Текст книги "Жадный, плохой, злой"

Автор книги: Сергей Донской

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Да-да?

Это был Денис Карташов с сочным фингалом под левым глазом.

– Просили передать, что вас ждут к ужину, – сказал он, избегая встречаться со мной взглядом. Капрал быстро отбил у него охоту приобщиться к миру литературы.

– Я болен, Денис Карташов, – сообщил я замогильным голосом. – Пусть подадут ужин сюда.

– У нас так не принято, – буркнул он. – Владимир Феликсович говорит: нечего тараканов разводить.

– Мой сосед за стеной не похож на человека, давшего обет поститься до конца своих дней, – хмыкнул я. – У него там недостатка в выпивке и закуске не наблюдается.

– Передать, что вы ужинать отказываетесь? – спросил парнишка, упрямо не желая поддерживать беседу.

Он все время перетаптывался на месте, словно ему не терпелось поскорее сбежать от меня, как от чумного. Умел здешний младший командный состав проводить разъяснительную работу с подчиненными, ничего не скажешь.

– А что хочешь, то и передай, Денис Карташов, – сказал я поскучневшим голосом. – Но запомни мои слова. Ты оказался не в том месте и не в то время. Беги отсюда, пока не поздно.

Потрогав синяк под глазом, паренек стремительно удалился.

Ладно, Денис Карташов, мысленно пожелал я ему вслед, если уж тебе так не терпится, то клади свою бестолковую голову на жертвенный алтарь истории. Вспомнив крылатый дубовский афоризм, я сердито сплюнул и захлопнул дверь. Мне ужасно хотелось убедить себя в том, что все, услышанное мной от самого главного «Патриота России», является просто глупыми бреднями, но до конца это у меня так и не получилось.

Побродив бесцельно по комнате, я уселся за стол и распечатал блок «Мальборо». Выкурив подряд три сигареты, я обнаружил, что есть мне почти перехотелось. Когда в дверь снова постучали, я направился к ней с твердым намерением отправить Дениса обратно, даже если он приволок мне на подносе самый расчудесный ужин из дюжины блюд.

Вместо парнишки в комнату проник вполне зрелый мужчина, наодеколоненный так сильно, словно он гнил заживо и желал держать это в тайне от окружающих. В оставленной им на столе коробке обнаружилась добрая треть дубовского архива плюс малюсенький бутербродик с красной икрой на тарелочке с голубой каемочкой. Это была изощренная месть за мое нежелание отужинать вместе со всеми. Представив, какие муки голода меня ожидают после принятия заманчивого угощения, я спустил его в унитаз и решил убить время просмотром видеоматериалов. Заставив видеомагнитофон проглотить кассету, извлеченную из коробки «ПЕРВЫЕ АКЦИИ», я убавил звук и развернул телевизор таким образом, чтобы вошедшие не сразу могли увидеть изображение на экране. Поколебавшись немного, опустил жалюзи на окне, лишив себя свободного доступа кислорода. Это были оправданные меры предосторожности. Подмененная мной кассета действительно напрямую относилась к недавней трагедии в подземном переходе на Пушкинской площади Москвы.

Экран высветил сначала его нехитрую схему, а потом предложил совершить прогулку по настоящему туннелю, вдоль киосков и палаток, мимо спешащих по своим делам людей. Какой-то забавник озвучил эти кадры тягостной мелодией из триллера, отчего казалось, что вот-вот экран полыхнет взрывом.

Этого не произошло. Следующая заснятая сцена происходила в затрапезной ванной комнате, превращенной в нечто вроде химической лаборатории. Полочка под зеркалом была заставлена не тюбиками и пузырьками, а колбами с реактивами. Поперек ванны лежал широкий деревянный щит с какими-то бутылями, а дно ее покрывали куски колотого льда. Заведовал лабораторией некто в хирургической маске, шапочке и огромных очках, смахивающих на те, которые носили пионеры русской авиации. Руками в зеленых прорезиненных перчатках по локоть он продемонстрировал объективу большую мензурку с красной жидкостью, аккуратно установил ее на лед и глухо доложил:

«Аш-Эн-О-Три, проще говоря, азотная кислота». Далее, видимо, последовала пауза, потому что изображение дернулось, а алхимик возник в кадре в другом ракурсе.

«Аш-Два-Эс-О-Четыре, серная кислота, – сказал он с интонацией робота, демонстрируя колбу, наклоненную над охлажденной мензуркой. – Соотношение два к одному».

Я обратил внимание, что полученный коктейль он смешивает таким образом, чтобы не задеть ложечкой стенок склянки, и понял, что на моих глазах готовится взрывчатое вещество. После вступительных кадров и намеков Дубова во время нашей последней беседы было несложно догадаться, для какой именно цели предназначается эта гремучая смесь. Вспомнилось почему-то, что у москвичей переход на Пушкинской зовется «трубой», и в этом почудилась некая дьявольская ирония. Труба планам и надеждам, труба человеческим жизням, труба всему… Эх, если бы можно было перемотать изображение обратно и выключить его навсегда!

Но действие неумолимо развивалось в ином, катастрофическом направлении… Я видел градусник, ртутный столбик которого замер на отметке – 33. Белый кристаллический порошок в пакете с надписью «Нитроглицерин». Ведро с древесными опилками. Куски мела. Несколько баночек вазелина. Невозможно было поверить, что все эти банальные предметы, соединенные воедино, приобретают стоимость двенадцати человеческих жизней, но это было так.

Чем дальше я смотрел пленку, тем больше нарастало во мне ощущение затяжного падения, от которого переворачивалось все внутри. Увиденное доходило до моего сознания урывками, казавшимися фрагментами невыносимо тяжелого сна.

Взрывной механизм, представляющий собой пластиковую емкость аккумулятора, обмотанную оранжевым скотчем…

Двое неброско одетых молодых мужчин, один с портфелем, другой с полиэтиленовым кульком. Вылитые командированные, легко смешавшиеся с пестрым людским потоком, вливающимся в жерло перехода…

Отдаленный хлопок. Черный дым, поваливший в синее небо под причитания тысячеголосого хора. Вой сирен. Закопченные лица, окровавленные лица, плачущие и перекошенные лица, растерянные и трагические. На каждом из них и на всех вместе одна и та же печать горестного отчаяния…

Тела на носилках, тела на асфальте, тела на ступенях, ведущих уже не в переход, а только оттуда, подальше от кошмара, царящего в темном туннеле. Обугленный мужчина в позе боксера был последним выходцем из этого ада, снятым на видеокассету.

Когда на экране возник темпераментно жестикулирующий Дубов с лицом постаревшего Купидона и повадками Сатира, я выключил изображение. Он мог втолковывать журналистам что угодно, но я-то знал правду, так что наблюдать за его кривляниями не было никакой необходимости. Суть его выступления всегда сводилась к одному и тому же: «Россия в опасности, делайте свои ставки, господа. На меня». Вместо того, чтобы слушать дубовское словоблудие, я перерыл все газеты и откопал в них все, что относилось к взрыву на Пушкинской площади. Раньше репортажи на эту тему затрагивали только мои эмоции. Теперь их словно анестезировали. Меня интересовали голые факты.

Перелистывая с сигаретой в зубах страницы, я лишний раз убедился, что место взрыва было подобрано не случайно. Эта площадь являлась своеобразной Меккой для москвичей. Здесь назначались свидания и проходили молодежные тусовки. Отсюда было рукой подать хоть до «Пушкинского» кинотеатра, хоть до «Кодак-киномира», хоть до Ленкома или МХАТа. Кофеен в округе насчитывалось столько, что, если бы в каждой угоститься одной лишь чашечкой кофе, глаза непременно полезли бы на лоб. В зависимости от толщины кошелька поесть можно было и в демократической закусочной «Елки-Палки», и в элитном ресторане «Пушкин», облюбованном политической попсой.

В общем, взрыв прогремел не просто на площади, а в самом центре сложившейся среды обитания. Вот почему он потряс москвичей сильнее, чем все сентябрьские теракты 1999 года.

И еще одно открытие я сделал для себя. Чеченцы, никак не отреагировавшие на прошлогодние обвинения во взрывах трех многоэтажек, на этот раз воспринимали любые намеки на свою причастность к трагедии весьма болезненно. Бывший министр иностранных дел Шамиль Бено пригрозил провести в Москве демонстрации протеста. Председатель Госсовета Чечни Малик Сайдуллаев назначил вознаграждение за правдивую информацию об истинных организаторах взрыва. Пока что добровольцу было обещано 100 000 долларов, но можно было не сомневаться, что выторговать у взбудораженных представителей чеченской диаспоры можно и в два раза больше.

Было глупо упускать такой шанс. Даже если бы за кассету не удалось выручить ни одного паршивого рубля, я все равно постарался бы передать ее заинтересованным лицам кавказской национальности. Если пути кассеты в юридических лабиринтах правоохранительных органов были совершенно неисповедимы, то чеченцы, попадись она им в руки, обязательно нашли бы способ восстановить справедливость. Учитывая, что Дубов в своих выступлениях сваливал вину за взрыв именно на них, то мучительной смерти от рака он мог бы уже не опасаться.

Зачем ему понадобилось хранить у себя такой поистине взрывоопасный материал? Я не стал ломать голову над этим вопросом. Без разницы мне теперь было, чем руководствуется господин Дубов в своих действиях и поступках: одним только безумным тщеславием или какими-то иными тайными соображениями.

4

Извлеченную из видеомагнитофона кассету я небрежно швырнул на стол. Прятать ее в чужой комнате, где мне оставалось пробыть не так уж долго, не имело никакого смысла. Валяющаяся же на столе в коробке с вводящей в заблуждение надписью, кассета вряд ли могла привлечь постороннее внимание.

До встречи с Марком оставалось вполне достаточно времени, чтобы поспать, поэтому я разделся и бухнулся в постель. С момента побега я был обречен на парочку бессонных ночей, так что вздремнуть не мешало. И даже если выспаться наперед мне еще никогда не удавалось, то с утолением голода дело обстояло иначе. Поэтому во время визита к Марку я намеревался разжиться не только деньгами, но и какими-нибудь продуктами. Любые возражения с его стороны мною заранее отвергались. Свет, который сумел заманить в комнату всего лишь одного захудалого комара, даже не умевшего пищать толком, я гасить не стал. Просто дал мозгу команду пробудиться ровно в половине двенадцатого ночи, зажмурил веки и стал любоваться цветными пятнами, проплывающими передо мной. Гамма красок была не слишком разнообразной, но я увлекся своим занятием настолько, что вскоре в сознании начали всплывать первые яркие образы, встречающие меня в долине снов.

Ириша, осторожно тронувшая меня за плечо, в первый момент почудилась мне одним из этих призрачных видений.

– Спишь? – спросила она.

– От тебя ничего не скроешь, – хрипло проворчал я, протирая глаза.

– А свет почему не погасил?

– Чтобы тебя лучше видеть.

– Врешь. Наверное, тебя мучают кошмары, признайся?

– Все самые страшные кошмары, – сказал я, – происходят наяву.

Ириша наморщила лоб:

– А ведь и правда! Ничего страшнее оторванной головы на столе мне видеть еще не приходилось, а ведь это был не сон… Знаешь, я сегодня за ужином не смогла проглотить ни кусочка, только вина немного выпила.

Окинув ее фигуру критическим взглядом, я сухо констатировал:

– Тебе это не повредит.

– Толстая?

– Большая, – ответил я, немного помедлив с выбором точного определения.

– Такая уж уродилась. – Она смущенно развела руками.

– Если бы ты такая уродилась, твоя мать прямо на месте и скончалась бы.

Еще до того, как я успел пожалеть о вырвавшейся жестокой шутке, Ириша посмотрела мне прямо в глаза и спокойно сказала:

– Так и случилось. Мама меня даже не увидела.

– Извини.

– Да ладно! – Она махнула рукой. – Тебе ведь плевать на меня, на моих родителей.

Я не произнес ни слова. Если уж врать, то по-крупному и только при крайней необходимости. В остальных случаях достаточно отмалчиваться. Именно этим я и занимался, разглядывая стоящую передо мной Иришу. Даже если на ней была не ночная рубашка, а простая хлопчатобумажная футболка, то и ее нельзя было назвать длинной, учитывая ту малость, которую удавалось прикрывать подолу. Потешный котенок, окруженный россыпью малиновых сердечек, смотрелся на Иришиной хламиде странновато. При своих габаритах она никак не могла сойти за маленькую девочку.

Убедившись, что гостья готова выдерживать паузу бесконечно долго, я заговорил первым:

– Ты пришла узнать, сплю ли я. Да, я спал. Теперь нет. Что еще?

– Из твоей комнаты видны звезды, – тихо сказала Ириша.

– Разве твоя комната расположена в другом полушарии?

Она тихонько засмеялась:

– Нет, конечно. Просто у меня под окном растет высокое-превысокое дерево…

– Ладно, – вздохнул я. – Можешь полюбоваться на свои звезды, астроном.

Она с готовностью подошла к окну, подняла ребристый полог жалюзи и высунулась наружу так порывисто, словно надеялась вспорхнуть в ночное небо. При ее весе без специальных приспособлений это не представлялось возможным. Покосившись на обращенный ко мне зад, я с первого взгляда определил, что крыльев, пропеллеров или реактивных сопел на Ирише не наблюдается. Как и еще одной немаловажной вещицы. То, что я сначала принял за черные трусики, оказалось как раз их полным отсутствием. Она сместилась на край подоконника, освобождая мне обзор, и спросила:

– Тебе видно? Здорово, правда?

– Да как сказать… – уклончиво ответил я.

– Неужели тебе не нравится ночное небо?

– Сплошная черная дыра, – сказал я без особого энтузиазма.

Это не означало, что я не способен воспринимать прекрасное. Просто, поскольку я продолжал лежать, в оконном проеме мерцала лишь жалкая горстка звездной россыпи. Остальной вид заслоняла та часть ее тела, которая вызывала отнюдь не романтические переживания.

– А луна какая! – не унималась Ириша, задирая голову и выгибаясь так, что при желании можно было пересчитать все веснушки на ее отставленном крупе. – Кажется, что ее можно потрогать рукой!

Не знаю, как там до луны, а до обращенного ко мне зада было действительно рукой подать. Благоразумно сконцентрировав внимание на потолке, я предложил:

– Заберись на крышу, там у тебя будет больше шансов достать до луны. А меня оставь в покое. Ты не Мата Хари, я не Джеймс Бонд. Так что не утруждай себя понапрасну.

– Кто такая Мата Хари? – насторожилась Ириша, повернувшись к окну спиной. Вид у нее был слегка озадаченный.

– Одна знаменитая шпионка, которая охмуряла мужиков и добивалась от них чего угодно. Но у тебя нет никакой необходимости показывать мне небо в алмазах. Считай, что ты своего добилась. Книга про твоего отца не будет написана. Довольна?

– Почти, – загадочно произнесла Ириша, глядя мне в глаза. Котенок на ее хламиде, двигающийся в такт ритмично вздымаемой груди, казался ожившим мультипликационным изображением.

– Что значит «почти»? У тебя есть еще какое-то желание?

– Одно. Малюсенькое.

С этими словами Ириша размашисто направилась к двери и щелкнула там выключателем. Я хотел было пожелать ей спокойной ночи на прощание, но в темноте вновь зазвучали тяжелые шаги, и я увидел надвигающееся на меня белое пятно.

Рассчитывать на спокойную ночь не приходилось.

Едва я успел откатиться подальше к стенке, как Ириша всем своим весом обрушилась на освободившиеся две трети кровати. Когда она, задрав свою рубаху до самой шеи, со стоном навалилась на меня, я уж решил, что ребрам моим пришел конец, но стыковка произошла на удивление мягко. Нависшая надо мной Ириша опиралась на локти, и это оставляло мне некоторые шансы выбраться из-под массивного тела с неповрежденной грудной клеткой.

– Я выполню твое второе желание просто так, даром, – пропыхтел я, отклоняя лицо то от одной ее груди, то от другой.

– Это и есть мое второе желание, – сообщил мне торжествующий голос Ириши.

– Не такое уж оно малюсенькое, – запротестовал я, когда был оставлен без трусов и опять намертво прижат лопатками к кровати.

Не удостоив меня ответа, Ириша осторожно поерзала на мне, сдавая назад. Кожа у нее была горячая, но очень сухая.

– Помолчи, – попросила она сквозь стиснутые зубы. – Помолчи, пожалуйста.

– Но…

Она заткнула мне рот грудью, а сама, сосредоточенно сопя, вышла на цель, умудрившись накрыть ее с первого захода. Против ожидания, я не почувствовал себя мальчиком с пальчик, угодившим в лапы любвеобильной великанши. Контакт получился настолько тесный, что Ириша ойкнула и с этого момента не затихала ни на минуту.

На протяжении следующих сорока минут она неоднократно побывала на мне и подо мной, вернее, это я оказывался то снизу, то сверху независимо от своего желания. Мне это напоминало борьбу с расходившейся медведицей, а что испытывала Ириша, я понятия не имею. Могу сказать одно: прерывистые возгласы ее звучали скорее жалобно, чем победно, а под конец схватки она сделалась немного охрипшей и совершенно обессиленной.

Кое-как разлепившись, мы не сказали друг другу ни слова. Молча закурили, молча понаблюдали за рубиновыми огоньками своих сигарет, молча отправили их щелчками в открытое окно. Потом я притворился спящим, а Ириша отключилась всерьез.

Может быть, это только мерещилось в темноте, но мне казалось, что на ее губах блуждает счастливая улыбка.

5

– В чем дело, Марк? – спросил я недовольным тоном. – Что еще за идиотскую комедию ты вздумал ломать?

– М-м! – страстно замычал он. – Мммм!

Этими же нечленораздельными возгласами Дубов-младший поприветствовал меня, как только я проник в его комнату. Теперь он продолжал гримасничать, мычать и дергаться на своей кровати, как эпилептик. В свете розового ночника его лихорадочно блестящие, выпученные донельзя глаза казались красноватыми, как у кролика-альбиноса. У насмерть перепуганного кролика.

– Не пытайся меня разжалобить, – предупредил я, настороженно пересекая комнату.

– Ммммм!!! – Когда Марк испустил очередной сдавленный вопль, его плотно сжатые губы втянулись внутрь и совершенно исчезли, точно их там прихватили суровой ниткой.

Потом его подбросило на кровати, затрясло, выгнуло дугой. Можно было подумать, что под покрывающей его простыней собралась целая колония жалящих скорпионов. Если это была симуляция приступа падучей, то, должен признаться, выглядела она довольно убедительно и достоверно. Но за время моего отсутствия батарея пустых винных бутылок подле кровати успела пополниться двумя новыми емкостями, так что особого сочувствия к страдальцу я не испытал. Никто не заставлял его напиваться до кондрашки.

– Где деньги, Марк? – спросил я. – Скажи, где они лежат, а потом я тебе помогу, чем сумею.

– М!.. М-м!!.. М-м-м!!!..

Несмотря на распахнутое настежь окно, его лицо было залито потом до такой степени, что в глазницах скопились две крохотные лужицы. Когда я догадался, что это слезы невыносимого страдания и ужаса, я ринулся ему на помощь.

Под упорхнувшей прочь простыней не оказалось никакой ядовитой нечисти, зато я обнаружил, что руки Марка крепко-накрепко примотаны к туловищу, а ноги увязаны вместе широкой лентой скотча. Спеленутый, как мумия, он только и мог, что отчаянно извиваться на своем ложе – безобразный голый червь в мучительной агонии.

Едва лишь моим глазам открылась эта картина, я заподозрил, что обещанных денег мне не видать, как своих ушей. И, похоже, это было еще не самое худшее открытие, которое мне предстояло сделать этой ночью.

– Кричать надо было, дурень! – приговаривал я сердито, выискивая на судорожно вздрагивающем теле признаки ранения. – Тебя ограбили? На тебя напали, отвечай?.. Кто?

Лицо Марка перекосилось в жутчайшей гримасе, но рот он так и не соизволил открыть. К тому же на его коже не обнаружилось ни ран, ни даже ссадин или царапин. Я уж хотел было отвесить ему оплеуху за пьяную бестолковость, но рука моя застыла в воздухе.

Губы Марка были не просто сжаты, а намертво прихвачены каким-то суперклеем моментального действия, несколько застывших капелек которого показались мне поначалу брызгами слюны. Бедняга так отчаянно пытался открыть рот, что местами кожа вокруг него лопнула и сочилась кровью. Ноздри, залепленные все той же липкой дрянью, тоже не могли втянуть в себя даже крошечной порции воздуха.

Подвернувшиеся мне под ноги бутылки со звоном разлетелись в разные стороны, когда я бросился на поиски ножа или любого другого острого предмета. Чтобы спасти Марка от ужасной смерти, мне пришлось бы обезобразить его, но бывают ситуации, когда приходится резать по живому.

– Сейчас! – крикнул я, лихорадочно перерывая всякое барахло на столе. – Держись!

Марк не дождался помощи. По всей видимости, он даже не услышал моих последних слов. Когда я подскочил к кровати с вилкой в руке, он был совершенно неподвижным, а из его остекленевших глаз, уставившихся на меня, медленно стекали слезы.

Эти ручейки почти не выделялись на побагровевшем от удушья лице, потому что слезы, пролитые Марком перед смертью, были кровавыми.

6

Меня вывел из состояния прострации звон вилки, упавшей на пол из моих ослабевших пальцев. Проследив за ней взглядом, я увидел под ногами одинокую стодолларовую купюру, оброненную убийцей. Лишь тогда я от души выругался, хотя это не могло заменить отходную молитву даже самому последнему грешнику на земле.

Причин для ярости у меня был воз и маленькая тележка. Тот, кто забрался в комнату снаружи, расправился с пьяным Марком и удалился с его деньгами через все то же распахнутое окно, опередил меня максимум на одну минуту. Это мог быть кто угодно, например, излишне любопытный капрал Бурцев, отиравшийся за дверью во время моего последнего разговора с Марком. И этот проворный ублюдок, кем бы он ни был, оставил меня с носом!

Если бы я прислушивался не к полуобморочным стонам Ириши, а к происходящему за стеной, я не оказался бы сейчас в столь затруднительной ситуации. Жалкая сотня, перекочевавшая в карман моих джинсов, не могла решить и малой доли проблем, которые возникали передо мной и моим семейством при попытке к бегству. Без денег нечего было и мечтать о том, чтобы смыться и замести следы. Я сам проворонил свой шанс. И теперь моя шкура находилась в еще большей опасности, чем прежде.

Взвесив все «за» и «против», я решил не поднимать тревогу. Объяснять, как и почему я оказался рядом с мертвым дубовским отпрыском, мне абсолютно не хотелось. Мои слова были бы лишь словами, а труп оставался трупом, так что самым правильным решением был поспешный отход на заранее заготовленные позиции. Неслышно прокравшись в свою комнату, я осторожно прикрыл за собой дверь и прислушался. Немелодичное похрапывание Ириши в темноте показалось мне самой прекрасной музыкой в мире. Стащив с себя джинсы, я приблизился к кровати и, смерив взглядом все изобилие женских прелестей, раскинувшихся передо мной, перемахнул через них так ловко, что кровать скрипнула не раньше, чем я умостил затылок на краешек подушки.

Ириша так и не проснулась. Но, чтобы заработать железное алиби, я был вынужден потревожить ее богатырский сон. Потеребив расслабленный Иришин бицепс, я попросил:

– Подай сигареты, пожалуйста. Курить хочу.

– А? – вскинулась она спросонья.

– Сигареты, – повторил я. – Они где-то у тебя под рукой.

– Я долго спала? – хрипло поинтересовалась Ириша, протягивая мне пачку «Мальборо» и зажигалку.

– Спала? – Я притворился удивленным. – Мне показалось, что ты просто замечталась.

– Ага! – коротко усмехнулась она. – О тебе. – Ответ задумывался как язвительная шутка, но голос у нее сделался грудным, а руки – ласковыми.

– Остынь, – попросил я, высвобождаясь из Иришиных объятий. – Дай мне передохнуть хотя бы минут двадцать… Кстати, который час?

Она окунула запястье левой руки в сноп молочного лунного света и доложила:

– Двенадцать тридцать.

Что и требовалось доказать. Окрыленный первым успехом, я затянулся и, помаленьку выпуская дым в темноту, спросил:

– Дашь мне денег, Ириша? У нас с тобой был кое-какой уговор, помнишь?

– Помню. – Она перестала шарить рукой по моему животу и твердо сказала: – Но вперед я тебе не заплачу ни копейки.

Вот уж действительно дубовская порода!

– Почему? – возмутился я. – Сказано же тебе: книги не будет. Какая тебе разница, когда со мной расплатиться, сейчас или через месяц?

– Большая разница.

– Какая? – упорствовал я.

– Как только у тебя появятся деньги, ты исчезнешь, – угрюмо ответила она. – Я знаю. И не пытайся меня переубеждать. Не надо вешать мне лапшу на уши, ладно?

– Ладно, – согласился я, приподнявшись на локте, чтобы видеть перед собой Иришино лицо. – Но ты же сама хотела, чтобы из затеи твоего отца ничего не вышло!.. Ты сама должна быть заинтересована в том, чтобы я поскорее исчез!..

– Должна, – неохотно признала Ириша. – Но не заинтересована.

Вот и пойми этих женщин, подумал я за секунду до того, как внезапный борцовский захват опрокинул меня на спину, после чего времени на размышления у меня уже не осталось.