Текст книги "Охота на одиночку (СИ)"

Автор книги: Сергей Бондарчик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

– Ты что, в город идешь? – спросил он. И повторил погромче – В город?

Мужчина кивнул.

– Ты иди потихоньку. Но лучше сядь и посиди на травке, у обочины, а то с твоей походкой запросто попадешь под машину – для полного счастья… Мы смотаемся в отделение, выгрузим нашего клиента и вернемся. Понял? Вернемся и заберем тебя.

Окровавленный мужчина молча смотрел на него. Видимо, слова сержанта не пробились в его сознание.

– Не понял, да? – Грищенко подошел вплотную и сказал, раздельно выговаривая слова: – Мы вернемся и заберем тебя. Ты только не уходи с дороги, ладно?

Мужчина попытался что-то выговорить, его лицо-маска на мгновение обрело осмысленное выражение. Но сержант остановил его рукой:

– Потом все расскажешь, потом. Ты погоди, парень, потерпи, мы быстро!

Зосимов непонимающим взглядом проводил уходящую милицейскую машину. А когда затих рокочущий гул мотора, неловко опустился на пыльную обочину. Дурнота подступила к горлу. В голове зашумело… Оглушительный шорох – словно лопались пузырьки вспенившейся крови.

Зосимов потерял сознание.

6

Антон Егорович Зеленин, инвалид войны, на потрепанном своем «запорожце» с ручным управлением трясся по проселочной дороге. Он свернул с шоссе на 34-м километре, чтобы срезать петлю и таким образом сэкономить немного бензина. Антон Егорович всегда пользовался этим нехитрым трюком; съездишь в садоводство и обратно, глядишь, пару литров сэкономил. Известно, какая пенсия у инвалида.

За деревней дорога стала забирать влево, приподнятая насыпью над болотистой низиной. Тут и асфальт был получше, и трясло не совсем уж нещадно. Еще пару километров по этому проселочному безобразию, а дальше – ухоженная бетонка, до самого города катись с комфортом.

На обочине сидел человек. Сидел и покачивался. То ли встать хотел, да сил не хватало, то ли… Кто знает, какая такая причина вынуждает человека сидеть ночью в пыли у дороги, покачиваясь при этом. Видимо, есть у него на то веские причины.

Эге, да он весь в крови!.. Зеленин остановил машину, немного замешкался на выходе со своим неуклюжим, громоздким протезом.

– Чего сидишь-то? – спросил он, ворчливостью маскируя сочувствие. – Вон, извозился с ног до головы… Помощь требуется?

Зосимов отсутствующе посмотрел на инвалида.

– Пьяный, нет?

Зосимов подумал и отрицательно качнул головой.

– Кто ж тебя так, бедолагу?

В ответ – невнятное мычание, скомканные слова. В нем мерцало сознание, но вязкий, неповоротливый мозг не в состоянии был родить мысль. Мучительно ощущая свое бессилие, Зосимов заплакал. Стена, толстая прозрачная стена; не разбить ее, не продолбить дыру, не пробиться в мир понимания и ясности.

– Плохи твои дела, парень, – сокрушенно сказал Антон Егорович. – Ума не приложу, что с тобой делать.

Зосимов беззвучно плакал. Извилистые бороздки слез, проторенные сквозь пыль и кровь, делали лицо его еще страшнее. Человек неискушенный, убаюканный привычной суетностью городской жизни, содрогнулся бы от ужаса и растерянности, но Зеленину довелось повидать и не такое. Отвык он содрогаться при виде слез и крови. Не до ахов и охов, действовать надо.

– Нечего тут рассиживаться! – решительно сказал он. – Давай, поехали. Отвезу тебя в больницу, есть у меня одна на примете.

Зосимов понял, – закивал и попытался встать. Но застонал и лег на бок. Зеленин подхватил его и стал приподнимать.

Стон. Мучительный стон человека, у которого переломаны кости. И тогда Антон Егорович окончательно понял: человека надо спасать, спасать немедленно, иначе не жить ему на белом свете. Конечно, больно. Ну что же, хочешь жить – терпи. Можешь стонать, кричать от боли, ругаться матерно – твоя воля. Только держись, парень, в этом твоя единственная надежда.

Боль разбудила и обострила сознание. Усаженный на переднее сиденье Зосимов попытался рассказать о своей беде.

– … еал оод… их ое ыа… они аафе ии… шое ии миа…

– Двое тебя били? – догадался инвалид. – Понятное дело… Тебе еще повезло. Бывает, и целая свора накидывается, дубасят до потери пульса. Звереют люди, разум теряют. Что для них человеческая жизнь? Мелкая помеха. Ну так затопчи ее на пути к светлому будущему, просто так, походя… Как тебя звать?

– … осимо… – сказал Зосимов.

Антон Егорович кивнул: Максимов так Максимов.

– А я Зеленин, – представился он, выруливая на асфальт. – Если хочешь знать подробности – инвалид Великой Отечественной. По нынешнему, словно по-собачьи – ВОВ. Дошел до Германии, заработал два ордена Славы. Поспорил с ребятами, что закончу войну полным кавалером, но проиграл. На Зееловских высотах нарвался на мину, она меня и нафаршировала осколками, хоть на металлолом сдавай. После трех операций списали вчистую, а тут и война закончилась. Нынче держава в беде не оставляет: раз в три года протезы дарит по полтонны весом каждый, да вот «запорожца» получил в честь победного юбилея. Так что жить можно, Максимов.

Зосимов пробормотал что-то неразборчивое. Антон Егорович вслушиваться не стал, только кивнул для вежливости. Он мысленно переживал роковую ситуацию на Зееловских высотах, которая помешала ему в составе разведроты выйти к окрестностям Берлина и, может быть, проявить молодецкую лихость при штурме столицы, которую наверняка бы оценили первой, золотой степенью Славы.

– Мясорубка была – не дай Бог! Сам понимаешь, на высоты немцы сделали последнюю ставку. А нам команда: захватить переднюю линию траншей. Ну, как водится, артиллерия обработала их линию защиты на нашем фланге, рванули вперед штрафники, а мы за ними. Короче, захватили мы переднюю линию. Немцев там уже не осталось: кого артиллерия положила, кто во вторую отошел. Из штрафников уцелели только самые везучие, остальные полегли на минном поле перед траншеями, земля им пухом… Тут новая команда: развивать успех, взять вторую линию! Ну мы и поднялись… Гляди, Максимов, мы уже на шоссе. Через полчаса доставлю тебя в травмопункт, и попадешь ты в наш медицинский сервис. Отлежишься, подлечиться… Ничего. На высотах тех трижды проклятых было потруднее. Помню, дружок мой фронтовой, Саня Папчинский, бежал справа и вдруг вскинулся, будто наткнулся на что-то, и упал плашмя. Я – к нему. Перевернул на спину. А у него на гимнастерке, чуть пониже груди, расплывается кровавое пятно – нарвался на крупнокалиберный. Где тут сестра, где санитар? Оттащить бы его в ближайшую воронку, чтоб от мины да от пули сберечь – хватит уж, получил мужик свою свинцовую пайку сполна. Но нельзя остановиться, приказ: вперед! До сих пор не знаю, как судьба обошлась с моим дружком. Помер ли на месте, попал ли в лазарете к толковому хирургу… Не знаю. Куда только запросы ни посылал – все без толку.

– … вое фане… – заговорил Зосимов, отчаянно пытаясь привлечь внимание инвалида, но из разбитого рта вылетали усеченные, искореженные обрывки слов: – Они аняи… вое… они осии… они антиты…

Зосимов чувствовал, что гаснет сознание, заволакивается серым шуршащим туманом. И ничего тут не поделаешь. Не может он выразить мысль, а его не могут понять.

– Должен тебе сказать, – продолжал Зеленин, – медицина у нас, мягко говоря, хреновая. Не знаю, чего им не хватает, нашим айболитам. То ли платят им слишком мало – а платят и в самом деле гроши по сравнению с развитыми странами, – то ли обучены плохо, просто ни к черту. В свое время каждый давал клятву Гиппократа, а как дело дошло до живых пока еще людей, куда и подевались их красивые обязательства. Заранее настроение портится, когда приспеет идти в поликлинику. Ты для них не человек, нуждающийся в помощи, а настырный тип, полуидиот-полусимулянт. В принципе, они должны тебя уж если не любить, то хотя бы жалеть, а глянешь в глаза – там скука и тихая ненависть. Черт с ней, с клятвой, но почему эти ребята в белых халатах не хотят быть классными профессионалами? Ну, работаешь ты терапевтом или, скажем, урологом. Это же твоя профессия, и выбирал ты ее добровольно, не под дулом пистолета… В чем дело? Почему ты не хочешь стать мастером и самого себя уважать за мастерство? Вот я – столяр, познал дерево до самой сути. Я умею то, чего многие не умеют. И мне приятно, когда обо мне говорят: Зеленин – мастер, уж если он не сделает, значит, этого сделать просто невозможно. А как же? Тут все спорят: в чем, так сказать, смысл жизни? Меня бы спросили… Я бы ответил: да не спорьте вы попусту, делайте свое дело так, чтобы люди в восхищении развели руками – мастер! Ты, мастер, сделал красивую вещь, тебе приятно и на душе покой. А, когда халтуришь по-черному? Когда нету способностей или неохота тратиться, мол, и так сойдет? Какой уж тут душевный покой – суета одна. Вот я и удивляюсь, почему у нас мало мастеров? В медицине особенно. Появится кто-то способный и добросовестный – шум на всю страну. Хоть ты Героя вешай ему на грудь за то, что человек по-настоящему освоил свою профессию. Смешно это. Смешно и грустно…

Ровная бетонка шоссе убаюкивала. Знай, держи восемьдесят на спидометре, отмечай про себя убывающие цифры на километровых столбиках. Нет проблем с обгонами на встречной полосе, да и самому никого не надо обгонять – пусто впереди. Только бы не задремать ненароком под ровный гул мотора, не поддаться монотонности движения.

Через три километра справа промелькнет бетонная стела с названием города, за ней модерновый скворечник поста ГАИ. А пока можно поговорить с человеком по фамилии Максимов.

Слышит он или нет? Глаза открыты, взгляд неподвижный. Молчит. Ну и хорошо, пусть помолчит.

– В шестидесятых довелось мне побывать за кордонам. Очень хотелось на мир поглядеть. Устроился на научное судно, по столярной своей части. Конечно, не только по столярной: я и на токарном станке мог работать, и слесарить, и в ремонте всяких хитрых механизмов знал толк. Биография позволяла, на здоровье тоже не жаловался. Это потом отняли мне ногу, когда сдвинулся фронтовой осколочек и понаделал поганых дел… Так вот, возвращались мы в родные места после пяти месяцев плавания. Прошли Бискай, гремящие сороковые. И тут дикая боль возникла у меня в коренном зубе. Я-то мужик выдержанный, не слабак, но стерпеть такое не было никакой возможности. Поверишь: сознание терял! Капитан по каким-то делам зашел в порт Фалмут – это на юге Англии. Ну, меня, как представителя рабочего класса, решили подлечить у тамошнего стоматолога, потратить немного валюты. Кому ни рассказывал этот случай, вежливо кивали, но видел – не верили. Представляешь, заводят меня в дом этого дантиста – двухэтажным такой домик, по ихнему вилла, – сажают в мягкое кресло; выходит хозяин, пожилой дядъка с добрыми глазами, говорит: прошу в кабинет. Меня привел первый помощник капитана, большой спец по английскому языку, он и объяснялся… Да… Зашел я в кабинет, содрогаясь в душе, а там нет никаких жутких вещей, вроде стеклянного шкафчика, набитого никелированными инструментами, плевательницы с окровавленными ватными тампонами, а главное, не видать этого страшилища – бормашины. Вместо нее какой-то хитрый агрегат, я такого раньше не видел. Тихая музыка, приятная обстановка. У меня даже зуб перестал болеть, честное слово. Хозяин стал рассказывать что-то веселое, может, английский анекдот, – первый помощник не переводил, знай себе посмеивался. Как бы между делом врач поднес к моему лицу какую-то резиновую штуковину с раструбом. Я вдохнул пару раз и отрубился. А когда пришел в себя, увидел веселого хозяина; он похлопал меня по плечу и показал – вставай. Боли не было, а зуб остался на месте, только прощупывалась языком необычная шершавость. Позже узнал – пломба. До сих пор она у меня, надежда моя и опора в жевательном деле. Не знаю, сколько валюты пришлось выложить за нее, но работа была классная. Вот скажи мне, какой нормальный русский человек по доброй воле пойдет к зубному врачу? Да никогда! Пока не припечет по-настоящему, когда впору на стенку лезть… А к тому англичанину я бы пошел не задумываясь. Потому что мастер. Понял? До сих пор помню эту тихую музыку и веселое лицо врача. Почему у нас в поликлиниках так не могут? Или не хотят?..

Справа потянулся высокий бетонный забор, за которым просматривалось современное скучное здание из стекла и бетона. Зеленин свернул в тупичок. Он подкатил к подъезду, над которым бледно светилась надпись «Травматологическое отделение».

7

Слева промелькнул километровый столбик.

– До города – шестнадцать, – сказал хлипкий.

– Вижу, – сказал верзила. – Что там в бумажнике? Все документы на месте?

– Сейчас гляну… Червонец с мелочью, какая-то визитная карточка покупателя с фотографией. Не пойму, на кой она хрен?.. Ну, бумажки разные, записная книжка…

– А где права? – забеспокоился верзила.

Хлипкий потряс вывернутым бумажником над коленями.

– Нету, – сказал он.

Верзила сбросил скорость и остановился на обочине.

– То есть как это нету?

– Да нету, говорят тебе!..

– Как же ты его шмонал, сучий потрох? Нам права, права его нужны, а не говёный червонец с мелочью! А ну как остановят сейчас гаишники, что мы им покажем? Твою задницу с наколкой?

– Сам удивляюсь, – виновато произнес хлипкий, – но нету.

– Нету, нету… Кретина кусок!.. Был ты на зоне придурком, таким и остался.

– Да я что – бумажник вынул, думал, там все документы…

– Надеялся, подмогой мне будешь, а ты в мыслители подался. Он, видите ли, думал… А ну глянь в «бардачок»!

Хлипкий, чувствуя свою оплошность, прямо-таки кинулся выполнять приказание шефа – перегнулся через переднее сиденье и откинул крышку «бардачка», где водители обычно хранят всякую мелочь, вроде магнитофонных кассет, перчаток или пачки-другой сигарет.

– Полпачки «Космоса», – убитым голосом доложил хлипкий. – Может, у него их и не было вовсе, прав-то…

– У него они были… вовсе. Только надо было шмонать по-человечески. Мужик служебную «Волгу» водит, осознай ты это своей единственной кривой извилиной!

– Когда ж мне было его шмонать с ног до головы? Вытащил, что попалось – и за борт… Придется рискнуть. Рисковать нам не привыкать – все время рискуем. Глядишь, и пронесет.

– Ладно, делать нечего, – сказал верзила, остывая. – Рискнуть, конечно, можно. Время позднее, то да се… Но сгореть по дурочке тоже не хотелось бы. Менты уже получили ориентировку, они в курсе, что сбежали два зэка из зоны. Наверняка нас ищут. Может, их ржавая машинка еще не раскрутилась и есть шанс проскользнуть. Тем более что беглые зэки в белых «Волгах» не раскатывают, такое самому премудрому менту в башку не придет… Но представь себе, останавливают нас на посту ГАИ, у въезда в город. Просто так, со скуки, от не хрен делать… Мы правил не нарушали, за нами дорожных грехов нет – покажи права и поезжай дальше. В крайнем случае сунул полтинник – и нет проблем. Но теперь такой фокус не пройдет. Надо будет жать на газ и смываться. А куда смоешься? Гаишники спят-спят, но если проснутся – полный завал. Это тебе не в кино. Нельзя нам рисковать совсем уж по-дурацки, переть напролом. Если так, то лучше обогнуть посты на своих двоих.

– Сам сказал: время – деньги, – заметил хлипкий.

– Я сказал: время дороже денег. Не выход это – пешочком. А выход у нас один…

– Ну?..

– Вернуться на то самое место, разыскать водилу и вынуть у него права. Да и труп замаскировать получше, чтобы до утра не засекли. Травкой забросать, мало ли…

Серый занервничал, очень уж не хотелось ему возвращаться. Водитель на обочине, лежит на виду, в луже крови. Любой проезжающий мог его обнаружить. Завернул в деревню, позвонил куда следует…

– Вернемся, – сказал он тонким напряженным голосом, – а там и «скорая», и милиция… Вляпаемся ни за хрен собачий!

– Заткнись! Надо было дело делать как следует. Завибрировал… Увидим заварушку на дороге – проедем мимо. Заодно узнаем, что в город нам никак нельзя на этой тачке. Поедем в обход.

– Я сам видел, как он летел на столбик. Его там размазало на скорости. Ты что думаешь, кроме нас там никто не проезжал?

– Проезжают многие, но не каждый остановится, – отрезал верзила. – Нынче не любят вникать в такие подробности. Кому нужны лишние хлопоты? Не видел – и все. Держи хвост пистолетом и не возникай без надобности.

Верзила решительно развернулся и погнал машину к двадцатому километру, где был поворот на проселочную дорогу.

Что за игра с дохлой картой? Играть, так с козырями. А главный козырь лежал в шести километрах отсюда, на пыльной обочине.

8

Вспоминая о недавних причудах деревенского бандита Петьки Темникова, сержант Грищенко не мог удержаться от своего любимого ругательства.

– За-ра-за!.. – с бессильной яростью пробормотал он, припомнив подлое заявление Петьки дежурному отделения. Хватило же совести у мерзавца заявить, что никакого ружья он в руках не держал, что двустволку нашли в баньке, где она тихонько лежала в ожидании законного начала осенней охоты; что при задержании наряд вел себя ужасно грубо, унижая его человеческое достоинство побоями и словесными оскорблениями. Это он-то, культурный человек, оскорблял! Это Вася, добрейшая душа, избивал задержанного! Ох, поганец… Да чтобы почувствовать унижение, надо иметь хотя бы чуть-чуть достоинства. А откуда оно у агрессивного алкаша Петьки? Ну выдали ему парочку слов не для печати, ну дали пинка под зад, помогая залезть в «бункер»… Другой поклонился бы в ноги, сказал спасибо, что вразумили, дурака, а этот – в бутылку. А уж Митя Ермаков, дежурный, тоже хорош: вот вам лист бумаги, гражданин Темников, садитесь и пишите, разберемся… У нас ведь нынче курс на правовое государство, не просто так задерживаем… А надо бы взять его за шиворот да в «обезьянник». Проспись, зараза, а утром рассказывай следователю свои дурацкие сказки.

Ну, времена!.. Уже в открытую лезут на тебя с двумя стволами, а ты должен провести воспитательную беседу, потом выстрелить в воздух для предупреждения, и уж когда схлопочешь пулю, стреляй, да постарайся попасть в ноги, чтобы не дай Бог не очень навредить бандиту.

– Как ты думаешь, Семеныч, далеко он мог уйти за сорок минут? Шел вроде в сторону города…

– Ты видел, как он шел? Нога за ногу. Да и вряд ли сил у него хватило идти – присел на обочину, нас ожидаючи.

– Допустим, проковылял метров двести – триста, – размышлял водитель. – Значит, в любом случае с виража он уйти не успел.

– Ясное дело, не успел, – отозвался сержант, продолжая размышлять о подлости человеческой натуры.

«Уазик» свернул на проселок. Кончился комфорт, пошла тряска, не располагающая к философским мыслям.

– А вдруг какой сердобольный уже подобрал нашего калеченого мужичка? – сказал Вася, ловко объезжая выбоины в асфальте. – Я бы, например, подобрал. Жалко же человека.

– Тебе жалко, другим – не очень. Сейчас люди не больно жалостливы. Каждый в собственное зеркальце глядится. Раньше – да, и в голову не пришло бы проехать мимо бедолаги. Была еще способность ставить себя на место того, кому плохо. Сейчас проедут – и ничего не шевельнется в душе. Все злые друг на дружку, разве что в глотки не вцепляются… Так что, Вася, твоя версия не от жизни. Девчонку с красивой мордашкой взяли бы, а такого…

– Ну да, если уж мы не взяли, – пробормотал Вася.

– Ладно тебе. Не взяли… А то ты не понимаешь, почему мы не взяли.

– Понимаю. Чтоб хлопот поменьше…

Грищенко почувствовал некий укор в словах водителя. Все-таки он, сержант, старший в экипаже, ему принимать решение. Так решить или этак – по обстановке. Он решил оставить человека на шоссе.

Конечно, надо было пересесть в «бункер» к Петьке, а мужика посадить в кабину. Привезти в отделение, вызвать «скорую»… Так-то оно так, но Петька-паразит к тому времени освободил руки и куражился в открытую. В общем, дал слабинку, не захотел осложнять ситуацию. Как сказал Вася, чтоб хлопот поменьше.

А то я не понимаю… Потому и возвращаюсь на проселок. Мог бы сдать дежурство другому наряду – ребята давно уже заступили. Хотя нет, не мог. Как переложить на других свою промашку? Тебя элементарно спросят, почему не подобрал мужика? Лопотать всякую дурь насчет развязанного Петьки? Не поймут ребята.

– Знаешь, – сказал он, вспоминая, – не показался мне тот мужик выпившим. Когда я нагнулся к нему что-то спросить, сивухой в нос не шибануло. С виду – типичный алкаш после пьянки с мордобоем. А запаха перегара не было. Такого же не бывает, чтобы врезал от души – и никакого «факела».

– Это ему врезали, – сказал Вася. – Кто-то здорово постарался.

– Похоже. Ну ничего, найдем. Куда он денется?

Дорога стала изгибаться вправо, отделяясь насыпью от болотистой низины. Начался вираж – тот самый.

9

Лариса Ивановна Батурина, старшая медсестра, пребывала в отвратительном настроении. Не далее как полчаса назад, звоня подруге – без всякого повода, просто чтобы скрасить скуку ночного дежурства, – она неожиданно выяснила для себя пикантнейшую деталь. Известно, бабы – бабы и есть: что бы ни держали за душой, какая бы тайна их ни коснулась, обязательно проговорятся! Подруга долго и восторженно пела о своем путешествии на остров Валаам, а потом в Кижи; и как на погоду повезло, и какими шикарными закатами она любовалась с верхней палубы, и с какой жеребячьей радостью ржал народ в видеобаре, когда показывали французскую эротическую комедию. И пела, и пела… Да так распелась, что возьми и ляпни: «В дискотеке за ламбаду мы с Костей получили первый приз, представляешь?»

Лариса тотчас поймала ее на слове: «Ты сказала, с Костей?» Подруга смутилась, помолчала секундочку, напрягая хилый мозжечок, а потом суетливо залопотала о каком-то спортсмене по имени Костя, с которым она познакомилась в баре. «Мы как раз к первому шлюзу на Свири подходили», – уточнила подруга для пущего правдоподобия. «Это вы определили, сидя в баре?» – ехидно поинтересовалась Лариса. Подруга поняла, что с ее скудной фантазией вряд ли удасться сочинить убедительную версию, и демонстративно обиделась. И совсем уж разделась до самого бельишка, сказав: «Ты думаешь, кроме твоего Кости на свете нет никаких других Костей?..»

Теперь ясненько, в какую такую служебную командировку смотался ее единственный и неповторимый. Как раз на три дня – на тот срок, что и подружка. Трогательное совпадение…

Ну, женишок! Ну, чемпион по ламбаде!.. Вроде солидный человек, без пяти минут кандидат, с такими основательными взглядами на жизнь, что скулы сворачивает, когда его слушаешь, а туда же – в альфонсы. И куда? Куда-а?.. К девице, у которой кроме смазливой мордахи ровным счетом ни черта нет, а в черепушке аж звон стоит от пустоты. Пойми их, солидных, без пяти минут кандидатов… Может, и бегут они на этот звон зазывный от избытка собственного ума? Может, это их возбуждает, как контрастный душ?..

Позвонить бы ему – прямо сейчас. Только вряд ли он трубку возьмет. Первой всегда поспевает мамаша. Блюдет своего единственного, солидного. Та еще зануда: как начнет трендеть о правилах хорошего тона, взвоешь. «После десяти часов вечера беспокоить порядочных людей не-при-лич-но, милочка»… Ничего, перетопчется. Я все-таки позвоню. Поговорим и о порядочности, и о приличиях. Тоже мне, Казанова задрипанный… Мне двадцать шесть, самое время позаботиться о надежности своих тылов.

Никита Петрович Тюрин, дежурный врач травмопункта, едва вступивший в «роковые сороковые», тоже был в подмоченном настроении. Но в отличие от этой «сексуально озабоченной мымры» Батуриной по более глубоким причинам.

Ох, как царапнули его самолюбие!.. И не то чтобы специально – скорее, походя, вовсе о том не задумываясь. Такие царапины долго не заживают, все ноют и ноют, выводя из равновесия, и даже когда затянутся корочкой забвения, нет-нет да и напомнят о себе саднящим ощущением былой обиды.

Шел он сегодня на дежурство – всего-то квартал от трамвайной остановки. Время не поджимало, шел не торопясь. Неожиданно рядом притормозил шикарный желтый «опель». За рулем бывший однокашник Пашка Пахомов, известный в институте бабник и проныра. «Садись, Никита, подвезу», – говорит. «Да мне тут рядом», – растерявшись, пробормотал Тюрин. «Садись, тебе говорят!» – начальственным баском прикрикнул Пахомов. Сел. Подъехали к поликлинике. Пашка выключил зажигание и спросил: «Интересно, что ты забыл в этой богадельне?» – «Я тут работаю, – ответил Тюрин. – Дежурным врачом в травматологии». – «Как это – дежурным врачом? Ты же гинеколог, в престижную клинику устроился, насколько я помню». – «Было дело. Но… Сложились обстоятельства, пришлось уйти». – «Что, погорел на какой-нибудь дамочке из высшего света? Напортачил?» – «Да нет, сам ушел. Даже со скандалом – не отпускали».

Ему не хотелось углубляться в подробности, поскольку достойны они были сожаления, но отнюдь не сочувствия, тем более сострадания. История, в сущности, дурацкая. В городе как раз начали создаваться медицинские кооперативы, его и соблазнили радужными перспективами. Свободное, щадящее расписание, новейшая японская аппаратура, заработок от 800 «зеленых» и выше. В ближайшем будущем – совместное со шведами предприятие, поездки за рубеж с солидной валютой в кармане. Председатель кооператива, хмырь болотный, нарисовал такую соблазнительную картинку, что Тюрин невольно содрогнулся от жалкой убогости нынешнего своего положения в клинике. Так ощущает себя жилец обшарпанной коммунальной квартиры на выставке зарубежного дизайна.

Кооператив имел двусмысленное название «Венера» и обслуживал, главным образом, валютных проституток, у которых всегда хватало специфических дамских проблем. Официально девочки платили рублями, что и могли подтвердить хоть под присягой, но на самом деле – не для компетентных органов будь сказано – выкладывали твердую конвертируемую валюту: финские и западногерманские марки, доллары, фунты, кто чем разжился. Некоторое время бизнес процветал, но потом кто-то простучал в те самые органы; явились деловые неулыбчивые ребята и повязали хмыря болотного, который так и не успел припрятать пачку новеньких стодолларовых купюр.

Кооператив, конечно, закрыли, а Тюрин побрел опять в клинику, откуда его так неохотно отпускали. Но слава, как известно, бежит впереди человека, и блудного сына отвергли, пошпыняв напоследок цитатами из Гиппократа.

«Твоя машина? – опросил он, переводя разговор на нейтральную тему. «Нет, чужая, – заржал Пахомов. – Гляжу, стоит. Дай, думаю, прокачусь» – «Ну и почем нынче «опели» в наших широтах?» – «Насчет наших не скажу, а в Кельне я выложил четыре тысячи марок, оттуда и пригнал. Машинка так себе – не шик. Задумал продать, малость поднапрячься и купить «вольво». Через две недели еду в Стокгольм – знакомиться с тамошним здравоохранением, надеюсь, проверну это дело». – «Кельн, Стокгольм… Где же ты работаешь?» – «Ну, милок, начальство надо знать в лицо! В главке тружусь, командую отделом». – «Каким ветром занесло тебя в главк?» – «Попутным, милок. Партия послала… Ты, надеюсь, вступил?» – «Да как-то не подумал». – «Ну и дурак. Думать – оно полезно». «Так из нее, наоборот, больше выходят». – «Выходят даже не дураки – клинические идиоты. Начитались дешевой прессы, вот и потянуло на красивые жесты. Аукнутся им еще эти дурацкие заявленьица, попомни мое слово… Ну да ладно, мне пора. Заходи как-нибудь. Месяца через два, я как раз вернусь. Хотя нет, придется сразу же лететь в Италию, сопровождать шефа на конференцию. В общем, созвонимся. Чао!»

Пашка Пахомов… Это же надо! Известный охломон, институт чудом закончил – вечно висел на волоске за неуспеваемость. На последнем курсе занялся общественной работой и, говорят, удачно женился – на дочери некоего туза. И вот тебе сюрприз – деятель здравоохранения, за кордон катается, как на дачу. Дает понять, что как бы и устал от этого. «Опель» – машинка так себе, хочется для разнообразия пересесть в «вольво»… Ну не гнида ли?.. Заходи как-нибудь. Если я уже приеду из Швеции, но еще не улечу во Францию, уделю тебе пару минут. Так и быть, презентую разовую зажигалку и – с жеребячьим смешком – упаковку презервативов из автомата в общественном стокгольмском туалете. Неплохо устроился товарищ, неплохо. Видимо, партии было наплевать, что товарищ весьма смутно уясняет разницу между желчным пузырем и мочевым. Да и надо ли генералу от медицины вникать в такие прозаические детали? На то есть «шестерки» кураторы. Ах, Пал Палыч, везунчик ты наш…

Тюрину для собственного же блага успокоиться бы, утешившись нехитрой бытовой мудростью: стихия жизни одних выбрасывает наверх – иногда с пеной, – других увлекает вниз, и не стоит ради этого заниматься самоедством, усугубляя ситуацию. Но он не мог с собой совладать. Едкий яд зависти травил ему душу. Тюрин прикуривал одну сигарету от другой, с ненавистью глядя па унылые стены своего крохотного кабинета.

Приоткрылась дверь, заглянула Батурина.

– Тут какой-то человек пришел, говорит, раненого привез. Никак не пойму, чего ему надо?

– Какой еще человек? Что за ерунда? – Тюрин с трудом возвращался в рутину своих врачебных обязанностей.

– Да вот он сам, – сказала Батурина и отступила на шаг, пропуская пожилого инвалида с уродливым массивным протезом на левой ноге. Антон Егорович прислонился к стеклянному шкафу, набитому разнокалиберными пузырьками, баночками, коробочками и прочим неинтересным аптечным скарбом.

– Фух-х!.. – шумно выдохнул он. – Пять минут втолковываю вашей сестричке, что я привез искалеченного человека. Ему срочно надо помочь – еле жив он, весь в крови. Ну никак не втолковать…

– Погодите, – сказал Тюрин, унимая раздражение. – Откуда вы его привезли? Кто его, так сказать…

– Откуда я знаю, кто над ним поизмывался? Вижу, человек истекает кровью, слова сказать не может. Что я, мимо проеду? Нелюдь я, по-вашему?

– Вы что-нибудь понимаете, Никита Петрович? – скорбно спросила Батурина. – Форменный дурдом…

Тюрин глянул на нее, мысленно произнеся: «заткнись, мымра!» Зеленин шевельнулся, пузырьки и баночки зазвенели.

– Пока мы тут болтаем, человек мучается! Между прочим, и помереть может.

– Где он? – спросил Тюрин, вставая из-за стола.

– В машине. Подъезжали – он вроде вырубился. Несколько раз – то мычит, пытается говорить, то роняет голову и затихает.

– Надо было «скорую» вызвать, если уж вы такой отзывчивый, – буркнула Батурина.

– А чем мой «запорожец» хуже «скорой»? – резонно ответил Антон Егорович. – Даже лучше – быстрее доставил.

10

«Волга» медленно приближалась к тому месту, где был выброшен Зосимов.

– Гляди в оба глаза, падла бацилльная, – сказал верзила. – Пропустишь, я тебе башку оторву.

– Я что, не гляжу? – слабо огрызнулся Серый. – Еще не доехали.

Верзила едва сдерживался, чтобы не врезать своему напарнику. Остановить машину и, не торопясь, со смаком начистить харю этому недоноску, подумал он. Жаль, времени в обрез. Вот уж бестолочь, прости Господи! Если в таком простом деле прошляпил, чего дальше ожидать? Сопляк недоделанный, того и гляди, вляпаешься с ним…