Текст книги "Городские легенды"

Автор книги: Сергей Фарватер

Соавторы: Рене Маори,Ольга Воликова,Александр Лаптев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Проснулась она легко и не сразу сообразила, что же поменялось в ее жизни, но тотчас ощутила подбородком теплый пушистый комочек. Какой же он маленький! Еще одной заботой стало больше, а дел набралось – по самое некуда. Скоро уезжать, теперь вот этот "заяц"… ей стало смешно при воспоминании о ночном конфузе. Ну ладно, кота – к тете Ане, потом родители заберут.

Тетя Аня, мамина сестра, жила в деревне – не так далеко, всего полчаса на автобусе от вокзала – и была настоящей палочкой-выручалочкой. Сколько раз Танюха срывалась к ней в растрепанных чувствах – не счесть! И всегда у тетки был для нее "готов и стол, и дом".

А какое платье она сварганила за день до выпускного вечера, когда племянница забраковала сшитое маминой портнихой! Танюша приехала тогда к тете Ане вся в слезах и соплях, казалось, жизнь закончилась! Но помогла тетушка, добрая фея, и на выпускном чуть не случился массовый падеж Таниных одноклассниц.

Кота, значит, к тете Ане, а потом еще нужно собрать вещи, заехать за Катей – и вперед! К новым свершениям! Да-да, впереди новая жизнь, студенческая. Зря, что ли Танюха мучилась два лета подряд, осаждая художественные вузы столицы! На этот раз повезло – Строгановка бесславно пала к Танюшиным ногам. А еще судьба подарила ей такую замечательную подругу, какие нечасто попадаются на жизненном пути. Они поселились в одной комнате общежития, хотя поступали на разные факультеты, и сразу же прикипели друг к другу. Миниатюрная блондинка с синими глазами казалась упорной девчонкой, крепко стоящей на своих маленьких ножках. Она была очень веселой и доброй, и заботливой, как старшая сестра. Татьяна, считавшая себя не слишком интересной особой, не представляла, чем это она могла приглянуться новой подруге. То обстоятельство, что они оказались землячками, наверняка сыграло свою роль в их сближении. Правда, и вкусы у них во многом сходились. Когда же Танюша увидела Катины работы, маленький, но бодрый червячок зависти поселился у нее под диафрагмой. Во-первых, Катя крепко рисовала, что вообще большая редкость для девочки, и обладала, что называется, чувством графики. Ее рисунки были дивно красивы, просто глаз не оторвать. А уж про живопись и говорить нечего! Она писала так, как хотела бы писать сама Таня – сочно, пастозно и в то же время легко. Бывает, увидишь иной раз на какой-нибудь выставке замечательную живопись, и где-то внутри все поет: "Это я, я! Это мое! И я так могу!"

К счастью, в институт поступили обе.

Погода начала портиться сразу же, как только Татьяна, подхватив котенка, вышла из подъезда. Поднялся ветер, край неба потемнел. За зонтом возвращаться не стала – пути не будет. Первые капли дождя принялись выбивать барабанную дробь по крыше утлого автобуса, едва "отчалили" от платформы №5. Когда же Танюша выбралась из этого убитого тарантаса, дождь разгулялся не на шутку. Идти было недалеко, но ужасно неприятно ступать по размякшей глине. Справа и слева от дорожки огромные лужи покрывались желтыми пузырями. Раскаты грома и беспрестанные вспышки молний пугали девушку. Устав бороться со стихией, она плюнула на новые туфли (мысленно, конечно) и пошлепала вперед не разбирая дороги. Ну не любила она грозу! В голову лезли какие-то дурацкие мысли: "вспышка – справа, вспышка – слева".

Н-да-а, просто картина маслом "Дети, бегущие от грозы". Чтобы хоть как-то поддержать себя в трудную минуту, судорожно прижимая к себе дрожащего котенка, она стала громко декламировать: " Люблю! Грозу! В начале! Мая!" Потом, представив себя со стороны, нервно хрюкнула: "Какое, на фиг, начало мая, сентябрь уж на носу!" То и дело, приседая от ужасного грохота, почти ослепшая от молний, Татьяна добралась до нужного дома.

Добрейшая тетя Аня только головой покачала, увидев распрекрасную свою Танюшеньку во всей ее красе, и принялась хлопотать вокруг племянницы. Котенка накормили и завернули в теплую косынку. Танюха, отмытая и обласканная, с тюрбаном из китайского полотенца на голове, допоздна распивала чаи с любимой тетенькой. Потом она начала клевать носом и незамедлительно переместилась на диван, а когда тетя Аня спросила, как зовут котика, Танюша вполусне пробормотала: "Заяц".

И опять по зеленой траве бежал белоснежный заяц. И опять накатывали волны невыразимого счастья. А глаза у зайца были ярко-синие.

Утром, чуть свет, Танюша собралась в обратный путь. Надо ли говорить, что прощание вышло бурным и весьма душещипательным. Перецеловав многократно и тетку, и "зайца", девушка сбежала с крыльца. Над синим лесом поднималось сонное солнце. Изумрудная трава обдавала холодной росой быстрые Танины ножки, а вчерашняя лужа, подернутая трусливой рябью от свежего ветерка, не казалась такой страшной. Осипшие от сырости деревенские петухи поочередно нарушали окружающую тишину обязательным утренним кукареканьем. До остановки оставалось пройти совсем чуть-чуть. Обогнув обветшалую изгородь цвета детской неожиданности, Танюха остолбенела: на фронтоне новых соседских ворот красовался выпиленный из толстой фанеры заяц. Хозяева не пожалели белил, и он сиял в вышине как утренняя звезда над чудовищно-зелеными створками. "Просто мистика какая-то, совсем зайцы одолели! И причем здесь это? Ах, да, Зайцевы же…" – сообразила она. Полюбовавшись немного на такую красоту, она поскакала дальше. Но сей образчик крестьянского дизайна не давал ей покоя. Чего здесь было больше: возросшего самосознания – прямо родовой герб – или здорового деревенского юмора, так долго дремавшего на этой половине деревни, сразу и не поймешь.

Ей повезло: автобус оказался полупустым, и она заняла место у окна. До города дорога шла вдоль Волги, и было приятно смотреть, как над рекою рассеивается голубая дымка, как мечутся чайки над водой, как проплывают редкие пароходики. Она думала о котенке, перебирала вчерашние разговоры с тетей Аней и не заметила, как подъехала к дому.

Времени до поезда оставалось еще порядочно, но Танюша сразу же принялась складывать свои пожитки в новенький рюкзачок. Потом она немного убралась в квартире, вымыла полы и приняла душ. Пока сушила волосы, приготовила себе кофе и включила радио. "Зайка моя!" – раздался истошный вопль короля нашей эстрады. От неожиданности она выпустила из рук чашку. "Вот гад! Мамочкина чашка!" – расстроилась она. Мама не убьет, конечно, но все равно неприятно. Тут она глянула на часы и ужаснулась – пора было идти на вокзал.

Всю дорогу до областного центра Татьяна боролась с раздиравшими ее чувствами.

С одной стороны, душа радостно неслась навстречу новой жизни, а с другой – жаль было надолго расставаться с родителями, терять из виду подруг, котенка, и вообще, она всегда поначалу пугалась больших перемен. За вагонным окошком мелькали знакомые станции. Быстро сменялись милые сердцу картинки природы: бескрайние поля, луга, уходящие к горизонту леса и прозрачные перелески. То тут, то там вспыхивали золотом купола храмов. Наконец поезд остановился. В полном раздрае она выползла из вагона. Погодка соответствовала настроению. Моросил нескончаемый дождь. Сумрак накрыл город, и пятачок привокзальной площади освещался лишь тусклым светом фонарей, скудной рощицей окружавших стоянку такси. "Кризис, экономия? – наморщила лоб Танюша. – Ну почему фонари горят ровно через один?" Она тоже решила сэкономить, и пошла искать нужный автобус. Собственно, чтобы добраться до Кати, ей нужно было ехать на двух автобусах, тащиться предстояло через весь город. Она знала, что Катюшин дом стоит на самой окраине, но и представить себе не могла, что это так далеко. Дождь не прекращался, и совсем стемнело, когда Таня, зажав в кулаке подмокшее письмо с адресом, отыскала заветную калитку. Сердце забилось сильнее в ожидании радостной встречи. На Танин звонок из дома вышла пожилая женщина в платке и поинтересовалась кого надобно. "Мне Катю", – ответила Танюша. "Нет Кати, – тихо сказала женщина, – сегодня похоронили". Она повернулась и, не оборачиваясь, пошла к крыльцу. Таня осталась стоять у ворот, не в силах сдвинуться с места. Она не знала, что ей делать: в дом ее не пригласили, да и не до нее сейчас в этом доме, но и уйти вот так сразу она не могла. Увидев неподалеку покосившуюся скамейку, она доковыляла до нее на ватных ногах и плюхнулась на мокрое сиденье. Она сидела, опустив зонт и глотая слезы пополам с дождем. Горе навалилось на нее таким тяжким грузом, что невозможно было дышать. Сколько она так сидела – неизвестно, потом встала и поплелась на остановку. В полнейшей прострации добралась она до Главного вокзала, купила билет до Москвы и дождалась поезда. Народу в вагон набилось предостаточно, ехали, по большей части, студенты. Пара-тройка веселых компаний коротала время, дуясь в картишки, мучая гитару и попивая бесконечный чаек с домашними плюшками. Таня была до смерти рада, что ее никто не беспокоил, она забралась на верхнюю полку и задремала.

Столица встречала ранним хмурым утром. Народ повалил к метро. Танюша рассеянно озиралась. Утрата ее казалась столь невосполнимой, что она никак не могла придти в себя. Но нельзя же было стоять вот так, столбом, на Трех Вокзалах или броситься наземь, чтобы никто не трогал. Нель-зя. Нужно идти. Татьяна быстро добралась до Сокола, и все пошло своим чередом. Она получила место в общежитии, взяла у кастелянши кое-что из причитающегося ей нехитрого скарба и распихала его по тумбочкам. Потом она принялась развешивать свои вещички в шкафу на дурацких проволочных плечиках, а когда шелковая кофточка слетела с кривоватой вешалки, она, наклонившись за нею, ткнулась рукой во что-то мягкое. Было жутковато, но она пересилила себя и вытащила на свет божий игрушку, белого плюшевого зайца с синими глазами. Танюша так и села. Сразу вспомнился заяц из сна и котенок с такими же глазами, и Катя. В груди защемило, хлынули слезы. Она прижала к себе игрушку и повалилась на кровать. "Все меня покинули. Господи, ну за что мне такое? Что я вам сделала? И отстаньте все от меня", – крутилось у нее в голове. Кто это – все, было неясно, потому что в комнате она была пока одна. И вообще, народу в общежитии болталось еще немного, большинство – первокурсники. Оно и понятно, старшекурсники – народ наглый, уверенный в своей ненаказуемости, а потому на учебу не спешили.

Ночью она опять увидела зайца. Он мчался во весь опор по зеленой траве, и Танюша боялась проснуться, прежде чем разглядит его сияющие голубым светом глазки.

Начались занятия в институте, учеба казалась интересной и совсем не трудной. Рядом с ней постигали азы искусства милые московские девочки и мальчики, вчерашние школьники, а у нее за плечами маячило художественное училище. Учебный процесс затягивал, не оставляя времени на всякие глупости, и она, изголодавшись по ученью, отдалась этому процессу безоглядно. Катю Татьяна вспоминала часто. Наверное, еще и поэтому училась она с таким остервенением, как будто бы за двоих. В середине месяца родители переслали ей письмо от Катиной мамы. Трясущимися руками Таня разорвала голубой конвертик, где было буквально несколько строк. Несчастная женщина сообщала, что Катя погибла во время грозы, укрывшись под одиноко стоявшим деревом, чтобы переждать ливень. Такая умная была доченька и вот не убереглась. Далее мать писала, что сестра ей рассказала, как вечером, в день похорон, приезжала какая-то девочка и спрашивала Катю, и что она сразу же догадалась, что это Таня, и сетовала, что та не зашла в дом. А потом она нашла Танины письма и решила написать ей о Кате. Весь вечер, обливаясь слезами, Танюша сочиняла длинный и трогательный ответ, полный душевных воспоминаний и соболезнований. Плюшевый зайка печально смотрел на нее из-за подушки. Были еще письма от подруг и от тети Ани. Та рассказывала о своем житье-бытье и смешно описывала проделки Зайца. Тетка слыла замечательной рассказчицей, и Танюша не могла удержаться от смеха, читая ее письмецо. Она порадовалась, что котенок остался в деревне, все-таки там ему вольготней, чем в городской квартире. И имечко это забавное к нему прилипло – Заяц.

В день первой стипендии Танины однокурсники напросились к ней в гости отметить, так сказать, первую получку. Понятное дело, где ж как не в общаге проводить такое мероприятие. Взяли немного сухого вина, фруктов, каких-то сладостей. Соседки по комнате нажарили картошки, появились грибочки и огурчики. Хорошая компания, легкое вино, добрая закуска – много ли человеку нужно для счастья! Потом пели под гитару и играли в фанты. Стемнело, но время еще детское, жалко расходиться. Тут кто-то из ребят предложил провести спиритический сеанс. Народ оживился, зашумел, стали готовиться.

Все нашлось: лист ватмана, блюдце, свеча. Начали. Для чистоты эксперимента решили вопросы вызываемым духам задавать не вслух, а про себя, мысленно, дублируя их в записках. Танюха никогда раньше на таких сеансах не присутствовала и поначалу не хотела принимать участие в этой затее, но ее уговорили. Блюдце носилось по начертанному алфавиту с дикой скоростью и скрежетом. Участники действа хором называли отмеченные блюдцем буквы, кто-то из барышень едва успевал записывать их в тетрадь. Получалось довольно складно. Настала очередь Танюши. Она отвернулась и быстро написала на бумажке: "Ну, как ты там, Катя?" Ничего умнее в голову не пришло. Ее всю трясло. Вызвала духа, задала вопрос. Блюдце полетело по кругу. Получился такой ответ: "я страдаю береги зайца".

Леонид Старцев

Похоронить ненависть

Алексей Петрович – интеллигентного вида, с легкой сединой мужчина гулял с маленьким внуком в скверике рядом с домом. Побродив по аллеям, они присели отдохнуть на свою любимую скамейку. Весна была уже в самом разгаре: деревья покрылись молодой листвой, припекало ласковое солнце, жизнерадостно чирикали воробьи, свежая малахитовая трава радовала глаз. Рядом копошился любимый внук Никитка.

"И о чем еще можно мечтать?", – удовлетворенно думал Алексей Петрович.

– Деда, смотри, что у меня есть.

Никитка держал в руках красное пластмассовое ведерко со своими походными игрушками: совочком и машинкой. Но на этот раз там был еще один предмет – маленькая черная жестяная баночка, очень похожая на те, в которых раньше, много лет назад, выпускали ваксу для обуви – гуталин. Алексей Петрович от неожиданности даже вздрогнул:

– Откуда это у тебя?

– Это я в твоем кабинете нашел под столом. Бабуля сказала, что эта коробочка тебе уже не нужна, и разрешила с ней поиграть. Деда, смотри, она катится как колесико.

Малыш поставил баночку на ребро и подтолкнул, она медленно и неуверенно покатилась по асфальту, сделала зигзаг и упала. Никитка засмеялся, поднял и подал ее деду.

– Деда, открой, а?

Алексей Петрович, как под гипнозом взял в руки баночку и, не без труда, открыл. Она была пустой. Ее донная часть и крышка изнутри были золотистого цвета, и как будто светились ровным желтоватым светом. Мужчина машинально закрыл баночку и положил на скамейку рядом с собой. Внук уже потерял к ней всякий интерес и зачарованно смотрел на жучка, неторопливо ползущего по тропинке…

Сорок лет назад

– Полина, а Леша дома?

– Да, дома конечно. А где ж ему еще быть в такую рань?

– А мой Сергей куда-то запропастился. И дома не ночевал, и ни слуху, ни духу. Может Леша что знает?

– Ну, ладно, сейчас спрошу.

– Леша, проснись, сынок. Ты не знаешь, где Сергей?

Но Леша уже проснулся и ничего не мог понять. Только что ему все это снилось. И как пришла соседка, и как спрашивала про Серегу, и сейчас, точно такие же слова, он слышит и наяву. Конечно же, он знал, где находится Сергей, он даже спросонья так и сказал матери:

– А Серега там, в баночке под ванной.

На что мать никак не отреагировала, подумала, наверное, что это он во сне всякую чепуху бормочет. И зря...

А начиналась эта, прямо скажем, странная история вполне безобидно.

Леха с Серегой и другими пацанами играли в дальнем углу двора в чику на деньги. Да какие там деньги, так мелочь, копейки, но для них это были очень даже приличные суммы. На пятьдесят-шестьдесят тех копеек можно было неплохо пообедать в ближайшем ресторане "Горняк", который днем работал как столовая, заказав и первое, и второе, и даже компот. Но самое главное, их по-взрослому обслуживала самая настоящая официантка. Конечно же, они не были такими уж голодными, но это бесспорно считалось шиком среди малолетней публики.

Серега в этот день проигрался до копейки, но азарт захватил его с головой, и он непременно хотел отыграться. Парнишка глубоко вздохнул и, тяжело сопя, полез в карман и вытащил на белый свет черную коробочку, очень напоминавшую баночку из-под гуталина. Было видно, что она ему чем-то дорога, но страсть оказалась сильнее.

– Вот, смотрите, классная бита, отдам за полтинник. Она не простая, а особенная, заграничная.

Ребята обступили Серегу кружком и стали критически рассматривать баночку, передавая ее друг другу.

– Ну и что же в ней особенного?

– А вот здесь на крышке по-иностранному написано, и еще она светится.

– Как это?

– Смотрите.

Он раскрыл баночку, она была пустая, желтоватая изнутри и на самом деле как будто светилась.

– Да это она на солнце блестит.

– А вот так?

Серега засунул открытую баночку за пазуху и предложил сомневающимся посмотреть на нее в щелку между пуговицами куртки. И каково же было удивление друзей: в темноте она действительно мерцала таинственным желтым светом. Но желающих покупать это чудо все равно не находилось.

– Ну ладно, отдам за сорок.

Но и это не вызвало особенного ажиотажа. Леша отсчитал несколько монеток и протянул их Сереге:

– Вот тебе тридцать копеек, по рукам?

– Ну ладно, черт с тобой, забирай.

Однако и эти деньги бедняга безбожно проиграл. Сегодня был явно не его день. Белобрысые вихры Сереги обиженно торчали в разные стороны, серые глаза потемнели, а на побледневшем лице как будто высыпали новые веснушки. Паренек не на шутку расстроился и, стиснув зубы, едва сдерживал слезы. Игра как-то постепенно выдохлась, и все стали расходиться по домам.

Сергей нагнал Лешу у самого подъезда и неожиданно заканючил:

– Леха, отдай мне баночку, а? Деньги я тебе потом верну. Она мне сейчас нужна позарез.

Тот даже опешил от такой наглости:

– Да, ты что, обалдел? И не подумаю.

Однако Серега не унимался и, наконец, полез с кулаками. Они подрались, но Леша отстоял свой трофей. Домой он пришел весь в кровоподтеках, в разорванной рубашке и все никак не мог успокоиться. "Вот дятел, друг называется, я бы и так отдал, какого черта драться полез?" – с ненавистью думал Леха, ворочаясь в постели.

Спал он очень беспокойно, продолжая во сне выяснять отношения с Серегой. Они вновь подрались, схватка была долгой и ожесточенной, с переменным успехом. Но Лехе как-то удалось изловчиться, схватить Серегу в охапку и засунуть в эту злосчастную баночку. А потом быстро закрыть крышкой. А что? Во сне и не такое бывает. Баночку с бывшим другом он спрятал дома под ванной. И вот, в этот самый момент, почти одновременно, и во сне и наяву, в дверь позвонила взволнованная мать Сереги. Оказывается, он со вчерашнего дня еще не появлялся дома. Леха тоже ничего не мог сказать ей о местонахождении сына. Как только соседка ушла, он сразу же бросился в ванную, достал баночку и открыл ее, но она, как и ожидалось, была совершенно пуста. В ту же минуту за окном послышались шум и крики. Леха выглянул в окно и увидел пропавшего Серегу, который с опущенной головой и в полной растерянности стоял у подъезда, покорно выслушивая материнскую ругань и получая оглушительные затрещины:

– Где ты был, мерзавец? Подлец! Мы тут с отцом уже весь район, всех друзей оббежали, больницы, морги обзвонили. Сейчас же отвечай матери, подонок, где был?

Но Сергей подавленно молчал. Похоже, ему самому было невдомек, что произошло.

Сначала Леха никак не связывал этот инцидент с баночкой, но потом еще несколько раз повторилась такая же ситуация. Стоило ему только с кем-нибудь разругаться в пух и прах, как заварушка продолжалась уже во сне и заканчивалась тем, что он запихивал обидчика в баночку. И тот наяву исчезал из жизни и появлялся лишь тогда, когда Леха открывал коварную посудину. "Да, чудеса, – думал Леха – А что будет, если потом вообще не открывать баночку?". Но он все же решил не испытывать судьбу. Интуиция подсказывала ему, что в этом случае может произойти что-то непоправимое.

Леша с детства тяготел к науке. Поэтому он попытался более внимательно изучить свойства чудесной баночки. Осмотрев ее со всех сторон, он обнаружил на крышке надпись, нанесенную красивым готическим шрифтом желтого цвета с красной окантовкой. На черном фоне все это смотрелось очень солидно и убедительно. Надпись была на немецком языке и состояла всего из двух слов "Achtung! Etwas!". Это означало, как он узнал позже: "Внимание! Нечто!".

Леха попытался выяснить у Сереги, где он раздобыл баночку. Тот всячески уклонялся от прямого ответа, то говорил, что нашел ее где-то на пустыре, то, что это, якобы, чей-то подарок. В конце концов, Леха пришел к выводу, что Серега элементарно стащил эту баночку у какого-нибудь местного немца. Тут надо сказать, что все эти события происходили в одном из горняцких городков Южного Урала. После войны в этих краях находились на перевоспитании в трудовых лагерях тысячи немецких военнопленных. Затем их освободили, но не все поспешили возвращаться на родину. Многие из них остались в местных поселках и городках, отстроили дома, женились на аборигенках, а некоторые даже выписали себе жен из Фатерлянда, нарожали детей. В классе, например, у Лехи почти половина учеников были фрицами, всякими Балингерами, Веберами, Штелле и тому подобными Кохами. Существовали даже целые немецкие улицы, состоящие из выстроенных как по линейке, красивых и добротных домов, поражающих коренное население чистотой и ухоженностью. Действительно, немцы, они и в Африке – немцы. Так что всякие фрицевские штучки в городке были не редкостью. Вот, по-видимому, из одного такого дома Серега и умыкнул баночку.

Леша задался целью определить, сколько же времени можно, условно говоря, держать человека в баночке, и чтобы он после этого остался живым и невредимым. Но, как настоящий исследователь, решил свои опыты вначале проводить на животных. Первым таким животным стал его родной кот Феникс. Это было черное как смоль, роскошное и очень независимое животное с темно-зелеными проницательными глазами. Кстати, как только в доме появилась загадочная баночка, кот сразу же показал к ней откровенно негативное отношение. Если раньше ванная комната была его любимым местом обитания, что не мудрено, летом здесь было прохладно, а зимой – тепло, то теперь, Феникс уже и носа туда не показывал, обходя ее стороной. А если Леха приносил вещицу в комнату, кот старался немедленно улизнуть на улицу или забиться подальше в угол, из которого угрожающе шипел и негодующе сверкал своими изумрудными глазами.

Неожиданно опыты застопорились на самом старте. Во-первых, кот никак не хотел появляться в Лехином сне, а, во-вторых, когда однажды Феникс все же приснился экспериментатору, то совсем не желал лезть в баночку. И как бы она не увеличивалась в размерах, кот всякий раз оказывался больше ее. Чудеса, да и только. На этом Леха решил отложить эксперименты до лучших времен, а пока убрать баночку от греха куда-нибудь подальше.

Но "с глаз долой из сердца вон" не получалось. Мысли о загадочной вещице не оставляли мальчика в покое. Проанализировав все свои наблюдения, Леша пришел к выводу, что феномен исчезновения проявляется только в случае острого конфликта хозяина баночки с кем-либо и возникновения к этому объекту необыкновенной, просто лютой ненависти. При этом срок нахождения обидчика в баночке не должен был по его прикидкам превышать двенадцати часов, иначе судьба жертвы могла стать весьма незавидной. Кстати, на всех неприятелей Лехи их пребывание в баночке производило неизгладимое впечатление, разительно менялось поведение и, как правило, в лучшую сторону, они вдруг становились удивительно тихими, задумчивыми и, на редкость, немногословными...

Двадцать пять лет назад

С Леночкой Алексей познакомился еще в медицинском институте. Ему с первого взгляда понравилась эта стройная, белокурая, с пронзительно голубыми глазами, смешливая девушка из параллельной группы. И к выпускным экзаменам они были уже неразлучными. Все знакомые, как сговорившись, считали их созданными друг для друга. Леночка просто надышаться не могла на своего избранника, да и Алексей не представлял дальнейшей жизни без своей Елены Прекрасной.

После института ему удалось устроиться младшим научным сотрудником в один из НИИ в областном центре, а Лена поступила в ординатуру на кафедру детских болезней в alma mater. Молодые люди уже начали поговаривать о свадьбе, как неожиданно Алексея призвали на год в армию и, в звании лейтенанта медслужбы, отправили в действующие войска в Афганистан.

Палаточный лагерь их медчасти был разбит в чистом поле под Гератом. Стояла зима, январь-месяц. Днем, почти по летнему, грело солнце, а по ночам было так холодно, что волосы намертво примерзали к брезенту палаток. Окрестности лагеря поразили Алексея своим неожиданным великолепием. Да, это надо было видеть: ровная как биллиардный стол долина, обрамленная со всех сторон зубцами синеватых, словно нарисованных гор и затейливо вьющаяся серпантином и исчезающая в горах дорога с растущими вдоль нее стройными, голубовато-зелеными гималайскими кедрами. И весь этот райский оазис был до краев наполнен поразительно чистым и хрустально звонким воздухом, а сверху накрыт, как опрокинутым бокалом, высоким-высоким бирюзовым небом.

И ни что, вроде бы, не напоминало о происходящей вокруг кровавой бойне. Но по ночам все кардинально менялось: по дороге бесконечной лентой шли колонны танков, БТР-ов, машин с войсками и военными грузами. Их включенные фары создавали впечатление текущей огненной реки, что фантастически гармонировало с блестящими крупными звездами, совсем другими, не такими как на Родине. То там, то здесь абсолютно черное небо в пространстве между этой огненной рекой и яркими звездами в разных направлениях перечеркивали пунктиры трассирующих пуль и снарядов. Они неустанно, по только им ведомым адресам, разносили смерть. Иногда слышались взрывы и перестрелка, это отряды душманов нападали на советские колонны. А по утрам по обочинам дорог можно было наблюдать сгоревшие машины с разбросанными взрывами ящиками и мешками, а иногда и темными следами крови на пожухлой траве. Однажды Алексей увидел, как вокруг вот такой сгоревшей машины лежали сотни апельсинов. Это было грандиозно жуткое и одновременно глубоко символичное зрелище: обугленный скелет грузовика, обгоревшие ящики, покрытая пеплом земля и – ярко-оранжевые апельсины, как живые. Солнечные зайчики, как мазки надежды на бесконечно черном полотне войны и смерти... Воистину, апофеоз безумия и иррациональности человеческого мира.…

Днем Алексей в палаточном лазарете принимал раненых и больных солдат из ближайших воинских частей, а также занемогших аборигенов из соседних кишлаков. Когда выдавалась свободная минутка, они играли в футбол с афганцами, а после игры дружелюбно общались с ними, угощали их сигаретами, а те в ответ – тогда диковинной в Союзе жевательной резинкой. И казались все эти афганцы такими мирными-премирными. Правда ночью, если по неосторожности оказаться одному в пустынном месте, то можно было без затей получить коварный удар ножом в спину и свалиться в кювет этаким всадником без головы, как, собственно, и без коня. За голову советского офицера, как говорили афганцы, шурави, в комплекте с оторванными офицерскими погонами, душманы давали вполне приличные деньги. На них мирный селянин мог купить корову, да еще и три-четыре вязанки дров в придачу. Ничего личного, чистый бизнес. Но, удивительное дело, Алексей совсем не чувствовал ненависти к афганцам. Это же он к ним пришел незваным гостем, наводить какой-то никому неведомый порядок, как говорится, со своим уставом, да в чужой монастырь…

Дни летели за днями и только мысли о Лене поддерживали боевой дух Алексея, давали надежду, что все непременно закончится благополучно. Да и как могло быть иначе, когда их связывала неземная любовь. Сначала письма от Лены приходили, чуть ли не каждый день, потом все реже и реже, пока и не иссякли совсем. Тут еще их лагерь попал под минометный обстрел душманов, Алексей получил легкое ранение и был госпитализирован, а их часть срочно перебросили под Кабул. Вот с этими-то сложными обстоятельствами он и связывал отсутствие Ленкиных писем.

Рано или поздно кончается все, и не только хорошее, а к счастью, и плохое тоже. Вот и для Алексея закончился срок службы, и он, как на крыльях, полетел к своей любимой. Специально не сообщил о своем возвращении, хотел сделать сюрприз. Но сюрприз, да еще какой, получил он сам. Оказывается, Лена, уже три месяца как вышла замуж за своего бывшего одноклассника, свою первую любовь. Узнав об этом, Алексей сначала даже не поверил в эту, как ему казалось, полную чушь. Потом впал в глубокое отчаянье, и если бы у него в тот момент под рукой оказался пистолет, пустил бы, не задумываясь, себе пулю в лоб.

Их рандеву состоялось в этом самом скверике через неделю после его возвращения. Нет, совсем не так представлял он долгими холодными афганскими ночами эту встречу. Лена казалась абсолютно спокойной, даже какой-то равнодушной, но ее полные, чувственные губы, накрашенные его любимой перламутровой помадой, предательски мелко дрожали. Алексей смотрел и не мог наглядеться на нее. Она стала еще красивее, женственнее, но это была, определенно, не его Ленка, а какая-то совсем другая, холодная, чужая и злая женщина.

– Лена, скажи, как ты могла так поступить со мной?

– А что мне оставалось делать? Ты был на войне, мог и не вернуться. А время-то уходит... Тут мне предложение сделали. Как говорится, лучше синица в руке... А мой муж вполне достойный человек, комсомольский деятель, между прочим, далеко пойдет…

– Но ты же меня любила?

– Любила, любила, да и разлюбила.

– Да ты знаешь, через что я прошел? Я выжил только благодаря нашей любви. И ты, вот так, на все наплевала?

– Слушай, Алексей, между нами все кончено и у меня нет больше времени с тобой разговаривать. Извини и прощай...

И она ушла, не оборачиваясь. Алексей впал в ступор, из всех чувств осталось только одно – неизбывное, всепоглощающее чувство ненависти. Он не помнил, сколько часов неподвижно просидел на скамейке в скверике, как в рюмочной выпил стакан водки, как добрел до дома, как лег спать. Во сне разговор с Леной продолжился. Ну, не совсем и разговор – говорил только он, а она смотрела на него и издевательски смеялась прямо в лицо. Он ударил ее по щеке, но она продолжала истерично смеяться. Алексей стал ожесточенно хлестать ее по щекам, но смех не прекращался. В сердцах он схватил ее за плечи, судорожно затряс, потом оттолкнул от себя, она упала, и каким-то непонятным образом вдруг очутилась в той самой коробочке. Ему осталось лишь закрыть ее, что он с готовностью и сделал. Смех Лены сразу смолк, и как потом оказалось, уже навсегда.