Текст книги "Конь в пальто"

Автор книги: Сергей Донской

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

7

Сортируя карты по мастям, Олежка даже взмок от волнения. Перспектива разыгрывать в карты жену двоюродного брата ошеломила его, раздвоила сознание. Такое шизофреническое состояние не могло не отразиться на его лице, то сминающемся в скорбную маску, то расплывающемся в клоунской гримасе. Изо всех сил стараясь подавить эмоции, Олежка принялся разыгрывать нехитрую, но выигрышную комбинацию, без труда опередив соперников на две карты. Но в тот самый прекрасный момент, когда, открывая Олежке прямой путь к победе, ходить выпало Адвокату, выяснилось, что ходить он не способен. Перестал Адвокат интересоваться не только картами и спиртным, но и двумя женскими прелестями, расположенными напротив. Уйдя в себя, Адвокат сидел на диване с закрытыми глазами, как бы прислушиваясь к глубинным процессам, происходящим в его организме. При этом он все еще героически удерживал голову вертикально, хотя и чуточку набекрень.

– Эй, – осторожно окликнул его Аслан. – Бойченко! Ты не спи, ты играй. Спать дома будешь.

Адвокат протиснул мутный взгляд сквозь веки, страстно замычал и с неожиданной прытью ломанулся в направлении ванной комнаты, откуда тут же донеслись утробные стенания и всхлипы. Так Адвокат оплакивал собственную глупость, из-за которой его чрево оказалось переполненным немыслимой смесью из антагонистических напитков.

– Заканчиваем без него, – безапелляционно заявил Олежка. – У кого на руках останется меньше карт, тот и выиграл.

Аслан кисло сверился со своим раскладом и проголосовал против: он хотел начать партию заново. Ленка не поддержала ни одного, ни второго. Метнула свои карты на стол, взяв в руки бутылку и бокал.

– В чем дело? – спросил Олежка.

– Надоело.

– Так нечестно! – по-детски возразил он.

– А как честно?

Ленкин взгляд прошелся по нему с презрительным любопытством, и Олежка потупился, словно голым был он, а не она.

Аслан забеспокоился, засучил ногами в белых грязных носках.

– Как же теперь? – спросил он, пожирая глазами заупрямившуюся гостью, причем взгляд его уперся не в ее лицо, а как раз туда, откуда никакого ответа последовать не могло.

Ленка развернулась к нему боком, сердито забросила ногу за ногу и ответила:

– Теперь хочу увидеть турнир, вот что. Победитель получает все. Ну?

– Какой-то сумасшедший дом, – рассердился Олежка и демонстративно развалился на диване, показывая всем видом, что в подобных дурацких затеях участвовать не намерен.

Пристально глядя на него, Ленка встала, приблизилась к Аслану и положила руку на его голову. Он не шелохнулся. То ли боялся спугнуть удачу, то ли остался доволен открывшимся обзором. По-прежнему не отводя от Олежки глаз, Ленка медленно намотала на пальцы иссиня-черную прядь Аслановых волос и потянула обладателя вверх, следом за разворошенной прической, затем – в направлении входа в призывно темнеющую спальню. Покорно влекомый Аслан на ходу успел извинительно улыбнуться хозяину дома, показывая мимикой: что я могу поделать, если женщина просит?

Оба скрылись из виду так резко, словно их втянула в спальню какая-то неведомая сила. Они даже не потрудились закрыть за собой дверь, а уж лакеем работать Олежка им не нанимался. Может, со свечечкой еще рядом постоять? Дрожащими руками он выудил из натюрмортных развалин сначала одну бутылку, потом другую, неодобрительно изучил их на свет и полез в бар.

В спальне сквозь страстное бормотание Аслана прорезался веселый смешок Ленки. Стереосистема выдавала мягкий блюз, с которым плохо гармонировали утробные всхлипы уединившегося Адвоката. Олежка свернул крышечку с бутылочного горлышка и сунул его в рот, больно задев верхние зубы. Никакого вкуса он не ощутил, даже не разобрал, что именно пьет жадными глотками.

– Подожди… Подожди, говорю, успеешь, – донес-ся до него приглушенный Ленкин голос. – Ты сначала скажи, ты крутой?

Хрюканье, похожее на утвердительное.

– А твои товарищи, они тоже крутые?

Хрюк!

– Это хорошо, – паясничала невидимая Ленка, слегка задыхаясь. – Вот мой – не крутой. Один раз в жизни собственной тачкой обзавелся, так его тут же и кинули.

Хрюк! – уже насмешливо.

– Дай хоть полюбоваться на крутого… Ну-ка? Ой, не могу! – расхохоталась за стеной Ленка. – Такой коротенький! Это где ж его так обкорнали?

– Ты замолчи лучше, – распорядился Аслан и добавил строго: – Женщина!

– Ой, какие мы… дикие, какие грозные… Прямо горный ослик… И-а!.. А!.. А-а-а!

Олежка упорно ввинчивал бутылочное горлышко в рот. Затянувшийся блюз никак не кончался. Адвоката все еще выворачивало наизнанку в ванной, хотя он уже пытался заглушить свои страдания шелестом во-ды, пущенной из душа. Бесполезное занятие. Все было отлично слышно. Особенно гортанные рыканья Аслана и уже совсем не иронические восклицания Ленки.

Пытка завершилась одновременно с содержимым бутылки. Закурив, Олежка ничего не выражающим взглядом встретил появление Аслана, который, воротя виноватую физиономию, развел руками и шепнул:

– Прямо изнасиловала, честное слово.

Из незастегнутой ширинки Аслана кокетливо выглядывал край черной рубахи, которую он бессменно носил для сходства с мафиози. Сочувственно вздохнув, Олежка направился на кухню, поманив за собой нашкодившего завмага. Тот не переставал корчить из себя невинную жертву, перемежая жалобы с претензиями и обвинениями в Ленкин адрес:

– Нет, ну ты только вникни! Ослом обзывается, а сама – блядь, последняя блядь! Как только муж такую терпит?

– Извини, – сказал Олежка. – Это я, как хозяин, недоглядел. Отдал тебя на поругание, бедненького… Чаем так и не попотчевал… Но чашка – вот она, видишь? Моя самая большая, самая любимая чашка.

Аслан заглянул в фарфоровую посудину и осторожно напомнил:

– В ней нет чая.

– Знаю. Так что ты еще раз извини. Придется так…

– Как?

– Так!

Чашка звучно впечаталась в голову Аслана, частично осыпалась на пол, а частично ощетинилась осколками, впившимися в лоб. Из посиневшей кожи выступили первые капельки крови. Закатившиеся глаза Аслана диковато блеснули белками. Он попытался упасть, но Олежка не дал, заставляя стоять прямо.

– Это за сахар, – пояснял он, встряхивая безвольного Аслана. – Я хотел сразу, но как-то руки не дошли. Ты меня слышишь? Хорошо слышишь?

– Да, – прошептал Аслан, но этим и ограничился: его язык был занят слизыванием струек крови, перечеркнувших его запрокинутое лицо.

– Молодец, – похвалил Олежка, волоча завмага в прихожую. – Бери свои шмотки и мотай отсюда! Марафет на улице будешь наводить. Пшел!

8

Вытолкав оглушенного завмага за порог, он вернулся в гостиную, с тупым упрямством нашел еще одну бутылку и, кривясь, отпил пару глотков. Окинув унылым взглядом образовавшийся свинарник, скривился еще сильнее и мстительно футбольнул ногой Ленкину одежду, сброшенную на ковер.

– Свинство, какое же все-таки свинство! – пробормотал он, усаживаясь на диван.

– Что ты сказал?..

Ленка, закутанная в простыню, бесшумным привидением выплыла из спальни и настороженно смотрела на него издали. Неужели он разговаривал вслух? Допился! С пьяной непоследовательностью Олежка вновь приложился к бутылке. Это был ликер. Сладкий и тягучий. Отвратительный, как вся эта ночь.

– Что ты сказал ему про сахар? – повторила вопрос Ленка. – Он нашел меня сладкой?

– Он нашел тебя блядью!

– Понятно. – Ленка вздохнула. – Вот и надейся на людскую благодарность… Слушай, плесни и мне.

Приблизившись, она присела на краешек дивана, оставив между собой и Олежкой достаточно нейтрального пространства. Он, с преувеличенным интересом разглядывая ликерную этикетку, ответил:

– Блядей не обслуживаем-с.

Она помолчала немного, удрученно поникнув головой, потом спросила:

– Родственник разочарован?

– Противно.

– Согласна. Лекарства всегда противные. И пить противно, но иногда необходимо. А ты вот глушишь в одиночку, не угощаешь…

Олежка плеснул ликера в первый попавшийся бокал с таким видом, словно сделал величайшее одолжение. Ленка чваниться не стала, подношение приняла. Закурив, спросила, выпуская дым:

– Асланчику из-за меня перепало?

– Заслужил, вот и перепало.

– Юриста тоже выставишь?

– Адвоката. Это кличка, а не профессия. Пусть сначала отмокнет немного под душем.

– А я?

– Ты тоже уйдешь, – невыразительно сказал Олежка. – Спать хочу. Надоели!

Его язык уже заплетался, но походил он не на пьяного, а действительно на сонного и усталого человека. Ленка понаблюдала за ним немного, и глаза ее постепенно сузились до вызывающего прищура:

– А Женька? – задала она очередной вопрос.

– Не бойся, – криво усмехнулся Олежка. – Не выдам.

– Я и не боюсь. Не мне его нужно бояться.

– Что? – он поднял на нее взгляд с таким видом, словно только сейчас по-настоящему осознал ее присутствие. – Что ты сказала?

– Что слышал. Или ты не понял? Не получится у тебя чистеньким остаться, как ни старайся. Замарался, родственник! А нос от меня воротишь только потому, что не тебе дала. Лежала бы сейчас рядом с тобой, ты мог бы мне и в любви ненароком признаться. Так что не смотри на меня, как на прокаженную! Твой член ничуть не святее аслановского!

– За что вы все меня мучаете? – жалобно воскликнул Олежка. – Кому я что плохое сделал? Стараешься людям добро сделать, а они… Тебя не чудить уговаривал, я же и виноват. Жеке сколько раз денег давал, якобы в долг, так не то что не вернул, даже спасибо ни разу не сказал!

– Много денег?

– Достаточно! – ощерился Олежка. – Во всяком случае, бизнес свой идиотский он за мой счет начал. Сегодня двадцать, завтра тридцать, и так каждый день. Так что ты, да, ты тоже на мои деньги месяца два жила. И вот вместо благодарности…

– А-ах, во-от в чем де-ело! – протянула Ленка, внимательно рассматривая Олежку. – Что ж ты сразу не сказал, что я тебе должна осталась? А я думаю, чего это он надутый такой? Долг платежом красен, да? Так я готова расплатиться. Сколько раз с меня причитается?

Олежка с усилием оторвал от стола приклеившуюся приторным донышком бутылку и запил горечь, переполнявшую его.

– Все, я устал, – предупредил он. – Сейчас напьюсь до одурения и завалюсь спать, а ты делай, что хочешь.

– Похвальное намерение, – одобрил появившийся в комнате Адвокат. – Готов составить мадемуазель компанию.

Олежка взглянул на него, на Ленку и вдруг рассмеялся, некрасиво морща лицо. Картина «Явление Христа народу». Там публика тоже подобралась полуголая, не слишком старательно кутающаяся в куски ткани. Ленка в своей простыне и Адвокат с полотенцем на чреслах послужили бы отличной натурой для сценки из древнего быта. Например, упитанный римский патриций с мокрой блестящей лысиной наносит визит хмельной вакханке.

Патриций, взбодренный водными и очистительными процедурами, бодро прошлепал босыми ногами к вакханке, запустил волосатую пятерню под ее покрывало и бесцеремонно осведомился:

– Это чьи же такие грудки?

Шлепок по руке отогнал его не дальше, чем назойливую муху. Приземлившись подле Ленки так, что она оказалась между ним и Олежкой, Адвокат затребовал бутылку, шумно зажевал что-то и продолжил светскую беседу с соседкой:

– Надеюсь, мадемуазель трахнули во все имеющиеся у нее дырки, к полному удовлетворению всех заинтересованных сторон? Но где же Аслашка? Уж не скончался ли от полового истощения?

– Пока старший товарищ блевали, они трусливо кончили и сбежали, – доложила Ленка.

– А ты, Ляхов? Сачканул?

Олежка не нашелся, что ответить, и за него сделала это Ленка:

– Он меня презирает…

Олежкино молчание задело ее сильнее любых слов, сильнее понимающего адвокатского хохотка. Ленка решительно тряхнула волосами.

– Пропусти, Адвокат, – попросила она. – Я хочу одеться.

– Наконец-то! – буркнул Олежка, не догадавшись встать и освободить дорогу между диваном и столом. – И побрякушки свои не забудь.

– Уж что-что, а их не забуду! – с непонятной, но многообещающей улыбкой ответила Ленка.

– Не одежды украшают женщину, но их полное отсутствие! – продекламировал Адвокат и раскорячился таким образом, чтобы помешать гостье выскользнуть из-за стола со своей стороны.

– Шел бы ты, Бойченко, – взмолился Олежка.

– Не зуди, Ляхов, – отозвался тот, не отрывая взгляда от насторожившейся Ленки. – Обижусь. Вот поинтересуется наш общий знакомый, как провели время, о чем беседовали? А я скажу: Ляхов все о тебе говорил. Ругал сильно. Спрашивал, как заявление в прокуратуру пишется… А? – Адвокат победоносно захохотал, заметив Олежкину растерянность, и снова переключил внимание на гостью:

– Позвольте простыночку, мадемуазель. Она будет мешать… Оп ля!..

Пожертвовав простыней, Ленка запрыгнула на диван, рассчитывая вырваться на свободу, но Адвокат с победоносным кличем поймал ее за лодыжки, одним движением опрокинул навзничь, вторым – перевернул вверх лицом.

Когда Ленка со всего маху опрокинулась на него, Олежка отпрянул и теперь озадаченно стоял в стороне, не зная, как ему следует поступить.

– Олег! – крикнула Ленка, которую цепкие руки волокли по дивану навстречу опасности.

Его заставил опомниться не этот жалобный призыв, а звон опрокидываемой со стола посуды, за которую пыталась ухватиться Ленкина рука. Встрепенувшись, Олежка бегом обогнул стол и вцепился в потное плечо Адвоката.

– Прекрати, – сказал он. – Это тебе не шлюшка… Ах!

Мощный локоть врезался ему в солнечное сплетение. Обескураженно всплеснув руками, Олежка отлетел к окну, больно ударился поясницей о подоконник и сполз на пол с прихваченной по пути шторой. На несколько секунд у него потемнело в глазах, но зрение вернулось одновременно со способностью дышать, и первое, что он увидел, это вертикально ухмыляющийся ему адвокатский зад, заслонивший собой все остальное. Потом проявилась более подробная картина. Адвокат стоял спиной к нему, а Ленка по-прежнему лежала на диване, но уже не пыталась удрать, а обреченно ждала, на щеке у нее разгорался отпечаток большой мужской ладони.

– Не надо было встревать, Ляхов, – с мягкой укоризной сказал Адвокат, так и не обернувшись. – Иди спи, а мы еще чуток пообщаемся. Если ей не засадить как следует, она первая потом над нами смеяться будет. Мол, всю ночь перед мужиками голой жопой вертела, а они только глазами хлопали… Верно, мадемуазель?

Она только часто и шумно дышала, словно оказалась в чужих лапах после долгой отчаянной погони. Олежка никогда в жизни не видел столько ненависти во взгляде, обращенной на одного человека.

Не дождавшись ответа, Адвокат удовлетворенно кивнул:

– Мадемуазель не возражает. Иди, Ляхов.

– Лена, – окликнул он и, когда ее глаза устремились на него, в изумлении обнаружил, что ненависть адресована и ему тоже.

– Тебе же сказано: иди! – хрипло сказала она. – Сам знаешь, куда!

Зачем-то волоча по полу оборванную штору, Олежка поплелся в спальню, кое-как разделся и рухнул на кровать, разоренную гостями до голого матраца. В гостиной усердствовал Адвокат, Ленка попискивала пойманным мышонком. Олежка с радостью провалился в омут сна, но каждый раз выныривал обратно при очередном резком звуке.

Сначала это был Ленкин крик, жалобный, но вместе с тем облегченный. Потом хлопнула дверь – наверняка за Адвокатом, потому что Ленка стояла в полумраке прямо перед ним, голая, злая и растрепанная, как ведьма. Наконец что-то грохнуло совсем рядом, заставив Олежку всполошенно сесть на кровати. Ленка, за то время, пока он дремал, никуда не исчезла, не растворилась призрачной химерой.

– Что это было? – спросил он сипло.

– Это была хрустальная пепельница. Если ты опять уснешь, я разобью что-нибудь посущественнее.

Он недоуменно заморгал:

– Что тебе еще от меня нужно?

– Ты.

Она положила руки ему на плечи и опрокинула, распластавшись сверху. Ее глаза были очень близко, но прочитать в них хоть что-нибудь было невозможно: свет из соседней комнаты обрамлял ореолом ее волосы, скрывая лицо в тени. И все же…

Олежка осторожно взял ее за подбородок и развернул к свету, отчего она была вынуждена коситься на него, как грубо взнузданная лошадка. Он угадал. Ненависть осталась. Это удивительным образом повлекло его к ней.

– Идем под душ, – прошептал Олежка. – Вместе…

Ленка высвободила подбородок и опять спрятала лицо в тень, но он мог поклясться, что выражение ее глаз не изменилось.

– Нет, – сказала она. – Чем грязнее – тем лучше. Ты все равно не поймешь. Молчи и пользуйся. Бери свое, родственник. Второго раза не будет.

Через двадцать минут, когда он уснул под ней, Ленка тихонько встала и принялась приводить себя в порядок. Она даже не знала, чего ей сейчас больше хочется: задушить всю троицу, с которыми она скоротала ночку, или повеситься самой. Нет. Только не сейчас. Сначала интересно полюбоваться развесистыми рогами на бестолковой голове мужа. Теперь пусть бодается, теперь пусть роет копытами землю, может быть, так до него дойдет, какую боль он причинил ей.

Перед уходом Ленка оставила в квартире маленький сувенир на память о себе. Ночная охотница, пометившая завоеванную территорию.

Глава 6

1

Посиделки в ляховской квартире, плавно перешедшие в полежалки, может быть, и доставили участникам несколько приятных минут, но каждый из них, кто раньше, кто позже, заплатил за удовольствие гораздо больше, чем был готов заплатить. Маленькие человеческие радости часто влекут за собой большие гадости, как будто некий насмешник их перетасовывает.

Никто из спонтанного секс-квартета, выбираясь поодиночке в большой мир, не задумывался об этом.

Благодаря неотвязному «хвосту», который таскал за собой Адвокат (он же Бойченко, он же Театрал) с момента памятной беседы с Оборотнем Зиминым, времяпрепровождение каждого члена компании, в которой он веселился буквально до упаду, подлежало дотошному отслеживанию и протоколированию.

Первым, в ноль один час тридцать семь минут, выкатился из подъезда расхристанный Аслан. Его появление под открытым небом сопровождалось поскуливаниями, невнятными ругательствами и приседаниями возле кучек серого ноздреватого снега, наваленных вдоль тротуара.

Некий майор некой конторы, примостившийся с наушниками на заднем сиденье микроавтобуса, с гадливым интересом разглядывал Асланову физиономию в окуляр прибора ночного видения. Его приятно удивила кровь, заливавшая лоб и глаза молодого человека. Потому что даже обрывочных сведений о кутеже в ляховской квартире, полученных майором, с избытком хватало для того, чтобы до смерти возненавидеть всю богатырскую троицу, воспользовавшуюся отчаянием и глупостью Лены. Отчаянной глупостью дочери.

Как только майор узнал, что она затесалась в эту плохую компанию, он забрал у подчиненного наушники и взял ситуацию под свой личный контроль. Пренеприятнейшее занятие – контролировать события, в ход которых не имеешь права вмешиваться! Много чего хотелось сказать майору по этому поводу, но он попридержал красноречие, произнося лишь всякие короткие, большей частью односложные слова.

Универсальный водитель Толик, которого майор называл в шутку то стрелком-радистом, то штурманом, то адъютантом – в зависимости от настроения, – в ситуации сориентировался мгновенно и так же мгновенно изобразил мертвецкий сон, в который он якобы погрузился, всем инструкциям вопреки. Ну, инструкции инструкциями, а жизнь под них не всегда подгонишь. Скажем, наушники должны были сидеть на его голове, а не на майорской. Кроме того, на магнитофон следовало писать буквально все, что происходило на опекаемой квартире. Если бы Толик не спал, ему пришлось бы заметить, что командир время от времени – по рассеянности – отключает режим записи, а то и вовсе срывает с головы наушники так поспешно, словно они начинают обжигать уши.

Но Толик ничего этого не замечал, потому что разбирался в очень многих вещах, в том числе и в отцовских чувствах. И умел сохранять полное молчание и абсолютную неподвижность сутками, не то что часами. Вот Толик и сохранял расслабленную позу спящего, даже изредка очень правдоподобно похрапывал. Майору следовало бы здорово отчихвостить подчиненного за такое безобразие, но, понятное дело, он этого делать не стал. Не до того ему было. Надеваешь наушники, материшься, снимаешь, и опять все сначала. Беспокойная выдалась ночка, ох какая беспокойная!

И когда на горизонте нарисовался волоокий Аслан с окровавленным лицом, раздраженному майору сразу захотелось нарушить еще одну инструкцию, а заодно и значительно превысить служебные полномочия. Как бы от скуки, он пересел поближе к своему универсальному водителю, похлопал его по плечу и негромко сказал:

– Ну, ты, жук-притворяшка…

Толик старательно зевнул, едва не вывихнув челюсть, и принялся тереть кулаками глаза с таким усердием, что они даже слегка попискивали, как начисто вымытые блюдца под полотенцем старательной хозяйки. Оставив наконец глаза в покое, он обиженно заявил:

– Я не притворяшка!

– Значит, просто жук, – не стал спорить майор. – Еще тот!

– Обидно слушать такое. Ну задремал чуток, каюсь. Только зачем с насекомым сравнивать?

– Кстати, о насекомых. Видишь того мушиного самца, который морду снегом оттирает?

– Вижу. Самец, точно. Но почему именно мушиный?

– А есть такой анекдотец… Расскажу тебе, чтобы сон прогнать… Поручик Ржевский как-то хвастался меткостью. Пальнул из пистолета по мухе, а она жужжит себе. Эге, говорят ему, да она-то живехонька! А он отвечает гордо: «Да, жить будет. Но любить – уже никогда».

Толик смеяться не стал, побарабанил пальцами по баранке, огляделся по сторонам и вдруг попросил:

– Разрешите отлить, товарищ майор. Я мигом.

– Конечно-конечно. Только осторожненько.

– Эх, товарищ майор… Как ни ссы, последняя капля – в трусы. Но я аккуратно, не сомневайтесь.

– Иди уже, балабол.

Соскользнув змеей с сиденья, Толик, не потрудившись захлопнуть дверцу, растворился в темноте. Можно было бы проследить за его передвижениями через окуляр ночного видения, но майор не стал. Он и так знал, чем закончится ночная прогулка Толика.

А вот Аслан, кое-как остановивший кровотечение из глубокой ссадины на лбу, ничего наперед предугадать не мог, пока, шагая через незнакомый пустынный двор, не был застигнут врасплох уверенным голосом неизвестного, настигшего его сзади:

– Стоять!

– Что т…?

Короткий тычок в удивленное лицо резко развернул голову Аслана в прежнем направлении.

– Не оборачиваться! Руки за голову! Ноги раздвинуть! Шире… Еще шире… Так… Ыть!!!

Там, куда был нанесен безжалостный прицельный удар, произошла массовая гибель сперматозоидов и андрогенов, только что начавших восстанавливать свою поредевшую популяцию. Их боль Аслан воспринял, как свою собственную. Разинув рот в беззвучном крике, он ухватился руками за искалеченную промежность и повалился мешком на асфальт.

Неизвестного никто не уполномочивал, но он не удержался от мстительного комментария:

– Яйца теперь твои – хоть оторви и выбрось!

– Нет, – заплакал Аслан. Не желая верить, он вцепился в свою мошонку, как скупец – в мошну. Глупый. Никто у него ее и не отбирал. Все, что имелось у Аслана между ног, теперь никому и даром было не нужно.

Пояснив это Аслану, незнакомец посоветовал ему не блажить и не будить окрестных жителей, позволив ему лишь тихонечко подвывать, не более того. А сам под этот плаксивый шумок незаметно ретировался.

А через две минуты после жестокого нападения в микроавтобус вернулся Толик, зябко передернул плечами, подышал на замерзшие руки и доложил:

– Морозец на улице. Асфальт ледком прихватило. Скользко. Там за углом один парнишка навернулся, ушибся сильно, рыдает.

– Пьяный, наверное? – равнодушно предположил майор.

– Не без того.

– Живой хоть?

– Как сказал Ржевский? Жить будет, но любить – никогда. В последний раз потешился.

Майор, окаменев, тихо попросил:

– Забудь этот дурацкий анекдот, Толик. Ничего не было.

– Как скажете.

Он был очень понятливым парнем. «Как скажете», а не «как прикажете». И без всяких «товарищей майоров».