Текст книги "Городские легенды"

Автор книги: Сергей Фарватер

Соавторы: Рене Маори,Ольга Воликова,Александр Лаптев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Прямо передо мной лежал труп Артема с обнажившимися органами и аккуратно обглоданный в некоторых местах до костей. Белые ребра торчали вверх как пальцы. Остекленевшие голубые глаза изумленно глядели в потолок, словно спрашивая у кого-то невидимого: "За что меня так?"

– Сверху! – истошно закричала вдруг Алина.

Я отшатнулся, и это движение спасло мне жизнь. Паук прыгнул сверху. Он сидел там, затаившись между граней хрусталя, вцепившись когтями в незаметные на первый взгляд трещины. Один из черных когтей все же задел меня, прочертив длинную кровавую полосу по груди. Меня закрутило, и я выронил ставшее черным зеркало, которое все еще сжимал в руке. Оно разбилось на сотни матовых осколков, запрыгавших по хрустальному полу как маленькие черные звезды.

Паук грациозно приземлился и мгновенно развернулся в мою сторону, подняв передние лапы, оканчивающиеся изогнутыми когтями. Я подался вперед и рубанул наотмашь. Безрезультатно. Тварь отскочила так быстро, что я едва увидел движение. И прежде чем я успел снова поднять саблю, он прыгнул снова, на этот раз на меня. Удивительно, но рефлексы меня не подвели: повернув рубящую грань, я ударил наискось снизу вверх, задев-таки чудовищного паука. Раздался хруст, и вместе с тем я почувствовал сильный толчок в левое плечо. По руке заструилось что-то теплое, и первые красные капли, скопившиеся на кончиках пальцев, упали вниз. Алина за моей спиной судорожно вскрикнула.

Паук тоже пострадал: одна из его лап оказалась наполовину отрубленной моим ударом. Лиловая слизь струилась из раны, а поврежденная конечность изогнулась вопросительным знаком, подтянувшись к туловищу. Он зашипел, чуть подавшись вперед, угрожающе подняв передние лапы. Удивительно, но в его шипении мне почудилась неуверенность. Паук сотни лет, затаившись, сидел в своем логове в багровых глубинах дьявольского зеркала, и сотни лет пожирал людей, случайно или намеренно разгадавших его тайну. А теперь перед ним стоял вооруженный человек, готовый дорого продать свою жизнь. Он не привык сражаться в открытую, хотя превосходил меня в силе и скорости. Страшная воля чудовища встала напротив воли человека. Я взмахнул саблей, и паук попятился, еще выше подняв лапы.

Его неуверенность придала мне сил и вселила надежду. Я забыл о боли.

– Сдохни! – процедил я сквозь зубы и, сделав быстрый шаг вперед, рубанул сплеча.

Паук отскочил, но на этот раз значительно медленнее – наполовину отрубленная лапа мешала ему. Я последовал за ним, рубя саблей воздух и высекая искры из хрусталя. За мной оставалась кровавая дорожка: кровь, капающая с руки, не унималась. Паук уворачивался и пятился, изредка угрожающе шипя. Наконец мне удалось загнать его в угол, образованный двумя прозрачными гранями. Он мог бы забраться на стену, но это означало на миг подставиться под удар. И тут он снова заскрипел жвалами, но на этот раз звук не причинял боли. Напротив, он был приятен и чем-то напоминал пение. Я ненароком глянул в алые глаза и неожиданно понял, что не могу отвести взгляд. Мир вдруг сузился до россыпи алых, словно карбункулы глаз. Они обрели глубину, и я почувствовал всю древность, мудрость и… доброту существа, криво стоящего на семи лапах напротив меня. Мир вокруг наполнился шепотом, гармонично вплетавшимся в "пение" паука. Моя ненависть уходила, словно вода в песок, а вместе с ней исчезали силы. Я сначала опустил саблю, а потом и вовсе разжал пальцы. Клинок глухо звякнул о хрусталь. В благодарность паук усилил "пение", вплетая в него новые ноты, доселе неведомые мне. Песнь была прекрасной, и я вдруг понял, что по моим щекам катятся слезы раскаяния. Я стыдился того, что вступил в эту прекрасную хрустальную обитель как враг, с поднятым оружием, стыдился того, что ранил ее радушного хозяина, раскаивался в своем намерении убить. Сзади что-то кричала девушка, но я не обращал внимания на ее слова: их полностью заглушало пение паука. "Нет, только не прекращая петь, пожалуйста!" – молил я беззвучно. Я никогда не слышал ничего прекрасней.

Продолжая петь, паук двинулся вперед, сначала осторожно, а потом уверенней. Я отстраненно наблюдал за ним, продолжая внимать божественным звукам. Никакие наркотики не могли бы принести такого наслаждения – все мое существо молило только о том, чтобы звуки не прекращались.

И паук, радушный хозяин, пел все громче. В его песне появлялись новые акценты, она становилась торжествующей по мере того, как он подползал все ближе, осторожно цокая когтями по хрустальному полу. Наконец он дотронулся когтем до моего ботинка. Я зачарованно глядел в алые глаза. Тогда он поднял передние лапы и вцепился когтями в мои бедра, медленно подтягивая свое раздувшееся тело наверх. Я пошатнулся – паук был очень тяжелым – но устоял. Он полз вверх по моему телу, цепляясь когтями, и ни на мгновение не прекращая пение. В местах, куда он вонзал когти, оставались глубокие кровоточащие раны, но я воспринимал эту боль с радостью, как бесконечно малую плату за возможность слушать его пение. Наконец паук устроился на моей груди, уцепившись когтями. Я безучастно наблюдал как кровь, вытекающая из ран на груди, впитывается в его пурпурную шкуру. Казалось, он еще потяжелел, и чтобы он не упал, мне пришлось податься чуть-чуть назад, сместив центр тяжести. Пение его теперь наполнялось радостью, чистой и прекрасной, и я разделял эту радость вместе с пауком. Все тело дрожало в экстазе, от нахлынувших чувств слезы потоком текли из глаз. Это было так прекрасно, что даже боль от ран ушла куда-то далеко, на границы сознания. В мире осталось только прекрасное пение и алые глаза, теперь приблизившиеся вплотную к моему лицу. Я любил их больше всего на свете. Но какой-то звук, не давал мне полностью погрузиться в сладкую пучину наслаждения. Какое-то несделанное дело мешало мне. Голос на границе сознания.

– Алексей Павлович! Алексей Павлович! – кто-то плачет? Почему?

Голос мешал мне отдаться экстатическому удовольствию, назойливым комаром жужжа на границе, отвлекая на себя драгоценное внимание.

Когти впились глубже, царапнув по ребрам, и я глухо застонал от сладкой боли.

Снова плач. Алые глаза немного отступили. Паук, продолжая петь, приник к моей груди. Снова боль, на этот раз от клыков. И тут я увидел девушку. Глаза у нее опухли от слез, но в стиснутых руках она твердо держала саблю. "Алина… Кто такая Алина?" Мое сознание странным образом оказалось вывернутым. Я помнил ее имя, но не узнавал. "Моя студентка… Что такое студентка?" Пока алые глаза не смотрели на меня, сознание немного прояснялось. Но я не хотел прояснения. Все чего я желал – чтобы песнь не прекращалась, а алые глаза продолжали смотреть на меня.

Изогнутая полоса стали взметнулась над головой девушки. И опустилась с неотвратимостью гильотины. Я еще успел повернуться вбок, чтобы удар не задел паука, устроившегося у меня на груди, но сабля вскользь ударила его по спине. Пение прекратилось, и паук пронзительно заскрежетал от боли.

В ту же секунду мое сознание освободилось от оков злого колдовства. Это потом я буду с тоской вспоминать пение паука, одновременно страшась и желая его больше всего на свете. А сейчас я дернулся и изо всех ударил кулаком в мягкое волосатое брюхо. Паук, прочертив еще несколько кровавых полос по моей груди, сорвался и упал на пол, зашипев и заскрежетав. По его спине проходила широкая лиловая полоса. Прежде чем Алина успела поднять саблю во второй раз, он прыгнул на нее, сбив девушку с ног. Но я уже пришел в себя. Прежде чем он успел запустить в нее свои когти, я изо всех сил пнул его в бок, отбросив в сторону. Он упал на спину, угрожающе подняв лапы, но я сразу же с размаху придавил паука ногой, лишая главного козыря – скорости. Ногу мгновенно пронзила страшная боль, – черные когти пронзили икру в нескольких местах. Но я пока держался.

– Саблю!!! – не своим голосом прохрипел или прокричал я.

В руку ткнулся стальной эфес. Я наотмашь ударил тварь. Брызнула лиловая слизь, а я наносил удар за ударом, вкладывая в них всю силу, всю ненависть, все отвращение, всю боль. Паук скрипел жвалами и рвал мою ногу, превращая икру в кровавые лохмотья, но я не останавливался. Наконец он замолчал, а лапы скукожились, прижавшись к брюху. Я продолжил рубить, разрубая его тело на части. Но алые глаза по-прежнему стояли передо мной, сколько бы я ни рубил, разбрызгивая фиолетовую кровь по сверкающему хрусталю. Не помню, сколько это продолжалось, но, в конце концов, я остановился. Ненавистная тварь была изрублена на куски. Я повернулся, ища взглядом Алину.

Она стояла рядом и с ужасом вглядывалась в мое лицо. Одежда промокла от крови, икра болела так, словно ее жгло огнем, но я нашел в себе силы улыбнуться.

– Вот и все, Алина.

Со смертью владельца хрустальная комната начала стремительно таять. Вокруг проступали контуры моего кабинета, вырастая из ограненных стен. Кресло, компьютер, письменный стол. Еще секунда – и мы оказались в моей квартире. Сзади раздался треск, и мы синхронно повернулись. Зеркало на наших глазах теряло прозрачность, однако вместо прежнего багрового цвета оно темнело, подобно зеркалу, через которое я прошел в логово паука. Еще через мгновение поверхность почернела полностью и вдруг, покрывшись мелкой паутиной трещин, раскололась на части, осыпавшись черными осколками на пол. Я вздохнул и без сил опустился в кресло. Алина села на стул. Кажется, она собиралась заплакать, но слез больше не было.

– Спасибо, Алин. Мы справились, – я слабо улыбнулся.

На часах было пять часов утра.

На следующий день Алина вернулась к родителям. Естественно, ее засыпали вопросами, в том числе и об Артеме. Однако она твердо держалась легенды, которую мы выдумали в то утро. Пока преподаватели вместе со мной сидели на кухне, они с Артемом, устав ждать родителей, выбрались на улицу и пошли в сторону города. Там начался буран, они заблудились и потеряли друг друга. Чудом девушке удалось выбраться на шоссе и вернуться в школьный городок.

Конечно же, родители Артема были безутешны. Вертолеты и егеря еще неделю прочесывали тайгу, но, понятное дело, безрезультатно.

С меня сняли все обвинения, но мне стоило больших трудов не выдать себя: я потерял много крови и был изранен с ног до головы. Впрочем, физические раны – не самое страшное. Они зажили, оставив безобразные рубцы на груди и легкую хромоту. Самыми страшными были шрамы, оставленные путешествием в зазеркалье в моей психике. Когти паука не были ядовитыми, но разрушающий яд страха все равно навсегда поселился в моем сердце. Поэтому я каждую ночь просыпался от собственных криков, а алые глаза еще долго стояли передо мной, стоило только смежить веки. Иногда я вспоминал пение паука и необъяснимые ужас и желание щемили мне сердце.

Я уехал с Севера, покинув навсегда этот город среди лесов. Директор и коллеги отнеслись к моему решению с пониманием: они думали, что гибель ученика не давала мне покоя.

Конечно же, смерть Артема была целиком на моей совести, но не это властно увлекало меня прочь отсюда. Меня гнал оттуда ужас, ужас, который овладевал всем моим существом, когда я оставался один в темной комнате, гнал страх перед алыми глазами, с властной обреченностью встававшими передо мной каждую ночь. Но нигде я не мог найти покоя. Думаю, так я и умру где-нибудь в безвестности, загнанный страхом, словно лиса – борзыми. И последнее что я увижу и услышу – отражение алых глаз в каком-нибудь зеркале и песнь паука в хрустальном логове.

Александр Лаптев

Приключения Ивана Ивановича на том свете

"И под божественной улыбкой

Уничтожаясь на лету

Ты полетишь как камень зыбкий

В сияющую пустоту…"

Александр Блок

Перед смертью Иван Иванович недолго мучился. Гораздо мучительней была его длинная нескладная жизнь. С детства его шпыняли и третировали все, кому не лень: соседские мальчишки, одноклассники, родители, учителя; затем подключились однокурсники, коллеги по службе в свое время выступили на авансцену, соседи не преминули обозначиться, жена и ее многочисленная родня внесли весомую лепту, собственные дети вовсю порезвились, всякого рода проходимцы, клевреты и клеветники отметились, врачи из районной поликлиники, бюрократы из Собеса, водители общественного транспорта, милиционеры, продавщицы, парикмахерши, кассирши, контролерши, воспитательницы детских садов, уличные хулиганы и даже уличные проститутки… словом, все по очереди поиздевались над несчастным Иваном Ивановичем. И все потому, что у Ивана Ивановича был ангельский характер, точнее, у него вовсе не было никакого характера. Он никогда не умел постоять за себя, никому не мог дать отпор. Так и жил – тряпка тряпкой, о которую вытирают ноги, а иногда даже и плюют. Одна и была у Ивана Ивановича светлая надежда – поскорее попасть на тот свет. В Бога, он, в общем-то, не верил, вернее, не мог эту высокую материю постичь. Но ему и простительно. Гораздо более глубокие умы и сильные характеры, известные всему миру мудрецы, так же как и он, не понимали Бога и даже открыто в этом признавались, говорили, что это все непознаваемо и непостижимо нашему ограниченному уму. Иван Иванович и не тщился. Но вот идея загробного мира сама по себе, перспектива вечного блаженства ему очень импонировала. Конкретно, то место в святом писании, где недвусмысленно говорилось о том, что все смирные и тихие обязательно будут на том свете вознаграждены. За все их мытарства на грешной Земле они получат полную сатисфакцию в виде вечного счастья и нескончаемой любви. Опять же, он как-то смутно представлял себе загробный мир – ничего конкретного, скорее, какое-то расплывчатое облако, мистический туман – но добрый такой туман, ласковый и теплый, доброкачественное облако, пушистое и мягкое, которое плывет себе по небу, а на нем сидят, свесив ноги, Божьи угодники и тихо радуются без повода и без причины – тому, быть может, что они умерли, наконец, отряхнули с себя прах земной и теперь блаженствуют верхом на водяных парах и не чувствуют за собой никакой вины, никакого долга, никаких угрызений совести и никакого страха – совсем ничего, кроме тихой радости и неземного умиротворения.

Поэтому Иван Иванович принял собственную смерть легко и даже охотно, торопил последние секунды, старался глубоко дышать, чтобы ненароком задохнуться и сразу отлететь. Настолько осточертела ему земная жизнь, что хоть в петлю. Но самоубийц, он слыхал, в Рай не пускают. И он терпел до последнего, надеясь и веря, что его мучения и унижения, его страдальческая жизнь послужат пропуском в райские кущи. И когда наступила долгожданная агония и он стал дышать как загнанная лошадь, когда грудь его вдруг с чудовищной силой изогнулась, так, что ребра затрещали, и разом потемнело в голове, он подумал со злорадным с торжеством – "и это зачтется! Зачтется!". Все будет взвешено на высших весах справедливости, когда придет тому черед.

И поначалу все пошло как нельзя лучше. Сразу же после того, как Иван Иванович испустил дух и мертвенная бледность разлилась по его перекошенному лицу, а родственники, втихомолку чертыхаясь и мысленно плюясь, пошли вон из душной комнаты с чадящими свечами, вырвавшаяся на волю душа его, не желая ни одной секунды оставаться в бренном теле, поспешно отделилась от мертвой оболочки и ринулась вверх – туда, туда, откуда льется неземной свет и доносится музыка высших сфер. И ангелы – о Господи! – ангелы уже летят ему навстречу! Как хорошо! Как легко! Как божественно! Спасибо тебе, Вседержитель, за то, что не обманул Ивана Ивановича в его сокровеннейших чаяниях, не посрамил своего высокого звания и разрешил сомнения. Видать и вправду не зря он столько лет страдал в этой клоаке, от которой он теперь с такой поспешностью улепетывал. И странно ему было – зачем он так долго мучился на Земле? Нешто нельзя было сразу его на небо определить? Хотя, чего уж теперь. Было и прошло. И черт с ним!

Короче говоря, поднялся он высоко над Землею и полетел прямиком в райские кущи – бесплотный дух, невесомая сущность и бывшая личность, один из многих, избранный из сонма человеческих существ, заслуживший своей смиренной жизнью высокой чести быть навечно прописанным в Раю. Далеко внизу клубились перистые облака, а под ними тяжело и медленно плыла ненавистная Земля с ее беспорядочной жизнью, с несправедливостью, с жестокостью и поголовной неблагодарностью – странный мир, среди которого неизвестно за какие прегрешения провел Иван Иванович семьдесят восемь лет своей кромешной жизни. Но что такое семьдесят восемь лет по сравнению с вечностью! – с миллионами, с квадрильонами лет, в течение которых он будет радоваться и наслаждаться бессмертием в окружении таких же как он счастливцев, будет слушать неземную музыку и будет петь осанну – Ему, который все это учинил.

В таких приятных размышлениях душа Ивана Ивановича летела навстречу своему последнему пристанищу. И странно ему было, что у него теперь вовсе нет тела, но в то же время он может видеть и чувствовать, и все-все понимать! Не терпелось поскорее очутиться на месте, чтобы увидеть, наконец, тот райский уголок, в котором он проведет остаток своих дней – бесчисленные эры, в течение которых разрушится Земля и погаснет Солнце, испепелится сама Вселенная, затем, словно Феникс из пепла, возродится новая Вселенная, разрушится и она (и так без счета) – а он все будет жить и жить, несмотря ни на что и назло своим врагам, этим козявкам, от которых не останется даже воспоминания; Иван Иванович все будет слушать неземную музыку и петь божественную Осанну, будет чувствовать, и мыслить, и тихо радоваться неизвестно чему...

И вот он прилетел! И Ангелы тоже прилетели вместе с ним. Спасибо, что не бросили по дороге (а что им стоило?). Хорошие такие, надежные друзья по счастью. С ними он был готов хоть лететь к черту на кулички – удивительно милые создания! Крылья у них ослепительно-белые, лица лучатся неземным светом, глаза пронизывают насквозь и от взгляда так делается хорошо и весело, что не выразить словами. Но Бог с ними, с Ангелами. Скорей бы уж прибыть на место. Душа Ивана Ивановича огляделась. Кругом черным-черно, космическая бездна усеянная звездами со всех восьми сторон – и больше ничего не видать. Ангелы летают где-то высоко над головой, переговариваются мысленно меж собой и словно бы чего-то ждут. Иван Иванович напрягся. Присмотрелся изо всех душевных сил – и вдруг видит, как из черноты ночи приближается к нему какая-то светящаяся точка. Точка становится ярче, стремительно растет, пока вдруг не заслонила собой половину Вселенной и не засияла как тысяча Солнц. Ангелы пали ниц, и Иван Иванович тоже весь съежился и скуксился, настолько ему стало страшно и нехорошо.

– Внемли, человече! – загремело так, что задрожали звезды и завибрировало пространство. – Я пришел сказать твою судьбу.

Иван Иванович, преодолевая ужас, настроил зрение и посмотрел в самый центр сияния. Он различил какие-то смутные пятна и линии, но все равно ничего не разобрал.

– Кто ты, Господи? – пролепетал он в ужасе.

– Архангел Гавриил – посланник Господа нашего! – опять задрожало пространство, и Иван Иванович хотел зажать себе уши, но не сумел, потому что у него теперь не было ушей. – Внемли и трепещи! Объявляю тебе волю Всемилостивейшего Господа нашего, Творца Вселенной и всего сущего. – Архангел сделал приличествующую паузу и продолжил: – За все твои страдания в земной юдоли, за долготерпение и веру – даруется тебе вечная жизнь в горнем мире среди неувядающих цветов и негасимого света. Тебе даруется нетленное тело и незапятнанные одежды. Радуйся же, человече, и прославляй Господа за его доброту и милосердие.

Сказав такую краткую, но насыщенную речь, Архангел неожиданно взмахнул своим исполинским крылом, так что половина неба вспыхнула нестерпимым блеском. Ивана Ивановича обдало страшным жаром, но он не сгорел и даже не обжегся, а скорее, очистился в божественном пламени, душевно истончился и внутренне просветлел. С глаз его словно бы спала пелена. А когда сияние погасло, он увидел прямо перед собой огромные золотые врата – тяжелые, массивные и страшно дорогие, они свободно парили в межзвездном пространстве. К воротам прямо от его ног ведет мерцающая алмазная дорожка. Дорожка висит в черной пустоте, под ней разверзлась черная бездна, а сверху и по обеим сторонам ее рассеяны бесчисленные звезды – белые, красные и голубые. Ангелы куда-то запропастились, и Архангела Гавриила что-то не слыхать; остается лишь одно: бесстрашно пойти прямо по алмазной дорожке к золотым воротам. Стоило об этом подумать, как дорожка медленно поплыла под Иван Ивановичем, и вот он уже летит над сверкающей бездной среди мерцающих звезд навстречу своему счастью.

Долго или коротко, но Иван Иванович долетел до цели. Остановился прямо перед воротами, висит. Алмазная дорожка сразу же пропала, и у Иван Ивановича захватило дух – от восторга и ужаса – до того жутко ему было парить в бездонной пустоте. Впрочем, это продолжалось недолго. Ворота, как и следовало ожидать, отворились. Иван Иванович проскользнул в образовавшуюся щель. Что ж он видит?..

Бесконечная утопающая в зелени холмистая равнина. Ласковое солнце светит с высоты, синее небо, птицы реют, навевает приятный ветерок… С минуту Иван Иванович завороженно смотрел на эту чудесную равнину, а потом словно кто-то подтолкнул его в спину. Он двинулся вперед, пролетел несколько метров и вдруг увидел, что он уже идет по этой тверди, утопает ногами в мягкой траве, машет руками, крутит головой. На нем белые одежды, он видит и слышит, и даже может говорить. От неожиданности он остановился. Посмотрел назад. Там уже не было никаких ворот, одно лишь безбрежное пространство, теплый ветер, да синь небес. "Куда теперь?" – подумал с беспокойством. И снова огляделся, теперь уже пристальнее. Ведь этот мир – стал теперь его миром. Не на день и не на год. Навсегда! Шутки кончились. Теперь уже никаких надежд и упований. Приговор окончательный и бесповоротный. Впрочем, что это он? Разве можно тут грустить и опасаться? Ведь это же Рай! Тут нечего бояться. В полном смысле. Лань ляжет рядом с гиппопотамом и все такое. Живи, радуйся. И больше ничего.

Иван Иванович пошел наудалую, куда глаза глядят. Все прямо и прямо, не сворачивая никуда. Усталости он теперь не ведал. Спать не хотелось. И голоду он не подвластен. Жажда не мучит. Натурально, не хочется ничего. Никаких тебе желаний и страстей, все животные инстинкты остались на грешной и несовершенной Земле, а здесь, в Раю, Иван Ивановича обуяли тихая созерцательность, умиротворение и кроткая радость. Так он шел довольно долго, и по-прежнему ничего ему не хотелось, а только идти, смотреть на небо и на траву, наслаждаться тишиной и покоем. Какой разительный контраст с его прошлой жизнью! И до чего же гнусные личности окружали его там, на Земле! Чем дольше Иван Иванович находился в Раю, тем чудовищней казалась ему прошлая жизнь. Иногда возмущение вскипало, бурлило и пенилось в его страдальческой груди, но он тут же успокаивался, беспрестанно повторяя одно и то же: все кончено, я в Раю, больше этого не повторится. Все зло осталось в прошлой жизни, а теперь он там, где нет места несправедливости и беспрерывным унижениям. Никаких огорчений. "Только небо, только ветер, только радость впереди!" – вдруг зазвучал внутри ангельский голосок. И сразу стало легко и весело.

Трудно определенно сказать, как долго бродил Иван Иванович в Раю. Погода совершенно не менялась, солнце стояло в одной точке, трава сплошным ковром покрывала землю; само время, казалось, уснуло. Иван Иванович занес ногу для очередного шага, да и замер. Куда он идет? Кого ищет?.. А в самом деле, где все остальные? Были ведь святые и до него на Земле. Они, по всей видимости, тоже вознеслись. Иван Иванович стал осматриваться, но не заметил ничего интересного. Может, крикнуть?

Он кашлянул осторожно, затем крикнул сиплым голосом:

– Эй, вы там… Есть тут кто?

И вдруг, откуда ни возьмись, ангел затрепетал белыми крылами – прямо над головой.

– Чего ты ропщешь?

Иван Иванович в первую секунду испугался – так, по старой памяти, но потом увидел, что от ангела нет никакой угрозы.

– Так это самое. Хотелось бы узнать…

– О чем?

– А где все остальные?

– О ком ты спрашиваешь?

– Ну те, которые жили, как и я, а потом умерли и попали, стало быть, сюда. Где они?

В этот момент в душе Иван Ивановича шевельнулась нехорошая мыслишка: а что, если и тут есть свои разряды и градации: для одних условия поплоше, а для других, стало быть, получше. Обидно это. Не должно бы здесь такого быть. Робкий Иван Иванович готов был протестовать. Впервые в жизни он решился возвысить голос! – вот как меняет человека среда. Вот что значит – возродившееся достоинство человеческой души.

Но протестовать ему пока что не пришлось. Ангел угадал его мысли, а правильнее сказать, ангел видел Ивана Ивановича насквозь. И ничего уже не спрашивая, он взял его к себе на крыло и быстрее ветра полетел прямо в зенит, к сияющему солнцу. Иван Иванович снова испугался, а потом вспомнил, что он теперь, в некотором роде, бессмертный, болезням не подвластный. И травмы для него исключены. Можно смело сверзиться с высоты – ничегошеньки не будет – ни плохого, ни хорошего. А впрочем, лучше всего тихо сидеть на крыле и не роптать. Нечего тут свой характер показывать. Посадили – сиди. Спросют – отвечай. Тут все продумано до мелочей. И нечего зазря баловать.

Пока он так думал, ангел летел быстрее молнии. Ветер свистал в ушах, картины менялись с калейдоскопической быстротой, и вот они уже снижаются, почти падают на землю. Не успел Иван Иванович ничего сообразить, глядь, он уже стоит на земле, а перед ним – что за диво! – раскинулся белокаменный дворец! Из резных дверей выходят люди в белых одеждах, и все такие славные и тихие, никто громко не разговаривает и двусмысленно не улыбается. Смотрят со смирением и лаской – старые и молодые, но больше, конечно, стариков. Иван Иванович умилился. Какие смиренные лица. И почему он все время встречал на Земле каких-то уродов? И только он так подумал, как в сердце ему кольнуло острой иглой. Он замер на секунду, не веря глазам – что за черт? Одно лицо ему показалось страшно знакомым. Внутри прошелестел неприятный холодок, сердце болезненно заныло. Человек уже удалялся от него, шел сгорбившись и припадая на правую ногу – такой до боли знакомой походкой. Иван Иванович вихрем сорвался с места и догнал этого субъекта. Схватил за плечо и рванул на себя. Несколько секунд всматривался ему в лицо, не веря себе, боясь поверить. Губы его болезненно дрогнули.

– Ты! Здесь? – проговорил он отяжелевшим языком, чувствуя, как сердце подскочило к самому горлу.

Человек, казалось, тоже изумился. Он долго всматривался в незнакомца, потом вскинул лохматые брови и злорадно захохотал:

– А-а-а, угодничек! Что, съел? Ха-ха-ха! – И пошел прочь.

Иван Иванович остался стоять на месте. Это был злейший враг его в прошлой жизни, человек, выпивший много его крови, гнусный субъект, издевавшийся над Иван Ивановичем изо дня в день долгие годы. Одним словом, это был его сосед по дому! – грубиян и алкоголик, умерший от цирроза печени за три месяца до Ивана Ивановича. От одного его вида Ивана Ивановича мутило. Имени его он не мог слышать без внутренней дрожи. Будь его воля – он убил бы его – там, на Земле. Но он никогда не мог решиться на подобный поступок. Кроме того, он понимал, что все это временно. Когда-нибудь это безобразие закончится. И вот оно закончилось таким неслыханным образом. Иван Иванович не знал, что и думать. В душе его поднялся вихрь. Как мог попасть сюда, в это священное место такой мерзавец, когда ему самое место в Аду, в Геенне огненной? И теперь этот негодяй опять сможет его безнаказанно оскорблять?

Иван Иванович растерянно огляделся. Мимо шли нестройными рядами благообразные старушки и старики, попадались люди средних лет, веселые юноши и девушки мелькали тут и там, наконец, дети обоего пола путались под ногами – все в белых просторных балахонах, которые теперь вдруг показались Ивану Ивановичу мешковатыми и даже уродливыми. Сам он был одет в такой же точно балахон. К чему этот маскарад?.. Он повернулся было уходить прочь от этого неестественного столпотворения, как вдруг взгляд его зацепился за новое лицо… Краска медленно сошла с его румяного лица, глаза остекленели, сердце екнуло и остановилось. Сомнений больше быть не могло – в Раю окопались его злейшие враги. Вот она – теща! – которую он с таким ликованием и неприкрытой радостью похоронил пятнадцать лет назад. Он уверен был, что эта бестия до скончания веков будет жариться на огромной раскаленной сковородке. За все унижения, за оскорбления и грязные намеки, за отравленную семейную жизнь – в огонь ее, в кипяток, в кипящую смолу! Мысль эта грела его долгие годы. Он наслаждался ею, словно сладостной мечтой. И вдруг, на тебе – она живет в Раю и в ус не дует. Вон как вихляет бедрами, даром, что старуха! Иван Иванович упер взгляд в землю и медленно побрел прочь. Он боялся поднять голову, чтобы не увидеть очередного врага. Ведь почти все, с кем он сталкивался на Земле, так или иначе обидели его. И если даже каждый третий окажется здесь… Нет, он не хотел об этом думать. Снова, как и в прошлой своей жизни, Иван Иванович испытывал беспричинный страх – страх перед действительностью. На этот раз – перед потусторонней действительностью, такой действительностью, которая всем действительностям действительность!

Он подальше отошел от дворца и без сил опустился на траву. На душе было смутно. Зачем он здесь? И к чему все это? Где обещанное счастье? Он повернул голову и посмотрел на бесцельно гуляющих людей. И чем дольше на них глядел, тем хуже ему становилось. "А хорошо бы снова умереть! – вдруг подумал он. – Умереть не так, как в первый раз, а по-настоящему, навсегда, чтоб никаких перерождений, а р-р-раз, и нет ничего, и вечная тьма и полный покой!" И он не на шутку испугался, что никогда этого не будет, никакой покой ему не светит, а вместо этого – вечное перемещение с места на места без всякой разумной цели и без остановки, вечный страх неизвестности, сплошная цепь унижений и неудач. Он вскочил на ноги и широким быстрым шагом пошел в пустые пространства этой странной местности. Он все шел и шел, стараясь заглушить растущее беспокойство, желая вернуть утраченное спокойствие. Но спокойствие не возвращалось, напротив, росло внутри негодование на вопиющую несправедливость. Внутри его расширился до безобразных размеров один единственный вопрос: зачем же он страдал всю свою жизнь? Если его сосед-алкоголик, этот подлец, так изощренно издевавшийся над Иван Ивановичем, сам при этом ни капли не страдавший, ну разве только по утрам – до первой опохмелки – если этот тип точно также дышит стерильным воздухом, наслаждается тем, чем наслаждаются все остальные добропорядочные люди!.. Иван Иванович вдруг остановился, будто ткнулся в стену. Грозная мысль сверкнула у него в мозгу: а почем он знает, что все эти люди в белых балахонах лучше его соседа? Быть может, многие из них тоже пили и безобразничали, а потом как-нибудь покаялись, и в результате очутились здесь. Так где же справедливость? Да и есть ли она?.. Он поднял голову к небу, сильно зажмурился и стоял, раскачиваясь и мотая головой от невыносимой боли. Снова он страдал. Опять душа его болела. Будто не было ничего – ни его смерти, ни захватывающего полета через межзвездные пространства, ни разговора с ужасным существом, назвавшимся Архангелом Гавриилом.