащил Павла на галёрку, чтобы тот насладился настоящим искусством. Совсем недавно в театре Мейерхольда состоялась шумная премьера гоголевского "Ревизора", и Павел непременно должен был увидеть в роли Хлестакова молодого актёра Эраста Гарина, чтобы понять, насколько изжили себя все эти мхатовские пенсионеры!.. Всякие там Качаловы, Москвины и Книппер-Чеховы!

Спектакль Павлу не то чтобы не понравился, но произвёл странное впечатление. Вероятно, оттого, что с галёрки ему была видна только треть сцены, её правый угол. О том, что происходило на остальных двух третях сценического пространства, он мог только догадываться. Но Гарин впечатление произвёл, особенно в сцене "вранья", и это слегка примирило его с Николаем. Но только слегка. Когда Павел, надевая шинель, вскользь заметил, что в антрепризе Шепеляева-Разумника, которая до революции регулярно наведывалась в Боголюбово, артисты были получше, Москалёв пришёл в такую ярость, что тут же в зрительском гардеробе, при всём честном народе, обвинил Троицкого в ретроградстве и во всеуслышание заявил, что Павел, как и подобает всякому солдафону, ни бельмеса не понимает в современном искусстве. Невольные зрители этой стычки пришли в неописуемый восторг. Не меньший, чем от спектакля.

Вообще-то Павел частенько подтрунивал над своим другом, задевая самые чувствительные струны его легкоранимой натуры. А Николаша мгновенно вспыхивал, смертельно обижался и, случалось, по два-три раза на дню рвал с Павлом навечно всякие отношения. Однако эти конфликты, чуть не до рукоприкладства, не мешали их крепкой дружбе, и всякий раз, разругавшись в пух и прах, они тут же мирились и опять не могли прожить даже двух дней друг без друга. Вечные споры об акмеистах и имажинистах, о театральных премьерах, о работах Модильяни или Шагала только будоражили их молодые умы, и жизнь от этого была необыкновенно радостной, наполненной до краёв. К тому же их объединяла ещё одна страсть – преферанс. Каждую субботу на антресолях у Николаши собиралась одна и та же компания и до пяти-шести утра резалась в карты. Нарушить эту традицию, казалось, не могли ни эпидемии, ни наводнения, ни пожары, ни прочие природные катаклизмы.

Лишь женитьба Павла на Зиночке положила конец этому преферанс-ному братству и вообще отдалила их друг от друга.

И вот теперь, спустя девятнадцать лет, они опять сидели за овальным столом на антресолях Абросимовского дома. Тётя Ляля собрала со стола грязную посуду и отправилась вниз, на кухню, мыть её. Друзья остались одни.

Пока они ужинали, Павел вкратце рассказал о своей тюремно-лагерной "Одиссее". Ляля громко ахала, охала, пару раз всплакнула. Оказывается, те, кто оставались на воле, понятия не имели о том, что происходило у них под носом на Лубянке и в «местах весьма отдалённых», а узнав, отказывались верить. Павла это не слишком волновало. Ему не терпелось задать Николаше самый главный вопрос: не знает ли тот что-нибудь о судьбе Зиночки?.. Но он почему-то боялся… Ждал, чтобы Москалёв заговорил первым, но друг молчал, отрешённо глядя куда-то мимо Троицкого.

– Ну, расскажи о себе, – нарушил молчание Павел. – Где ты?.. Как?..

Николаша вздрогнул.

– Я-то?.. Да ничего… Нормально… Работаю на фабрике "Красный Октябрь".

– Это бывший Эйнем?..

– Он самый.

– И кем же?.. Кондитером?.. – попробовал пошутить Павел, но шутка как-то не получилась.

– Фантики для конфет рисую… Шоколадки тоже… Подарочные коробки оформляю.

– А как же театр?.. Ты изменил самому Мейерхольду?!..

– Как изменил? – удивился Николаша, но в следующее мгновение спохватился, вспомнил, где его друг последние годы провёл. – Ну, да!.. Ты же ничего не знаешь!..

– Прости, но за театральными новостями мне было как-то недосуг следить.

– Понимаю, понимаю, – торопливо согласился Николай. – Закрыли наш театр, Павел… Ещё в тридцать восьмом, вскоре после того, как ты… Одним словом, закрыли… А самого Всеволода Эмильевича примерно через год арестовали… Жену его Зинаиду Райх зарезали… Да, да, представь себе!.. Самым натуральным образом зарезали… Среди бела дня… По официальной версии грабители в квартиру забрались, но мы-то отлично понимали: без ОГПУ тут не обошлось. А нас всех, кого не успели или не захотели на нары отправить, в никуда… на улицу выгнали. Просто дали коленкой под зад… Мне ещё повезло: я, можно сказать, по специальности на работу устроился… Запись в трудовой книжке о работе в театре Мейерхольда была чем-то… вроде "волчьего билета". Так что, считай, мне крупно подфартило… Вот такие, Паш, дела…

Он вздохнул и опять надолго замолчал. Долгожданная встреча старых друзей как-то не складывалась.

– Послушай, Николаша… Что ты мрачный такой?.. – не выдержал Павел. – Вроде бы и не рад нашей встрече… Что случилось?

Тот поднял на него измученные, испуганные глаза.

– Случилось?.. Ничего не случилось…

– Но я же вижу… Как говорил мой следователь, ты признайся – легче станет.

– Хотя… Знаешь, ты прав – случилось… Я только сейчас, после твоего телефонного звонка, понял… Да, да… Все это девятнадцать лет я очень боялся, Павел… Очень…

Николаше было трудно говорить. Он как будто выталкивал слова из себя невероятным усилием воли.

– Чего ты боялся?

– Когда-нибудь это непременно должно было случиться… Я даже готовился к этому и… Как видишь, так и не сумел приготовиться… Не успел… Хотя времени было достаточно…

– Ты всё какими-то загадками говоришь, Николай… Давай попроще.

– Куда уж проще!.. Если честно, я почти на все сто процентов был уверен, что тебя… уже нет. Понимаешь?.. И это немного… Успокаивало… На короткое время, конечно… Но… чуть-чуть помогало… А потом опять… такой стыд сжигал!.. Ты не представляешь!.. Прости…

Москалёв страшно волновался. Даже руки у него дрожали.

– Ничего не понимаю, – Павел видел, что Николаша никак не может решиться сказать что-то очень сокровенное, что-то очень важное для него. – Ты пойми, дружище, так у нас с тобой разговор ни за что не получится.

– Конечно, конечно, но… Что было, то было… Погоди, не перебивай! – вдруг крикнул он в раздражении. – Мне и без того трудно мысли собрать!.. Не мешай!..

Потом поднял голову и, глядя Павлу прямо в глаза, тихо сказал.

– Я, Паша, подлость совершил… Страшную подлость!.. Прости меня…

– За что?.. За что простить?!..

И тут Николая, словно, прорвало. Он заговорил, торопясь, перескакивая с пятого на десятое, останавливаясь на полуслове и начиная вновь, но прервать его было невозможно.

– Зиночка в тот же вечер позвонила мне… Сразу после того, как ты… так неожиданно… так внезапно пропал в Большом. Она была какая-то… невменяемая… плакала… И всё повторяла, что ты погиб. Я, как мог, пытался успокоить… утешить… Говорил какую-то чепуху… Говорил, что, наверное, тебя вызвали на службу внезапно… экстренно… что ты не успел предупредить… Ещё какую-то ерунду нёс в этом же роде… Хотя сам прекрасно понимал – ты не мог… Чтобы ты просто так бросил жену в театре одну… Не предупредил… Нет!.. Это был бы кто-то другой… Не ты… И главное – номерок!.. Ты не мог унести в своём кармане номерок от её шубки… Этот номерок меня больше всего потряс!.. Я тут же Ляле всё рассказал, и мы с ней сразу поняли… стряслась беда!.. Всю ночь глаз не сомкнули… говорили о тебе… о Зиночке… А утром… Ляля всё порывалась вам позвонить… мне стоило большого труда уговорить её не делать этого… Они могли прослушивать ваш телефон. Примерно месяца два мы жили, словно на пороховой бочке и, честно говоря, ждали, что и за нами рано или поздно придут. Ты не представляешь, как изматывает неизвестность… Я чуть с ума не сошёл… И до того довёл себя, что решил: завтра пойду на Лубянку и сдамся. Стал собирать вещи, Ляля вошла ко мне в самый неподходящий момент и, конечно же, сразу всё поняла… Боже!.. Как она ругалась!.. Ты знаешь Лялю!.. Мозгляк и сопля были самыми нежными словами, обращёнными в мой адрес. Утром она заперла меня в мастерской и… поехала к вам на Чистые пруды… Вернулась к обеду… часа в два… Вся перевёрнутая… И рассказала… Возле вашего подъезда стояла чёрный ЗИС, а рядом с ним шофёр и… чуть подальше двое «топтунов»… Куда их начальство смотрит, если «гэбистов» за версту можно от нормальных людей отличить?.. Идиоты!.. Поэтому Ляля на лифте поднялась на последний этаж и стала спускаться по лестнице пешком… Дверь вашей квартиры была приоткрыта, и оттуда доносились мужские голоса. Ляля вышла на улицу и позвонила вам из автомата… Трубку снял мужчина… Голос был незнакомый, и она не стала у него ничего выяснять… Потом вернулась во двор вашего дома, села на лавочку возле «песочницы» и стала наблюдать за подъездом… Прошло часа три… Может, чуть больше… и на улицу вышли трое в штатском… Сели в машину и уехали… Ляля для верности подождала ещё минут пятнадцать и опять поднялась к вам на пятый этаж… Дверь вашей квартиры была опечатана… И мы решили, что Зиночку тоже арестовали и увезли ещё до прихода Ляли.

Москалёв замолчал, переводя дух. Странно, но Павел слушал его рассказ в каком-то отупении. Он слушал так, словно эта история вовсе его не касалась и произошла с людьми, совершенно ему посторонними и чужими.

А ведь это была первая весточка из далёкого тридцать восьмого года!

– Спасибо, Николаша…

– За что "спасибо"?.. Не говори глупости, Павел.

– Но ты так и не объяснил, за что прощения у меня просил.

– Сейчас поймёшь, – мрачно успокоил его Москалёв и продолжил: – Примерно через неделю, поздно вечером, мы с Лялей уже спать легли, раздался звонок в дверь… Я решил: всё – пришёл мой черёд… По мою душу пожаловали… Вскочил, оделся, открыл дверь и… На пороге стояла насмерть перепуганная… Зиночка… В лице ни кровинки… Глаза… Такие, наверное, у загнанного зверья бывают… И ещё… Её бил такой озноб, какого я раньше ни у кого не видел… Зуб на зуб не попадал… Я повел её к нам наверх… Ляля тоже не спала, и она… Зиночка, то есть… всё нам рассказала… Плакать она уже не могла и была… Как тебе объяснить?.. Какой-то ото всего отрешённой… Рассказала, что, когда к ней пришли ночью… вернее под утро… и стали в доме всё вверх дном переворачивать, она страшно испугалась, выбрала подходящий момент и… сбежала. Представляешь?!.. Ночью в одном халатике выскочила на улицу… Недалеко от вас её самая близкая подруга жила… Не помню, как её звали…

– Тина, – подсказал Павел. – Если полностью, Клементина.

– Да, да, правильно… Клементина… Вот Зиночка к ней и бросилась… Спасаться… Всё ей рассказала, порыдала подруге в жилетку… Клементина ей, само собой, посочувствовала, поахала, поохала, дала ей что-то из своей одёжки… Поняла, наверное, что неудобно лучшей подруге в одном халатике по Москве шастать и… выставила за дверь…

Сердце у Павла сжалось, заныло нестерпимо. Кричать, выть от боли хотелось, но он только покрепче сжал кулаки и слушал.

– После такого приёма не решилась Зиночка других приятелей и знакомых своими визитами безпокоить. Дни в метро проводила, а ночевала на вокзалах… Пока деньги не кончились. Убегая из дому, она успела вытащить из сумочки кошелёк… На эти средства и жила: раз в день ела в какой-нибудь столовке из тех, что подешевле, и каждый день покупала два билета в метро… Утром и после обеда… Но ты сам можешь представить, сколько денег было в дамском кошельке… Она экономила изо всех сил, всё оттягивала этот страшный момент, но наступил-таки день, когда у неё не осталось ни копейки. А последней станцией, откуда её вытурили после закрытия метро, были "Сокольники"… Вот почему она решилась прийти ко мне. Ей просто некуда было деться… Мы с Лялей, естественно, накормили её, уложили спать. Вот на этом самом диване… Когда-то мы его "Павловским одром" именовали… Помнишь?..

Тут Николаша опять замолчал. Казалось, набирается сил перед решающим броском, а Павел вдруг, неожиданно, непонятно почему, понял, чем его рассказ через минуту-другую закончится. И ему захотелось попросить Николашу: "Не надо! Не рассказывай больше ничего!.." Но он сдержался. Не посмел. Понял, надо вытерпеть всё. До конца.

– Утром, пока Зиночка спала, а Ляля ушла в свою школу, я собрал все деньги, какие были в доме… целый чемодан всякого шмотья… Какие-то свитера, кофточки… Разбудил Зиночку… Силой всучил ей и деньги, и чемодан… По-моему, даже завтраком не накормил… Так торопился… И проводил до метро… Вот… Теперь ты видишь, Павел, какой сволочью твой друг оказался?

Сказал и замер. Ждал, что на это друг скажет. Приговора ждал.

– Я так и знал, – медленно и тихо проговорил тот.

– Что ты знал?.. Откуда?!..

– Не имеет значения… И ты Зиночку… больше не видел?

– Нет… Не видел… Никогда…

Лестница, ведущая на антресоли, заскрипела, заохала, застонала. В комнату заглянула Ляля.

– Мальчишки, как вы тут?.. Не заскучали без меня? – пробасила она, но, увидев, что приятели вовсе не рады её появлению, поспешно прибавила. – Не дрожите вы так, я мешать не стану. Ты, Павлик, не обижайся, но я твою "Сказку" с собой к Антонине на телевизор прихвачу. Уже пять минут, как трансляция из зала Чайковского идёт: Андроников про какую-то загадку "Н.Ф.И." рассказывать будет. Секретничайте себе на здоровье.

И снова лестница принялась недовольно вздыхать, ворчать и жаловаться на свою нелёгкую судьбу под тяжёлыми шагами тёти Ляли.

– Куда это тётя Ляля пошла? – Павел ничего не понял. – Почему "на телевизор"?

– Как "почему"? – в свою очередь удивился Николаша. – Трансляция уже началась.

Павлу было стыдно, неловко, но всё же он решил признаться в своей безпробудной тупости.

– А что это за зверь такой – "телевизор"?

Москалёв с грустью покачал головой.

– Ты даже этого не знаешь…

– Откуда?.. Представь, из какой глухомани я в Москву вернулся.

– Телевидение, это… это… это безпроволочная предача изображения на расстоянии… – начал объяснять Николаша.

– Как это?.. По воздуху, что ли? – Троицкий был потрясён.

– Ну, да… То есть не по воздуху, а… Эфир называется… Впрочем, что там долго рассказывать? – он встал из-за стола. – Пойдём, покажу.

– Куда?

– К Антонине. У нас в квартире она единственная телевизор приобрела. Пошли. Чего стесняться? Ты только взглянешь, чтобы убедиться, и назад. А то ведь я тебе толком всё равно ничего объяснить не смогу.

И, пока они спускались по лестнице, Николаша немного его просветил.

– На свою голову Антонина КВН-49 купила. Теперь по вечерам все соседи у неё в комнате собираются и, пока трансляция не закончится, по норам своим не расползаются. Ей впору билеты на телесеансы продавать. Нам сюда, – и он указал на дверь в конце коридора, за которой раздавался смех и приглушённые звуки радиотрансляции.

Без стука он открыл дверь. Тёмная комната была "под завязку" забита всем взрослым народонаселением квартиры № 1. В углу, возле окна, на тумбочке, помещался деревянный ящик, внутри которого голубым огоньком светился маленький прямоугольник, а перед ящиком, вероятно, для того, чтобы хоть немного увеличить изображение, на изогнутых металлических ножках стояла большая пузатая линза с водой. Внутри же светящегося прямоугольничка, как на крохотном киноэкране, двигался крохотный человечек и говорил нормальным человеческим голосом. Чудеса, да и только!

– Вы что, мальчишки, тоже захотели на Андроникова взглянуть? – раздался в темноте густой баритон тёти Ляли.

– Не отвлекайся! – громким шёпотом оборвал её Николаша. – Я Павлу телевизор решил показать. Он никогда его раньше не видел.

Все, сидевшие в комнате, как по команде, повернулись к вошедшим и с неподдельным изумлением, даже с каким-то мистическим ужасом уставились на Троицкого. Им не доводилось ещё встречать человека, который ни разу в жизни не смотрел телевизор. Павел Петрович покраснел до корней волос. Подобного позора, да к тому же публичного, ему испытывать прежде не доводилось и потому так мучительно захотелось бежать отсюда. Бежать поскорее!

– Пойдём отсюда! – взмолился он. Николаша всё понял и возражать не стал.

Они вернулись на антресоли.

– Может, ещё чайник поставишь? – предложил Павел. – А то… пить что-то очень хочется. Наверное, слишком много рыбы съел… А она, как известно, посуху не ходит.

– Это мы мигом! – обрадовался Николаша и, захватив чайник, побежал вниз на кухню. Возмущению деревянной лестницы на этот раз не было границ.

Жаждой Павел вовсе не мучился. Ему просто хотелось, хотя бы на короткое время, остаться одному. Сидя за колючкой, он привык к тишине, к уединению, а теперь… Необходимость постоянно быть на людях донельзя изматывала его. Никак не удавалось сосредоточиться.

То, что рассказал ему Николаша, вовсе не возмутило и даже не обидело. Он знал примеры и похлеще. Павлу было искренне жаль друга, который столько лет жил со страшным пятном на совести, в постоянном, непрерывном страхе, что пятно это обнаружится и все увидят, кто он на самом деле. А если и не обнаружится даже, всё равно… Каково это жить, всякую минуту сознавая, что ты друга предал? Что ты – подлец? Не приведи, Господи, подобное испытать!..

Павел простил… Да нет!.. Как это глупо звучит: "простил"!..…Что он, Господь Бог, чтобы кого-то винить или миловать?.. Не смел он Николашу обвинить. Да и в чём обвинять, когда вся огромная страна жила под чудовищным прессом всепоглащающего страха? За себя, за близких, за свой завтрашний день. А Павел на собственном опыте испытал, как страх обезсиливает человека, лишает воли, доводит до полного отупения, до слепоты.

Сердце Троицкого ныло и сжималось от боли при мысли о том, какая тяжкая участь выпали на долю его несчастной Зиночки. Как она, такая слабая, совершенно не приспособленная к жизни, сумела вытерпеть, вынести все эти испытания, что определил ей Господь?!.. А может, не вытерпела?.. Не смогла?!..

Нет!.. Нет!.. Ни за что!.. Смириться с мыслью, что Зиночка погибла, что её давно уже нет в живых, он не мог. Согласиться с этим, значило для него только одно: всё зря!.. И перенесённые страдания, и потерянная молодость, вообще вся эта маленькая земная жизнь безсмысленна и никому не нужна!..

Теперь, как никогда прежде, Павел Петрович понимал, какую трудновыполнимую задачу перед собой поставил, но понимал так же и то, что другого выхода у него нет, и он должен, просто обязан, разыскать жену!..

С горячим чайником в комнату вернулся Николаша.

– Я специально подождал, пока закипит, чтобы не бегать туда-сюда, – он заглянул в фаянсовый чайник. – Заварка хорошая или тебе новую залить?

– Для меня всё, что не прозрачно, всё, что имеет хоть какой-нибудь цвет, очень хорошая заварка. Я за колючкой, знаешь, какой чай пил? Главным образом, травяной или ягодный. Мы бруснику, голубику, лесную клубнику на солнце сушили, потом заваривали. Говорят, для организма очень полезно, но, признаюсь, иногда так хотелось, вместо самого полезного, выпить самый простой, самый паршивый, грузинский, чёрный, байховый!.. Он, кажется, номер имел. По-моему пятьдесят четвёртый?.. – Павел отпил глоток и блаженно зажмурился. – Хорошо… А ты что не пьёшь?

– Не тяни ты из меня жилы, – взмолился Николаша. – Хуже пытки вот это… молчание твоё.

– А что ты хочешь, чтобы я сказал тебе?

– Да что угодно!.. Только не молчи!.. Невыносимо!..

Павел вздохнул: как в этой ситуации найти подходящие слова?.. Потом посмотрел на взбутетененного друга, улыбнулся и сказал:

– Я тебя утешать не стану, Николай. Сам с собой разберись. Без посторонней помощи. Одно скажу: жалко мне тебя… И себя… тоже жалко… И Зиночку… И Лялю… Всех нас жалко… Что ещё?.. Ах, да! Ты, Николаша, не волнуйся, я на тебя зла не держу.

На глазах у Москалёва выступили слёзы.

– Правду говоришь?

– А зачем мне тебе лгать?.. Какой смысл?

– Спасибо… Спасибо, друг… – он не выдержал и разрыдался.

– Ну, вот… – растерялся Павел. – Я, оказывается, ещё и утешать тебя должен… Ты не обезсудь, дружище, но я взрослых мужиков успокаивать не приучен…