Текст книги "Пётр и Павел. 1957 год"

Автор книги: Сергей Десницкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 60 страниц) [доступный отрывок для чтения: 25 страниц]

– Конечно… конечно… Ты прости меня… Это я так… сам не знаю от чего… Прости!.. Нервы…

– Прекрати реветь!.. Сопли вытри!.. – Троицкий по себе знал, иногда окрик получше ласки успокоить может.

Москалёв вздрогнул, ещё пару раз всхлипнул, но реветь перестал.

– Вот так-то лучше, – похвалил его Павел. – Зиночка не говорила тебе, почему она в метро прятаться решила?

– Говорила… Во-первых, там тепло… А во-вторых, вокруг всё время много людей. Ей почему-то казалось, на людях её арестовать не посмеют.

– А куда она могла от тебя пойти, не догадываешься?

Николаша развёл руками.

– Если бы знать!.. Хотя… Погоди… Она что-то про свою троюродную тётку говорила… Та, кажется, под Москвой в Новогирееве жила… Как её звали?..

– Тётя Даша?.. Дарья Михайловна?..

– По-моему, да, – неуверенно подтвердил Николаша, – именно так… тётя Даша…

– Но Дарьи Михайловны в это время уже не было в Москве. Её дочь в тридцать пятом вышла замуж и уехала с мужем в Ташкент. Мы с Зиночкой даже на свадьбе у них гуляли… А год спустя, тётя Даша похоронила мужа, продала дом в деревне и… Постой, она не в Новогиреево жила… У неё дом был… в Новоподрезкове… Но я, впрочем, и напутать могу… Нет, не помню…

– Я тоже… за точность не ручаюсь, – сокрушённо вздохнул Москалёв. – Она так об этом сказала… между прочим… вскользь… – и вдруг страшно обрадовался. – Да! Чуть было не забыл!.. Ко мне Валентина Ивановна приходила?..

– Мать?!.. Когда?! – Троицкий был потрясён.

– Примерно месяца через три после того, как ты… как тебя арестовали.

– И что?.. Она не говорила, зачем из Боголюбова приехала?

– Вроде бы нет… Про тебя почему-то мы с ней совсем не говорили. Почти… Она сказала только, что на Лубянке ей о тебе дать какие бы то ни было сведения отказались и что с тобой стало, она не знает… Её судьба Зиночки больше, нежели твоя, волновала. Она всё про неё расспрашивала. Вот так же, как ты сейчас…

Павел Петрович никак не мог прийти в себя от изумления.

– Почему?.. Зачем?.. Ничего не понимаю… Я с ней двадцать лет не общался… И Зиночку она совсем не знала… Они даже знакомы не были…

Стоны и взвизги лестницы дали друзьям понять, что трансляция концерта закончилась и тётя Ляля возвращается домой.

– Не понимаю, как мы раньше без телевизора обходились? – пробасила она прямо с порога. – Ничего не знали, ничего не видели!.. Ужас!

– Кто хотел, тот знал и видел, – отпарировал ей племянник.

– Да?!.. Тогда скажи мне, как бы я без телевизора узнала, что есть такой замечательный… рассказчик Андроников?.. А?!.. Как бы?..

– Книжки надо читать. Твой Андроников, между прочим, не одну книжку написал. А ты и не знала?.. Могу дать почитать, если хочешь?..

– Не надо. Я лучше на него живого посмотрю и живое слово услышу. А книжки сам читай!.. Читатель!..

Как это всё было до боли знакомо Павлу Петровичу!.. Тётка и племянник беззаветно любили друг друга, но не могли отказать себе в том, чтобы не подколоть дружка дружку, не поспорить.

– Ладно, вы можете всю ночь лясы точить, а мне завтра с утра в поликлинику надо: анализы сдавать, так что я к себе пойду. Спать ложиться будете, со стола уберите, – и, уже уходя за перегородку в свой закуток, спросила. – Николаша, у тебя верёвочки не найдётся?

– Зачем тебе?

– Ну, и зануда же ты, Николай!.. "Зачем"?.. Не надо было бы, не попросила бы.

– Я потому спросил, чтобы знать, какая верёвочка тебя устроит. Шпагат? Канат? А, может быть, трос?.. Откуда я знаю.

– Обыкновенная бечёвка. Сантиметров тридцать-сорок, – Ляля начала терять терпение.

– Ложись спать. Я на комоде оставлю. Или у тебя горит, и верёвочка в сей момент нужна?

– Оставь на комоде. Представь себе, Павлик, сколько лет я с этим занудой под одной крышей живу и ещё с ума не сошла. Тебе не кажется это странным?

– По-моему, если вас разлучить, вы тут же оба с ума сойдёте. Вам друг без друга никак нельзя, – смеясь, ответил Павел.

– И то верно… Ну, спокойной ночи, мальчишки…

И она ушла к себе.

А на антресолях бывшего дома купца Абросимова ещё долго горел свет. Друзья никак не могли наговориться.

24

Алексей Иванович проснулся оттого, что почувствовал – кто-то разглядывает его, спящего. Уставился и пристально, не отрываясь смотрит. С трудом разлепил глаза и увидел… склонённое над собой лицо Серёжки.

– Ты, папа, спи… Спи… Я только одеяло тебе поправил… Совсем на пол сползло.

– Который теперь час? – Богомолов никак не мог обрести ощущения реальности происходящего.

– Половина восьмого.

– А ты почему не спишь?

Серёжка улыбнулся.

– Так мне же в школу надо, сегодня понедельник. Забыл?

– Понедельник?.. Ну, да, конечно… А мама спит?

– Мама уже с полчаса, как на работу ушла. У неё сегодня дежурство.

– Мне ничего не передавала?

– Вот, записку оставила – и он протянул Алексею Ивановичу листок бумаги, вырванный из школьной тетради и сложенный пополам. – Ты, пап, вставай потихоньку, а я пока завтрак приготовлю.

– А школа?

– Успею тысячу раз. Мне через сорок минут выходить. Ты, папа, утром что больше любишь, кофе или чай?

– Честно скажу, я от кофе отвык. У нас в деревне как-то не принято его пить.

– А мама по пять-шесть чашек за день выпивает. Говорит, без кофе погибла бы, – и, выходя из комнаты, уточнил. – Значит, чай?

– Значит, чай…

Сияющий Серёжка выскочил за дверь. Алексей Иванович развернул записку Натальи.

" Богомолов! Не подумай, что я напрашиваюсь, но очень прошу тебя: не исчезай. Нам с тобой договорить надо. Я сутки дежурю, поэтому домой приду завтра утром. Если будет что-нибудь срочное, найдёшь меня на станции "Скорой" в Склифе. Серёжка тебе подскажет. Думаю, вы с ним сами обо всём договоритесь. Хозяйничайте без меня. Наталья".

Да!.. Положеньице!.. Голова у Алексея Ивановича шла кругом!.. Ещё вчера он был старым, бездетным вдовцом, а сейчас… Новая привязанность его – Галина – ждала в Дальних Ключах. Старая любовь – Наталья – в Москве объявилась. И уж, конечно, чего он менее всего ожидал: в один день взрослым сыном обзавёлся. Отцом стал!..

Как весь этот клубок распутать, он не представлял.

Холодный душ – вот, что сможет привести его в чувство!.. Подставив тело под ледяные струи, Богомолов чувствовал, как вялость и апатия покидают его, и на смену им приходит привычное ощущение звенящей бодрости. Докрасна растеревшись махровым полотенцем, он вышел из ванной совсем другим человеком.

Всё в руках Господних. Как Он распорядится, так тому и быть.

– Пап!.. – раздался из кухни Серёжкин клич. – Завтрак готов!

Стол был накрыт, и невооружённым глазом можно было заметить, как сын старается, хочет угодить такому долгожданному отцу.

– Ты как, пап, к омлету относишься? – робко спросил он. – Я с сыром сделал.

Богомолов рассмеялся:

– К омлету?.. С огромным уважением отношусь, Серёжа. Только у нас, в Дальних Ключах, его болтушкой называют.

– Значит, я "болтушку" с сыром сделал. Попробуй, – и когда Алексей Иванович отправил первый кусок в рот, спросил: – Ну, как?

– Очень вкусно, – похвалил Богомолов. – Молодец!

Серёжка расцвёл от удовольствия.

– У меня сегодня шесть уроков, я ровно в два часа заканчиваю. Как мы с тобой сговоримся? Вот ключ, – он положил на стол массивный ключ от входной двери. – Если уйдёшь из дому, соседке из пятой квартиры оставь. Бабе Клаве. Мы с мамой всегда так делаем. А я из школы вернусь и стану тебя ждать. Как тебе мой план?

– Замечательный план, Серёжа! – он пригубил горячий чай из хрустального стакана в серебряном подстаканнике. – А где твоя школа находится?

– На улице Станиславского. Это за Моссоветом первый переулок налево, если к Пушке идти. И по правой стороне – школа № 30. А почему ты спросил?

Алексей Иванович неопределённо пожал плечами.

– Я, может, после уроков тебя встречу… Если ты не возражаешь, конечно.

– Правда?!.. – в правом глазу у мальчишки что-то предательски заискрилось.

– Если хочешь, можем куда-нибудь сходить. Ты давно а Третьяковке не был?

– Уже не помню.

– Вот видишь. А на хорошие картины надо почаще смотреть, чтобы душа не черствела. И хорошую музыку тоже слушать полезно. Наверное, забыл, когда в последний раз консерваторию посещал?

– Я вообще там ни разу не был.

– Ну, это, брат, уже совсем никуда не годится. Надо нам с тобой культурную программу составить. На ближайшие несколько дней. Ты как, не возражаешь?

– Почему?.. Я даже рад буду… – смущённо пробормотал Сергей.

– Значит, договорились. Ну, беги, сын!.. А то в школу опоздаешь…

Сын, счастливый, не ожидавший такого щедрого подарка, вскочил из-за стола.

– До встречи!.. Папа!..

Хлопнула входная дверь, и Богомолов остался в просторной московской квартире один.

Первым делом он позвонил на квартиру Ивана. Трагическим шёпотом Шура доложила ему, что "в дому всё спокойно, но Иван со вчерашнего дня не объявлялся, и она боится, уж не случилось ли с ним чего?" Алексей Иванович попросил передать, когда тот объявится, что сам он будет к вечеру, и повесил трубку. Исчезновение Ивана его не очень обезпокоило: приятель на подобные сюрпризы был большой мастер. Потом убрал со стола, помыл посуду, сложил старенькую скрипучую раскладушку, на которой провёл прошедшую ночь, и… опять уселся на кухонную табуретку. Совершенно потерянный.

Мысли разбегались в разные стороны и никак не хотели дружно собраться в одном месте, а именно – в голове.

С какой целью он приехал в Москву? Никакой конкретной нужды для этой поездки у него не было. Так что же?.. Получается, что он, попросту говоря, сбежал… Куда?.. От кого?.. Дурость несусветная!.. Оправдывать свой поспешный отъезд из Дальних Ключей желанием уберечь себя и Галину от двусмысленности, возникшей в их отношениях, было глупо. Подобное мальчишество ни ему, старику, ни тем более ей совсем не к лицу. Что они, нашкодившие пятиклашки, что ли?.. Тем более, что каждый следующий день, отдаляя его от той странной, фантастической ночи, наполнял сердце всё большей нежностью, благодарностью к Галине: ведь не оттолкнула, не посмеялась над ним, хотя, наверное, могла бы. Она отогрела его оледеневшую душу, подарив мимолётную ласку и ничего взамен для себя не спросив. Милая, добрая, тихая женщина, спасибо тебе.

И когда вчера он признался себе, что поддался внезапному порыву, то горько устыдился минутной слабости и понял, поскольку делать ему в Москве нечего, надо поскорее убираться восвояси. Но то бью вчера, а сегодня?.. Всё в его жизни перевернулось на сто восемьдесят градусов, и сегодня он не мог распоряжаться собой. Вторично сбежать, теперь уже от своего внезапного "отцовства"? Мнимого ли? Настоящего?.. Какая разница?.. Он вспомнил сияющие глаза Серёжки и едва не задохнулся от переполнившей всё его существо любви. Нет, сегодня это была бы не просто слабость, а самое настоящее предательство. На такую подлость он в любом случае не способен. Эх!.. Если бы рядом с ним случилось сейчас оказаться Галине!.. Она, наверняка, поняла бы и дала дельный совет. Как ему её не хватало!..

С Натальей всё было совершенно иначе. Её показная грубость, какое-то упрямое нежелание быть искренней, мягкой, ставило в тупик, и напряжение в общении с ней от этого ни на секунду не исчезало, а это страшно изматывало. Казалось, она постоянно держит круговую оборону, не подпуская к себе никого на расстояние вытянутой руки, боится самого невинного проявления заботы, участия, а желание помочь воспринимает как посягательство на свой внутренний суверенитет. Она ведь так и не призналась Алексею в том, кто на самом деле отец Сергея и кто она ему – мать или тётка. А они проговорили далеко за полночь. Подобная таинственность хороша только при чтении детективных романов, а в обыденной жизни только раздражает и отталкивает. Вероятно, поэтому не нашла она в своей жизни верного спутника и кукует теперь одна-одинёшенька. Бедная.

Всё совершается по воле Господней, это так. И Богомолов чувствовал, что и в том, как он внезапно сорвался с насиженного места и помчался с Иваном за тридевять земель в Москву, и как нечаянно встретил на телеграфе Наталью, и как нежданно-негаданно стал отцом – во всём этом, без сомнения, существует промысел Божий. Он угадывал его, и готов был принять, и радовался, и страшился. Ведь не мог же он наперёд знать, что ждёт его, чем дело закончится и какова в этом доля его участия и ответственности. А в том, что его ожидают очень непростые житейские ситуации и внезапные крутые повороты судьбы, он ни секунды не сомневался.

" Господи! Дай силы не терять достоинства и надежды! И помоги вынести всё, что мне предстоит. Господи!.. Что бы ни случилось, помоги!."

Богомолов вышел на улицу. Осень набирала силу, и последние погожие деньки как предвестники будущего ненастья обещали легкомысленным и безпечным москвичам не сегодня-завтра мокрый снег с дождём, унылую распутицу и перманентную уличную грязь вплоть до крещенских морозов. А пока… Солнце ярко сияло в хрустальной голубизне чистого неба, отражаясь в чёрных лужах на сером асфальте, затянутых тонким прозрачным ледком.

В конце концов, ничего страшного не произошло. Ведь так? Напротив, жизнь наполнилась новым радостным смыслом. А дальше?.. Что будет, то будет. Если не дано нам угадать наш завтрашний день, надо жить днём сегодняшним. Он вдохнул полной грудью морозный осенний воздух и зашагал по московским улицам просто так. Куда глаза глядят… Радуясь и удивляясь такому внезапному, свалившемуся ему точно снег на голову, казалось, давно позабытому ощущению молодости, бодрости, счастья. Да, да!.. Именно – счастья. Хотя…

Кто может с полной уверенностью сказать, что до конца понимает подлинный смысл сего таинственного слова? И в тысяче стихотворений его не раз и не два повторили, и песни о нём пропели, а поди, спроси, что такое счастье, никто толком объяснить не сумеет. Всё-таки прав был Александр Сергеевич, когда накануне смерти сказал: " На свете счастья нет. но есть покой и воля…" Вот и надо собрать волю в кулак и спокойно принять жребий, что выпал на долю твою.

Богомолов остановился перед уличным киоском, на котором большими буквами было написано странное таинственное слово: "МОТЗК"! А чуть ниже – уже маленькими буковками расшифровывалось это неудобоваримое название: "Московское объединение театрально-зрелищных касс".

"Как раз то, что мне надо!" – подумал Алексей Иванович и склонился к открытому окошку киоска.

– Скажите, пожалуйста, что у вас есть на сегодня? – спросил он и в ответ услышал изумленный возглас.

– Богомолов?!.. Лёшка?!.. Это ты?!..

– Лиля?!..

Конечно, трудно было узнать в пожилой замученной женщине вечную хохотушку Лильку Котину, бывшую однокурсницу и любимицу всей группы, с которой однажды он даже поцеловался в курилке под лестницей, но он узнал. Те же ямочки на щеках, тот же задорно вздёрнутый носик…

Только… Озорные серые глаза потухли, и вокруг них легла густая сеточка частых морщин, а пышные русые волосы стали совершенно серебряными и уже не вились непослушными кольцами по всей голове, а были гладко зачёсаны за уши и собраны на затылке в тугой пучок.

– Вот так встреча!.. Лёшка, ты с того или с этого света объявился?.. Мне Жорик Париянц говорил, будто в сорок четвёртом убили тебя?..

– Да нет, живой вроде остался… А ты?..

– Я тоже, как видишь… Живая…

– Я не в том смысле, – смутился Алексей Иванович. – Как поживаешь?..

Она пристально посмотрела на него, потом решительно достала из-под стола табличку с надписью "Технический перерыв", закрыла окошко и, заперев дверь киоска на ключ, взяла бывшего однокурсника под руку.

– Пошли!.. На бульваре посидим, покалякаем… Не моху я с тобой вот так взять и расстаться… Мы же лет сорок не виделись. Так?..

– Вроде того… Даже поболе…

– Год-два значения не имеют.

– А тебе не влетит?..

– За что?..

– Ты как-никак с работы ушла… В прежнее время тебя бы за это…

– Ничего подобного!.. Я не ушла, а объявила технический перерыв.

– А почему "технический"? Что сие означает?..

– Какая тебе разница?.. Означает он лишь то, что я хочу с однокашником по душам поговорить… Лёшка, не будь занудой!.. Тем более, сегодня понедельник – пустой день… В большинстве театров выходной. Только Малый работает да ещё ТЮЗ… Так что сопротивление твоё безполезно, товарищ Богомолов. Идём!.. – и она почти силой потащила его в сторону Тверского бульвара. Там они сели на скамейку напротив бывшего Камерного театра, и Лилька начала свой рассказ:

– Может, ты не знаешь, но я на пятом курсе за Юрика Лапина замуж вышла. Помнишь, он курсом старше нас был?.. Жорик всё смеялся надо мной: мол, что ты в этом дохляке нашла? А для меня "дохляк" Юрка был лучше вас всех "красавцев-здоровяков"!.. Вместе взятых!.. Да, не Аполлон, да, порок сердца, да, больная мать и сестра-инвалид!.. Мне тогда на всё наплевать было. Я без него и дня прожить не могла. Но осенью тринадцатого года нам пришлось расстаться почти на год. Юрик уехал в Геттингенский университет, ведь он занимался немецкими романтиками и Гейне, а я осталась доучиваться в Москве. Но настал блаженный миг, и весной четырнадцатого, как только получила диплом, тут же на всех порах помчалась к нему в Германию. Какое это было чудесное времечко, Алёшка!.. Мы так любили друг друга!.. Диссертация Юрика продвигалась с удивительной быстротой, и будущее рисовалось мне только в голубых или розовых тонах. Не могли мы тогда даже на секунду предположить, что нас всех впереди ожидает!..

И она поведала своему бывшему однокурснику невесёлую историю своей жизни, как две капли воды, похожую на житейские передряги миллиона россиян, попавших в чудовищный водоворот исторических катаклизмов начала двадцатого века.

Когда началась война, они с Юриком оказались отрезанными не только от дома, но и вообще ото всего внешнего мира. На русских в Германии смотрели, как на шпионов. Полицию не интересовало, что они занимались всего лишь немецкой поэзией и военные секреты их вовсе не волновали. Супруги Лапины в одночасье стали для немцев врагами и буквально на каждом шагу ощущали на себе пристальный взгляд германской контрразведки. А все попытки выехать в Россию заканчивались для них ничем. Ужаснее всего было то, что Юрик не имел никаких известий о матери и больной сестре. Мама его была уже в очень пожилом возрасте: когда Юрик появился на свет, ей было сорок два года, а сестра с детства была прикована к инвалидной коляске. Полиомиелит сделал её калекой и без посторонней помощи она обходиться не могла. Это приводило Лапина в отчаяние!

Он забросил диссертацию, и все свои слабые силы тратил на то, чтобы найти хоть какой-нибудь заработок. Занимался случайными переводами, к счастью, он знал шесть языков, иногда под псевдонимом Шлихт печатался в литературных журналах… Это может показаться странным или даже смешным, но Лапин начал писать патриотические немецкие стихи… Занятие это вызывало в нём приступы тошноты, но спасало от неминуемой голодной смерти…

Так продолжалось больше года.

Но, как говорится, мир не без добрых людей, и несчастным полу-эмигрантам, что случается чаще всего, помог случай. Однажды в концерте они случайно оказались в креслах рядом с одним весьма респектабельным господином. Как выяснилось чуть позже, он был норвежским дипломатом и страстным почитателем Гейне. На этом они и сошлись… Звали этого господина Олаф Сигуерсен. Юрик и Олаф могли до изнеможения наперебой читать стихи, которые знали наизусть. До хрипоты спорить, до умиления восторгаться. Узнав о проблемах русской семьи, господин Сигуерсен вызвался им помочь. Неизвестно, каким образом, но он сумел выправить Юрику и Ляльке шведские паспорта, и в марте шестнадцатого года они сначала через Швейцарию добрались до Генуи, а потом оттуда на пароходе через Кадис и Гибралтар отплыли в Америку. Там Юрик наконец-то узнал о судьбе своих родных. Мать его умерла летом пятнадцатого года, а сестру отправили в инвалидный дом, где она через два месяца тоже тихо скончалась. Как определил Юрик: "От тоски." Для обоих это был страшный удар. Торопиться домой стало ни к чему, и они решили обосноваться в Штатах. Юрик довольно быстро нашёл работу. Ему предложили семинар по русской литературе девятнадцатого века в Йельском университете, и очень скоро Лапины стали самыми настоящими янки.

Когда в феврале семнадцатого в России произошла революция, их опять потянуло домой. Юрик всё повторял: "Лилька, пойми, именно в России открывается новая страница мировой истории, и мы должны быть там! Никогда себе не прощу, если не приму участия в этом грандиозном обновлении моей страны!" Он, как и его любимые немцы, был неисправимым романтиком!.. На оформление документов и на дорогу домой ушло больше полугода. Война продолжалась, и им пришлось возвращаться сначала пароходом через Англию, Голландию и Швецию, потом по железной дороге через Финляндию. Но, когда в ноябре семнадцатого года они, счастливые, полные радостных предчувствий и ожиданий, сошли с поезда на Финляндском вокзале в Петрограде, выяснилось, что вернулись Лапины в совершенно другую, незнакомую им страну. Новая страница российской истории оказалась такой страшной, что, честно говоря, не возникало никакого желания принимать участия в подобном обновлении России. Специалисты по немецкой литературе были никому не нужны, и в будущем их опять ожидала голодная смерть, если бы… Это может показаться невероятным, но им опять помог случай. Когда с большими трудностями, проведя в дороге больше недели, они добрались до Москвы, то первый, кого встретили по приезде, был университетский товарищ Жорик Париянц. Он занимал видный пост в какой-то большевистской конторе и с места в карьер предложил Лапину стать его пресс-секретарём. Юрик должен был писать для Жорика пламенные речи о крахе капитализма, о пролетарской солидарности, о грядущей победе коммунизма. И что вы думаете?.. Несчастный романтик осилил и эту премудрость. Талантливый человек должен быть талантливым во всём. Из-под его пера выходили настоящие шедевры. И это признавал не только Жорик, но и партийные функционеры рангом повыше. Очень скоро Юрику предложили перейти на постоянную работу в Комиссариат просвещения, к Надежде Константиновне Крупской. За полгода он совершил головокружительную карьеру и в результате занял пост замзава какого-то отдела. А в девятнадцатом году, когда жизнь в стране стала понемногу налаживаться и большевики открыли в Москве Социалистическую академию, Юрий Лапин стал профессором и начал читать лекции по немецкой литературе. Наконец-то, он занялся своим любимым делом. Даже к заброшенной диссертации вернуться решил. В двадцать втором у них родился сын, которого они то ли в честь деда, то ли в честь любимого писателя назвали Фёдором. О большем они даже мечтать не могли!.. И опять, сначала потихоньку, а потом всё сильнее и сильнее где-то в глубине души стало укрепляться убеждение, что всё у них складывается хорошо, а все неприятности остались далеко позади. И в самом деле, Федя рос крепким смышлёным мальчиком, дела в ИФЛИ, где Юрик стал преподавать с тридцать шестого года, складывались необыкновенно удачно, Лиля после долгих лет вынужденного безделья тоже нашла интересную работу: устроилась в отдел рукописей Румянцевской библиотеки. А главное – непонятно почему, но репрессии тридцатых годов обошли Лапиных стороной. Они каждый день ждали ареста, а их не трогали. Даже Жорика Париянца, пламенного борца за народное счастье, в тридцать шестом году арестовали и после двухмесячных допросов на Лубянке и в Бутырке отправили в ссылку на пять лет. Перед отъездом в Аркалык, где он должен был отбывать наказание, он зашёл к Лапиным, всё им рассказал, плакал и никак не мог смириться с тем, что вот его, настоящего большевика, наказали, а безпартийную семью, которая целых три года прожила за границей, почему-то оставили в покое. Впрочем… Понять логику товарищей из ГПУ было подчас невозможно. Если она вообще в этом заведении водилась… Логика.

Не знали они тогда, что самые главные испытания их ожидают впереди.

Лиля замолчала. Вспоминать невесёлое прошлое всегда трудно, оттого и зарывает человек, как правило, все свои негоразды поглубже, подальше, стараясь забыть или, по крайней мере, утишить непреходящую боль, но, открывая перед Богомоловым запутанную историю своей некультяпистой жизни, она словно сбрасывала с души тяжкий груз невысказанных страданий. По правде сказать, поговорить ей было не с кем.

По Тверскому бульвару шли люди, счастливые мамы везли в колясках своих детей, весёлой гурьбой пробежала ватага школьников, и никому из них было невдомёк, что два пожилых человека, мирно сидящих на скамейке, только что у них на глазах ещё раз пережили свою бурную и очень нелёгкую жизнь, которая выпала на долю трёх поколений российских интеллигентов.

– Когда началась война, – продолжила после молчания Лиля, – мои мужики, не сговариваясь, помчались в военкомат, стали кричать и требовать, чтобы их отправили на фронт добровольцами. Юрику, конечно, отказали. Кому в армии такой "дохляк" нужен?.. А Феде велели немного подождать. Сынуля наш страшно расстроился, решил, что ему просто отказали, потому как в июне сорок первого ему и восемнадцати ещё не исполнилось… И, конечно, мальчику обидно стало… Из-за такой ерунды!.. Одним словом, Фёдор страшно переживал… Ведь он был у нас сильным, здоровым мальчиком… Второй разряд по боксу имел… И вот, к нашей общей радости, в сентябре его опять вызвали в райвоенкомат и зачислили в какую-то специальную школу, где готовили сапёров-диверсантов… В тылу у немцев они должны были взрывать мосты, поезда и вообще вредить им повсюду, где такая возможность представится… Надеюсь, ты понимаешь?..

Богомолов кивнул. Он всё понимал и знал наперёд, чем рассказ Лили закончится.

– Извещение о гибели Феди мы с Юриком под Новый, сорок четвёртый, год получили… "Ваш сын геройски погиб при исполнении боевого задания"… И всё… А как погиб?.. Где?.. При каких обстоятельствах?.. Об этом ни слова… Ни звука…

Она не плакала, и от этого было ещё тяжелее смотреть на её окаменевшее лицо и слушать её сухой, лишённый каких бы то ни было интонаций голос.

– Смерть нашего мальчика совершенно подкосила Юрика. Он почти ничего не ел, часами мог сидеть без движения, уставившись в одну точку, совершенно забросил свою работу… А однажды ночью я проснулась от запаха жжёной бумаги. Бросилась на кухню, а там… Юрик сидел на полу и в тазике, где я обычно мыла посуду, жёг свою диссертацию. Он люто возненавидел так горячо любимых им прежде немцев и, помнится, всё повторял: "Нация солдафонов и убийц не имеет права на высокую поэзию!.." И если раньше у немецких романтиков отыскивал и смаковал поэтические красоты, то теперь выковыривал из их стихов один только "грядущий немецкий смрад". В эти страшные дни он без конца повторял одну и ту же строчку из "Германии" Гейне: "То был живодёрни убийственный смрад, удушье гнили и мора…" Я отказывалась понимать, как человека с таким выдающимся интеллектом может поразить эта страшная болезнь – германофобия. Однако, не умом, а скорее сердцем, понимала: переубеждать его безполезно. Здоровье Юрика всё ухудшалось, он таял буквально на глазах, я сходила с ума, но не могла придумать ничего, что вернуло бы его к жизни. Если честно, я ждала самого худшего. Но в апреле в нашей квартире раздался телефонный звонок, и Юрику как специалисту по Германии предложили работу в комиссии, которая расследовала преступления немцев на освобождённых территориях. Он с радостью согласился. Знаешь, очень многие документы и факты, которые потом фигурировали на Нюренбергском процессе, – дело рук моего Юрика. Но что самое интересное, эта работа принесла ему душевный покой. Столкнувшись лицом к лицу с несчастьями миллионов людей, мой бедный Лапин понял, что его личное горе – всего лишь крохотная песчинка в океане вселенской скорби. И, как ни странно, это примирило его с Гейне и немецкими романтиками. Вот так закончилась для нас эта страшная война.

Она опять смолкла и после короткой паузы как-то буднично и невзначай продолжила:

– После выступления Жданова Юрика арестовали в числе первых. Дали пять лет, и я его больше не видела. Хочется верить, в лагере ему недолго пришлось мучиться. Крепким здоровьем он никогда не отличался, очень любил вкусно поесть, а после обеда часика полтора поваляться на диване… Так-то вот… Ну, а меня тут же выставили из "Ленинки" и как жену "безродного космополита" на пять лет отправили в ссылку на север, в Архангельскую область. Есть там замечательно красивая речка Пинега, и живут на берегах её удивительно добрые и красивые люди. Так что вспоминаю я о свой ссылке с нежностью и благодарностью. Честное слово. Как Сталин умер, никого не спросясь, вернулась в Москву. На работу по специальности с такой биографией, как у меня, никуда не брали, вот и стала я театральные билеты продавать и, знаешь, ничуть об участи своей не жалею. Да-а!.. Очень интересную жизнь я прожила… Согласись.

Алексей Иванович согласно кивнул. Он посмотрел на идущих по бульвару людей и вдруг как-то необыкновенно ясно, отчётливо осознал, что все они – и молодые, и старые, все, без исключения, прожили "очень интересную жизнь". Все, как один.

– Спасибо тебе, Лёша, что выслушал старую дуру. Мне давно уже хотелось кому-то всё это рассказать, да некому было. Прости… Сам виноват: под руку подвернулся, вот я, подлая, и воспользовалась… Не сердись.

– Да я не сержусь вовсе. С чего ты взяла?

– А это я так… Уж и пококетничать нельзя?..

– Почему?.. Кокетничай себе на здоровье…

– Вот со здоровьем у меня как раз стали проблемы возникать. Ну, да ладно!.. Не будем о грустном… Теперь, Лёша, твоя очередь. Теперь ты давай про себя рассказывай. Как Аня поживает? Что поделывает? Не помню, кто рассказывал, но слышала я, что у вас дочка родилась… – и вдруг спохватилась, увидев, как помрачнело его лицо и буграстые желваки заходили на его скулах. – Лёшка! Что с тобой?!..

Сердце Алексея Ивановича заныло нестерпимо. Сколько лет прошло!.. Пора бы, кажется, привыкнуть, но куда там!.. Никогда, видно, не смириться ему с этой страшной потерей.

– Не обращай внимания… Сейчас пройдёт…

– Опять я, дура, что-то не то сказала… Да?..

– Нет у меня никого, Лилечка… И Аня, и Настенька, и Алёнка в первый день войны, считай, у меня на глазах погибли… Все вместе… Разом… Я из поезда вышел, чтобы газеты купить, а состав наш… немец за пять минут в щепки разнёс… На станции Молодечно… Кроме памяти о них, ничего у меня не осталось, – он достал из кармана платок и, чтобы скрыть слёзы, долго сморкался.

– Лёшка, прости меня!.. Я же не знала…

– Что ты извиняешься?.. Ты же не могла знать… Так что я теперь, Лиля, один на белом свете… Один, как перст…

И тут ему стало нестерпимо стыдно, во-первых, за то, что он, взрослый мужик, нюни распустил, а во-вторых, как он мог про сына забыть?!.. Богомолов взглянул на часы и понял, что времени у него почти не осталось: до конца уроков Серёжи оставалось меньше часа, и, если рассказывать свою жизнь так же обстоятельно и подробно, как это сделала Лиля, встретить сына после школы он не успеет.