Текст книги "Охота на одиночку (СИ)"

Автор книги: Сергей Бондарчик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Annotation

Обычно в конце детектива преступление раскрыто и преступник понёс заслуженное наказание. А если нет? Тогда перед вами антидетектив.

Сергей Бондарчик

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

От автора вместо эпилога

Сергей Бондарчик

Охота на одиночку

(антидетектив)

1

Глухая чернота неохотно расступилась, и сквозь нее стали проступать серые сумерки. Жизнь возвращалась ощущением зудящей, пульсирующей боли. Какая – то грязная муть в сознании и ощущение адской боли в разбитом теле. Но это все-таки была жизнь.

Он попытался перевернуться на левый бок, но тотчас рухнул в беспамятство, оглушенный резкой болевой вспышкой. Ему показалось, что бесшумный взрыв разнес его голову, и она разлетелась дождем сверкающих осколков, словно стеклянный шар, начиненный динамитом.

И снова сквозь тьму пробился сумрак. Что-то белое перед глазами, темные полоски поперек, как бы в нерезкости. Это раздражало. Мучительным усилием он отвернул глаза. Сумрак, испятнанный тенями.

Господи, как больно…

Если не делать резких движений, лежать совершенно неподвижно, боль уходит внутрь и тупеет, затаившись в глубине тела. Наивная уловка. Ее хватает от силы на минуту, а потом боль начинает просачиваться наружу: перетекает в ноги, сдавливает грудь, пульсирующими очередями пронзает голову.

Потом проступает запах измятой травы. Запах – это жизнь, и он жадно, сквозь боль в груди, втягивает в себя терпкую свежесть, панически боясь потерять ее во тьме беспамятства.

Звуки. Из мертвого беззвучия – шорох листьев над головой, скрипящие крики птицы где-то вдали, приближающийся гул автомобильного мотора.

Кажется, жив. Но до чего же все-таки больно. Откуда она, эта невыносимая боль? Будто сунули в камнедробилку и вышвырнули раздробленного на измятую пыльную траву.

В поле зрения снова – размытая белизна, в темных полосах и разводах. Он пошевелил пальцами и медленно, осторожно вытянул руку. Пальцы уперлись в гладкую, бархатистую кору молодой березы.

Именно березы. Сознание вынырнуло из беспамятства и зафиксировало это с несомненностью факта. И еще зафиксировало бурое пятно чуть выше того места, где лежали его пальцы. Он сделал над собой усилие, чтобы найти связь между бурым пятном, березой и собой. Он подсознательно чувствовал эту связь. Нет, не получилось – разрозненные картинки не сложились в логическую цепь. Память молчала.

В серо-голубом угасающем небе бесшумно двигался серебристый шарик, оставляя за собой розоватый след. Ему вдруг нестерпимо захотелось встать. Чего бы это ни стоило. Встать, потому что нельзя больше здесь лежать, невозможно. Встать и…

Он перекатился на живот. Правое плечо полоснуло болью. Он замер. Потихоньку… осторожно… чуток переждать… обмануть эту жалящую сволочь… Ну вот, затихла. Теперь подтянуть ноги к животу…

Беспамятство.

Он лежал на склоне заросшей бурьяном насыпи, в десяти метрах от шоссе, которое в этом месте плавной дугой поворачивало к северу. Шоссе было плохонькое – так, проселок местного значения. Даже днем тут было не очень-то оживленно, а сейчас, около полуночи, и вовсе безлюдно. Проскочит иногда шальной мотоциклист, деревенский рокер без номера, или прогромыхает запоздавший колхозный самосвал, оставляя за собой шлейф навозного смрада. Междугородное шоссе было впереди, в двух километрах отсюда, сразу за мертвым лесом, догнивающим в болотце. Там, на развилке, стоял красивый указатель с надписью на русском и английском.

2

Дача Ерохина была на сорок девятом километре. Добираться электричкой – дело муторное: час едешь да еще час топаешь от станции до дачного поселка; автобус ходил, мягко говоря, редко, брался отчаянным штурмом, с хрустом костей, – не каждому по нутру такие молодецкие забавы, уж лучше пешком. Но то для простых, «безлошадных» дачников, а Ерохин все ж таки был директором таксопарка. Смешно ему, имея служебную «Волгу», маяться дорожными тяготами. Он и катался, сам за рулем. В пятницу, запасшись провиантом для семейства, отправлялся в путь, а в понедельник с утра пораньше приезжал на родное предприятие. Куда как удобно, чего там. Но в последнее время Ерохин почувствовал некий неуютный сквознячок. Вконец обнаглевшая общественность стала совать нос в разные заповедные сферы, и, чтобы не дразнить гусей, директор демократично пересел на место пассажира. В пятницу кто-нибудь из надежных ребят-таксистов забрасывал его на дачу, а в понедельник первой электричкой – что поделаешь! – Ерохин возвращался в город. Пустячок, но со смыслом, по крайней мере никакой правдолюб теперь не уколет, мол, на выходные дни служебный автомобиль из народного достояния превращается в личную собственность директора.

Сегодня машину вел Зосимов. В надежных ребятах до сей поры он не числился, но так сложилось, что выбирать было не из кого, – надежные вкалывали на линии, бюллетенили или загорали в отпуске. Развалюха Зосимова третий день стояла на яме, сам водитель кантовался на случайной работе: слесарил, подменял кого-нибудь в ночную смену, а то и просто болтался по таксопарку. На него и показал главный механик. Дескать, мужик вроде неплохой – не из тех, кто нынче начальство в грош не ставит и права качает на митингах. Ну, Зосимов так Зосимов. Но для верности вызвал того к себе, о жизни порасспросил, узнал о развалюхе таксомоторе и, покивав сочувственно, намекнул на кое-какие перспективы в смысле новой машины. Зосимов тихо возрадовался, и когда Ерохин – как бы между прочим – попросил об одолжении, он тотчас согласился.

Свернули с шоссе на узенький проселок, ведущий к поселениям дачников. Ерохин сказал:

– Вот приедем, покажу тебе мою фазенду. Веришь – своими руками собрал, по бревнышку, по кирпичику. От фундамента до чердака. И печку сложил, и водяное отопление наладил, и даже колодец вырыл. Другие чертову уйму денег на это угрохали, а я решил: нет, парень, сам построишь. Голова на плечах есть, руки вроде не из задницы растут – построишь. И построил. Ну, на материалы, конечно, потратился, их, как говорится, под кустиком не найдешь.

Зосимов краем уха слышал, как и чьими руками строилась директорская дача, но счел за благо промолчать, отделавшись чем-то вроде: нужда заставит, так и не то сотворишь.

– Вчера повезло, – продолжал Ерохин, – купил насос «Малютка», хочу опустить в колодец, пусть воду качает. Надоело ведрами таскать.

– Насос – это хорошо, – неопределенно заметил Зосимов, уворачиваясь от голосующих дачников перед автобусной остановкой. – Может, осчастливим кого? Ишь, как маются, бедняги…

– В этом мире всех не осчастливишь, – философски сказал Ерохин. – Ничего, тут автобусом – десять минут… Кстати, о насосе. Помог бы ты мне его поставить, а? Ну так хочется посмотреть, как он, зараза, воду будет качать! Завтра семейство нагрянет, а у меня сюрприз: кнопочку нажал – вода потекла. Поможешь?

– Само собой. Какие проблемы?

– Вот и я думаю, никаких проблем. Инструменты имеются, стальной уголок найдется, кабель, винты там разные…

Ладно, подумал Зосимов. Хоть и пятница, и приехать пораньше не мешало бы… Ну ничего, пожертвую часиком, все-таки начальство просит.

Работа затянулась часа на три. Ерохин как-то незаметно слинял в сарайчик, затюкал топориком, изображая страшную занятость, а Зосимов резал ножовкой уголки, сверлил отверстия, монтировал на срубе колодца выключатель, тянул силовую подводку, короче, всю работу провернул сам. Но когда был затянут последний винт и осталось только нажать на кнопку, у колодца чудесным образом возник хозяин и деловито спросил: «Ну как?» А что – как? Подставляй ведерко и набирай воду – сделано добротно, халтурить не умеем.

По солнцу – всего лишь ранний вечер, а на соседней даче по телевизору позывные программы «Время». Эти чертовы белые ночи – хоть уже и догорающие – кого хочешь собьют с толку. Зосимов глянул на часы и заторопился. Насос, конечно, штука хорошая, но пилить по шоссе на ночь глядя удовольствие на любителя.

– Не будь ты за рулем, обмыли бы мы это дело! – расчувствовался Ерохин. – Работа фирменная, в лучших традициях. Оно бы неплохо еще коробочку приделать на выключателе, чтоб дождь не заливал, но это я сам как-нибудь.

– Если надо, могу и коробочку, чего там…

– Ничего, ничего, не к спеху… Ты вот что, когда будешь проезжать тридцать четвертый километр, сверни налево, на проселок. Шоссе делает большую петлю, а ты – напрямик, через деревню Тарутиху. Восемь километров срежешь за нечего делать.

– Не застряну в какой-нибудь деревенской колдобине?

– Там асфальт. Кое-где, правда, разбитый, но ничего, проскочишь… Давай я тебе хоть яичницу на посошок сварганю, а? С копченым салом.

– Бог с ней, с яичницей, – сказал Зосимов. – И так приеду черт-те когда…

– Ну да, ну да, – понимающе произнес Ерохин. – Ты это, машину загони в пятый бокс, ключи у дежурного.

Низкое солнце уже катилось по зубчатой кромке придорожного леса, полосуя шоссе длинными тенями. Зосимов притормозил перед поворотом, пропустил отчаянно громыхающий «Урал» с прицепом и свернул на проселок. Трясясь на разбитом, латаном-перелатанном астальте, запоздало пожалел: стоило менять шило на мыло, тащиться по этой стиральной доске ради каких-то восьми километров; по шоссейке с ветерком – знай жми под сотку! – проскочил бы куда быстрее.

А Ерохин-то, паразит, не предложил срезать петлю, когда на дачу ехали. Еще бы – не тот комфорт. Может, вернуться, от греха, подальше?..

Да ладно, подумал Зосимов. Как-нибудь прорвемся. Авось…

3

Сержант Грищенко ругался от души, трясясь в кабине милицейского «уазика» по разбитому проселку. Суровая служба еще не довела его до сотояния полной остервенелости, когда острые эмоции выражаются исключительно матюгами. Самое сильное ругательство у него было: за-ра-за! В эту «за-ра-зу» вкладывалась и злость, и досада, и горестное недоумение.

Казалось бы, отстрелялся на сегодня, разобрался со всеми конфликтными мелочами жизни, – забей напоследок «козла» в дежурке и топай домой, где, по агентурным данным, стынет в холодильнике окрошка и пара бутылок пива. А завтра – выходная суббота, банька и прочие волнующие перспективы. Так нет же, пятницкие черти не дремали и подкинули-таки сюрприз. Позвонили из этой треклятой Тарутихи и паническим голосом сообщили о каком-то раздолбае Петьке, который бегает по деревне с двустволкой, ищет жену и грозится начинить ее дробью, а заодно и всех родственников, начиная с тещи.

Ух, за-ра-за!.

– Да не переживай, Семеныч! – сказал водитель Вася. – Повяжем мы этого му… извиняюсь, мужика. Все они храбрые под градусом да перед своими. Увидит милицию – наделает в штаны.

– Не наделает, Вася, – вздохнул Грищенко. – Знаю я этого заразу… Он дурной, понимаешь? А поддаст – дуреет до полного скотства, ни черта не соображает. И, главное, ни черта не боится, причем не от великой храбрости, а от великой дурости.

– Видали мы таких бешеных… Больше на публику работают. Чтоб страх нагнать на деревенских, чтоб уважали, значит.

– Оно-то да, есть немного… Жаль, пятницу мою изгадил, паразит несчастный. Такое было настроение!.. Нет, надо изгадить. За-ра-за!..

Вася понимающе кивнул и включил карманный приемничек, хитроумно укрепленный на приборной доске. Пропищал «Маяк», диктор сообщил, что в Москве двадцать один час, а потом прочувствованно рассказал об ужасном состоянии польской экономики.

– Ты бы лучше о наших болячках потолковал, – посоветовал диктору Вася. – Горазды мы в чужие кастрюли заглядывать…

– Навешает мне моя Надюха, – убежденно сказал Грищенко, думая о своем. – Никакого понятия о тонкостях милицейской службы. Ты ей – оперативная обстановка, а она – вперед всех лезешь, а на тебе и рады воду возить. Точно, навешает.

До Тарутихи оставался километр с небольшим, когда в той стороне прозвучал выстрел. Гулкий такой, раскатистый, эхом отразившийся от темнеющей стены запольного леса.

– Ого, – сказал Вася. – В деревне пахнет жареным!

– Этот придурок прямо-таки просится в зону, – пробормотал сержант. – Придется устроить ему черную пятницу. Останови где-нибудь у крайней избы.

Из-за придорожных кустов вышел расхристанный дядька с кривой дубинкой. Он замахал рукой, пританцовывая от нетерпения и часто оглядываясь. Вася тормознул. Грищенко спрыгнул на придорожную траву, потрогал кобуру.

– Это меня послали встречать, – сказал дядька, пришептывая и делая большие глаза. – Тут у нас такое… Чистый бандитизм, прости господи!

– Мужики в деревне есть? – поинтересовался Грищенко.

– Как же без мужиков-то? Есть мужики. Десятка два наберется. Не шибко молодые, но есть.

– Десятка два на одного паскудника? Ну и ну… Скрутили бы да врезали как следует, чтоб ума прибавилось. Что, слабо?

– Так страшно же! Бегает с ружьем, грозится всех поубивать. Это же Петька, не кто-нибудь. Ежели в подпитии – чистый зверь! Хоть в подполе хоронись.

– Ладно, дядя, не трусь, – небрежно произнес сержант. – Сейчас мы его успокоим… Полезай в кабину, покажешь дорогу.

«Уазик» медленно, словно крадучись, покатил в сторону деревни. Вечернюю тишину разорвал еще один выстрел из дробовика.

– Поднажми, Вася, – сказал сержант. – Пора брать за холку этого террориста задрипанного, пока он и в самом деле кого-нибудь не укокошил.

Около древнего, прогнувшегося веером забора остановились.

– Где-то здесь, – осипшим голосом произнес дядька.

– Намек понял, – сказал Грищенко. – На том, как говорится, мерси. И давай огородами… Сейчас тут начнется серьезный мужской разговор.

Дядька не стал долго себя уговаривать, шмыгнул в кусты и сгинул. Где-то невдалеке раздался визгливый, на нерве, голос: «У-у, суки, попрятались? Выходи по одному! Всех порешу!»

– Вон в том дворе, – показал сержант. – Похоже, на задах. Обойди его слева, тишком. Я пойду на контакт. Когда крикну: балда! – пугни, отвлеки на себя. А дальше действуй по обстановке.

– Есть, командир! – сказал Вася и, достав из кобуры «макарова», побежал вдоль изгороди.

Грищенко тихонько отодрал пару досок в заборе, пробрался в огород и, спотыкаясь о кочки окученного картофеля, направился в сторону небольшого ладного сарайчика, похожего на баньку. Там была хорошая исходная позиция.

Сруб, обшитый тесом. Точно, банька. Он встал за углом, прислушиваясь.

Ага, кто-то зашуршал в кустах, матюгнулся. Совсем рядом, в зарослях бузины. Вот он, за-ра-за!..

Здоровенный мужичина в серо-голубой растянутой майке, в пятнистых, защитного цвета штанах, босиком, с двустволкой в руках по-медвежьи вылез из кустов, постоял, озираясь, и очень внимательно посмотрел на баньку.

Нет, старичок, подумал Грищенко, сюда я тебя не пущу. Иначе хрен тебя из баньки выкуришь, хоть группу захвата из города вызывай. Ты с ружьем против нас с Васей, да двух «макаровых» в придачу. Покажи, какой ты ковбой.

– Гражданин Темников! – строго сказал сержант.

«Ковбой» аж подпрыгнул от неожиданности. Засуетился, ружье наизготовку взял, а в кого стрелять не видит. Постоял так секунду-другую и не выдержал:

– Какая сука дроби захотела?! Так за мной не заржавеет. У меня это – мигом!

– Ты имеешь дело с милицией. Кончай шутки и бросай оружие, парень!

Выстрел пришелся в самый угол баньки – брызнули щепки.

– А-а, менты поганые!.. Петьку взять?! Ну, возьмите, козлы серые! Всех покрошу, патронов хватит!..

Ясно, истерика. Уговаривать бесполезно, надо брать. Ну, Вася…

– Балда!

В тот же миг суковатый дрын вылетел из-за куста и шарахнул Петю по темечку. Тот крякнул, выронил двустволку и схватился за голову. В ту же секунду к нему рванулся Грищенко, но еще раньше подоспел Вася – сшиб «ковбоя» на землю и заломил ему руки за спину. Капроновый шнур с узлами на концах намертво сцепил запястья деревенского экстремиста.

– Ну, падлы! – орал экстремист. – Этого вам Петька не забудет! Отсижу, выйду и всех вас на фаршик пошинкую!

– Ты сначала отсидишь, а там видно будет, – беззлобно проворчал Вася, рывком поднимая Петьку на ноги.

– Пошли, – сказал Грищенко. – Насчет фаршика потолкуем в отделении.

– А-а, метелить будете? Десять на одного?

– А ты знаешь другой способ, как мозги вправлять?

– Не знаю, – признался Петька. – Но прокурору все равно телегу на вас двину.

– Двинь, – сказал сержант. – Повесели старика…

4

Слева, за реденьким частоколом придорожных берез и тополей тянулось плоское, однообразное капустное поле, справа, за невысокой насыпью темнели заросли ольшаника, за которым угадывался чертолом сырого смешанного леса. А впереди – серая, пятнистая от выбоин полоса шоссе.

У километрового столбика с цифрой 18 Зосимов притормозил и съехал на обочину. Опять эта ерундовина с зажиганием. Еще в городе приметил: барахлит свеча на втором цилиндре. Так, слегка. Ну а раз слегка – ладно, как-нибудь. Побарахлит и перестанет. Тем более машина чужая; никакого желания ковыряться в движке, подкручивать, прилаживать, контакты зачищать. Сотня километров – не кругосветка. Авось…

Вот тебе и авось.

Он вылез из машины и захлопнул дверцу. В предночной тишине этот стук – словно пистолетный выстрел. Зосимов невольно оглянулся по сторонам. Лес, поле, розоватые отсветы уходящего солнца, тусклая серость проселка. И тишь – как вымерло.

Зосимов поднял капот и направился было к багажнику за переноской, но вспомнил, что перед поездкой очистил его от всякого шоферского скарба ради двух картонных коробок с дачным барахлом Ерохина.

Да ладно, обойдемся. Не так уж и темно. Дело нехитрое – сменить свечу, хоть с завязанными глазами, на спор. Хорошо, ключи не оставил в гараже. Вот они, в узкой металлической коробочке. Без ключей был бы полный завал.

– Привет, шеф! – сказал кто-то. – Искра пропала?

Зосимова передернуло от мгновенного испуга. Тишина, безлюдье, и вдруг на тебе: привет, шеф!

Из-за багажника вышел парень – верзила баскетбольного роста в легкой курточке нараспашку. Следом за ним возник паренек более хлипкого сложения, нервный какой-то, настороженный.

– Привет, – буркнул Зосимов, унимая досаду. В самом деле, от кого шарахаться? Не черти же нагрянули – люди.

– А мы тут шли мимо, глядим – дорожное осложнение у водителя, – дружелюбно сказал верзила. – Дай, думаем, подойдем, может, помощь какая требуется?

– Ерунда, – отмахнулся Зосимов. – Всех-то делов – свечу сменить.

– А-а… – облегченно протянул верзила. – Ну, слава Богу. Сменить свечу и в самом деле ерунда.

Хлипкий парнишка в голубой клетчатой рубахе не встревал в разговор, держался как-то странно, с нервной суетливостью, стараясь не высовываться из – за спины верзилы. Зосимов и лица его толком не разглядел. Может, стеснялся парнишка или волновался по какой-то неведомой причине, поди знай. Окончательно успокоившись, он вывинтил свечу и сунул в карман – сгодится еще, если зачистить как следует. Ввинтил новую, аккуратно подсоединил клемму зажигания.

А хлипкий все помалкивал, настороженно вглядываясь в даль проселка, перекидывал с руки на руку спортивную сумку, потом прислонился и задней дверце и засвистел, ужасно фальшивя.

Нервный паренек, подумал Зосимов. Нервный и нетерпеливый. Что ж ты так маешься? Опаздываешь куда-нибудь?..

– В деревню? – спросил верзила как бы между прочим.

– В какую деревню? – не понял Зосимов.

– Да тут деревня впереди, Тарутиха, кажется.

– Вон ты о чем… Нет, я в город. А сюда завернул – срезать петлю на шоссе.

– Понятно. Потом опять выскочишь на трассу и…

– Точно. По прямой – с ветерком!

– Слушай… – начал верзила и умолк, словно подбирая убедительные слова.

– Понял, понял, – усмехнулся Зосимов. – В город подкинуть, что ли?

– Хорошо бы. Понимаешь, рано утром поезд, а рейсовый автобус пойдет только в семь. Хоть застрелись!

– Ладно, чего там объяснять. Довезу. Какие проблемы?

Хлипкий тотчас нырнул в салон. Устроился на заднем сиденьи и сумку свою, на длинном ремешке, пристроил рядом. Явно повеселел паренек – как подменили. Куда и подевалась его нервная настороженность. Нетерпение, правда, осталось, но уже без паники, как бы загнанное внутрь.

– Билеты-то хоть взяли? – поинтересовался Зосимов.

– За этим дело не станет, – ответил верзила. – Нам бы только до города добраться, а там…

– Налегке собрались, как я погляжу, – заметил Зосимов и включил зажигание. Новая свеча работала идеально.

– Мы тебе заплатим. Ты не беспокойся.

– Да ладно. Заплатим… Нужна мне ваша мелочь. Не в тягость.

Верзила сел лядом с Зосимовым, по-хозяйски выдвинул пепельницу, закурил.

– Но номеру вижу – не частник, – сказал он.

– В номерах разбираешься?

– Есть немного.

– Ты прав, не частник. Таксист. Начальника на дачу доставил. Машина служебная, персоналка.

– Работенка у тебя… Гробить пятницу на начальника. Послал бы я его… за горизонт.

– Зачем же посылать? – сказал Зосимов. – Мужик он вроде неплохой. Попросил по-человечески – выручи. Как не выручить? Меня от этого не убудет.

– Услужливый ты, – сказал верзила. – Это хорошо.

Казалось бы, похвалил, но в голосе промелькнула скрытая насмешка. Зосимов промолчал. Кто его знает, может, показалось.

– Далеко до города?

– Пять и еще двадцать.

– Не понял…

– Ну, пять до шоссе и двадцать километров по бетонке.

– Обиделся небось? – усмехнулся верзила. – Ей-богу, зря.

– Нам, услужливым, не привыкать, – спокойно сказал Зосимов. – Как говорится, специфика профессии.

– Ладно тебе, старина. Я же в смысле – отзывчивый. Вот и нас до города согласился подкинуть, двух незнакомых типов, на ночь глядя. А другой запросто отказал бы, нет?

– Запросто, – согласился Зосимов. – Побаиваются водители. Сейчас столько шпаны развелось… Никогда не знаешь, у кого что на уме, особенно ночью. Подсадишь его как порядочного, а он тебе – нож к горлу. Или пистолет. Вот и побаиваются.

– На тебя еще не нападали?

– Пока нет. А у ребят в парке бывали случаи. У одного выручку отняли, другого из машины выкинули, а сами, паразиты, поехали кататься, третьему просто сунули нож в бок. Да всякое бывало.

– Жизнь – борьба, – загадочно сказал верзила.

А хлипкий паренек продолжал сидеть тишком. Зосимов подумал, уж не глухонемой ли? Он мельком глянул на парнишку в зеркало. Засуетился, тихарик, заерзал. И в лице такая взвинченность…

– Через два километра шоссе, – бодро сказал Зосимов. – Уж там-то мы, по гладенькому, белой птичкой пролетим!

Дорога пошла по насыпи, широкой дугой изгибаясь влево. Замелькали полосатые бетонные столбики на повороте.

Верзила вдруг застонал и, положив руки на живот, согнулся над приборной доской.

– Ты чего? – спросил Зосимов, машинально сбрасывая скорость.

– Извини, старина… Остановиться бы…

Зосимову почему-то стало страшно. Простая и понятная, чисто житейская ситуация неожиданно осложнилась, и в осложнении этом было что-то темное, тревожащее. Тоскливое предчувствие беды.

– Живот прихватило? – допытывался он. – А может, сердце?

– Язва… – страдальчески выдохнул верзила. – Опять прихватила, проклятая…

– Лекарства есть какие-нибудь? – спросил Зосимов и посмотрел на хлипкого. Тот пожал плечами.

– Тогда надо поторапливаться. Ты потерпи, ладно? Доберемся до города, я тебя в больницу доставлю. Есть там одна такая, на въезде, в начале Южного шоссе. Говорят, хорошая больница. Потерпишь?

Верзила поднял голову, посмотрел на него как-то странно и сказал:

– Я выйду. На пару минут.

Он вышел из машины, обогнул ее спереди, постоял, прислонившись к капоту, потом поманил Зосимова пальцем. Зосимов открыл дверь. Верзила наклонился к нему и дружелюбным тоном сказал:

– Еще раз извини, старина, но тебе придется пересесть на мое место.

– Зачем?

Вот оно, предчувствие…

– Потому что так надо. Очень надо. И больше ни о чем не спрашивай, будь умником.

Из длинной узкой рукоятки с резким металлическим щелчком вылетел клинок. Зосимов смотрел на него в оцепенении. Наверное, острый. Усердно оттачивался, любовно правился, чтобы однажды большой палец двинул вперед рифленую кнопку, лязгнула тугая пружина и тонкое стальное жало, повинуясь движению руки, без усилия вошло под ребра.

– Острый, острый, – поймал его мысль верзила. – Поверишь на слово или…

Верю, верю, «язвенник»… Некуда мне деваться. Жаль, выключил зажигание, а то бы как врезал по газам! Хотя сзади твой нервный приятель притаился, скорее всего, и он не с пустыми руками, не знаешь, каких пакостей от него ждать…

Зосимов пересел на правое сиденье. Крыть нечем, коли попал в ловушку. Нож в бок – удовольствие на любителя.

– Правильно говорят: не делай добра – не натерпишься зла, – заметил он, ни к кому не обращаясь.

– А если правильно, зачем делаешь? – сказал верзила. Он повернул ключ в замке зажигания и с места взял резкий старт, быстро набирая скорость.

– Наверное, по дурости, – мрачно ответил Зосимов.

– Во-от! Я давно говорил, что услужливость до добра, не доводит. А услужливый дурак опаснее врага, читал небось в детстве?

Зосимов промолчал. Бетонные столбики на плавном вираже слились в мерцающий пунктир.

– Серый!

И в то же мгновение – сильный удар по затылку сзади.

Зосимов не чувствовал, как Серый, перегнувшись через переднее сиденье, обшаривал его карманы, вынимал бумажник с документами и кое-какую мелочишку.

– В темпе, в темпе! – поторапливал верзила.

– Порядок. Ничего у него больше нет.

– Выкидывай! Я прижмусь к обочине…

Серый приоткрыл дверцу, захватил Зосимова за штанину и шиворот и – даром, что хлипкий! – ловко выкатил его из машины.

Надо быть очень везучим человекам, чтобы на скорости под восемьдесят километров выпасть из машины и не остаться на обочине мешком переломанных костей, а проскользнуть сквозь частокол столбиков ограждения и скатиться по крутому склону насыпи, заросшему травой.

5

С грехом пополам Петьку Темникова удалось-таки запихнуть в «бункер» – задний отсек «уазика», отгороженный от передних сидений стальной сеткой. Уж он не отказал себе в удовольствии дать последнее шоу: куражился перед толпой злорадно ухмыляющихся односельчан, всех по косточкам перебирал, а особливо женину родню; на милицию, луженая глотка, орал такое, что не приведи Господи услышать при нормальных нервах! Однако милиция, на людях сохраняя невозмутимость, в четыре руки да с помощью добротного васиного пинка («Ух, ё-о-о!..») водворила его в коробку «бункера».

Спектакль закончился, зрители разошлись, обсуждая петькины подвиги.

Сержант Грищенко, держа на коленях конфискованную двустволку (вещдок!) вслух размышлял:

– Гражданин Темников по непроходимой своей дурости за один только вечер нахапал целый ворох статей. Как по-твоему, Вася, сколько статей светит этому типу?

– Штуки три, – уверенно сказал Вася, объезжая колдобину. – А то и поболе.

– Козлы! – злобно отозвался гражданин Темников.

– Козлов мы в «бункере» возим… Давай прикинем, Вася. Во-первых, злостное хулиганство с исключительным цинизмом. Здесь мы имеем от года до пяти. И все это в зоне, за тройной колючкой, – кошмар!..

– Выйду, всем уши поотрезаю тупыми ножницами! – пригрозил Петька.

– Есть еще симпатичная статейка – посягательство на жизнь работника милиции. Было посягательство? Было – прицельно стрелял в меня из двустволки. Не успей я отклониться, полчерепа картечью снес бы, паразит… Ну тут вообще неприятностей выше крыши: от пяти до пятнадцати. Это сколько же баланды надо сожрать, пока ума-разума наберешься! А там народ не больно воспитанный, но с фантазией; сиди да поглядывай, как бы тебе шутки ради не отрезали чего-нибудь тупыми ножницами.

Петька запел матерные частушки – для поддержания боевого духа. Голос у него был визгливый, пронзительный, прямо-таки уши закладывало.

Мы с приятелем вдвоем

работаем на дизеле…

– Вот замполит в колонии обрадуется! – сказал Грищенко. – Такой солист как раз для ихней самодеятельности.

По реке плывет колун

у села Кукуева…

– Я еще фокусы умею показывать, – сказал Петька. – Развяжите руки, покажу.

– Фокус тебе на суде покажут, – проворчал Вася. – Раз, два – и за решеткой.

– Кстати, Вася, я тут подсчитал: наш фокусник заполучил еще как минимум три статьи, и все жутко поганые, одна другой хуже.

– Он у нас чемпион по всем статьям, – сказал Вася. – Очень способный малый…

Он хотел еще что-то добавить о способностях Петьки Темникова, но пришлось резко тормознуть – за поворотом обнаружился человек, странными зигзагами передвигавшийся по проезжей части. Его то выносило к середине дороги, то кидало к правой обочине; беспорядочно там потоптавшись, он снова двигался вперед, и снова его влекло на проезжую часть.

– Хоть кино снимай, – восхитился Грищенко. – Это сколько же надо сивухи выдуть, чтобы выписывать такие кренделя?.. Из деревни, похоже, идет, там его угостили.

– А заодно и побили, – сказал Вася, съезжая на обочину. – Весь в кровище.

Человек остановился и, словно заводная кукла, развернулся к машине, переступая негнущимися ногами.

Сержант присвистнул – да-а, видик… Вместо лица бессмысленная маска, размалеванная темными пятнами синяков и потеками крови; кровь на груди, на руках…

– Где ж ты так повеселился, парень? – спросил Грищенко, преисполнившись сочувствия.

Человек пошевелил разбитыми губами, пытаясь что-то выговорить, но обрывки слов не сложились во фразу.

– Ему зубы повышибали, – догадался Вася. – Тут не разговоришься.

– Где пьют, там и бьют, – констатировал сержант.

– Может, Петька, над ним поизмывался? – предположил водитель. – По времени вроде сходится.

– Кто тебя избил? – громко спросил Гриценко, выговаривая каждое слово.

– … сли… хоода… осом… от…

– Да, дело туго, – сказал сержант. Малость поразмыслив, он крикнул: – Эй, фокусник! Глянь-ка на мужика. Видно тебе, нет?

– Ну-у…

– Баранку гну… Твоя работа?

– Еще чего придумал! Этого хмыря первый раз вижу. Не мелькал он в Тарутихе, не нашенский он.

– Гляди у меня! Нашенский, не нашенский… Как фамилия, можешь сказать? – обратился он к избитому.

– … мии… оси… они… вое…

– Н-да-а… – сказал сержант. – Интервью с тобой не получается. Что делать будем?

– Давай его сюда, – предложил Петька из-за сетки. – Я за ним пригляжу.

– Ты за собой пригляди, – заметил Вася. – А то как бы темечко не повредить, – ручонки связаны как-никак!

– Суньте вашу веревочку знаете куда? – злорадно хохотнул Петька, просовывая сквозь сетку кончик капронового канатика. – Вы, козлы ментовские, даже связать не смогли по-человечески, о чем с вами толковать-то?

– За-ра-за!.. – сказал Грищенко и смачно сплюнул.

А в самом деле, как выходить из положения? Надо бы этого мужика измордованного доставить в отделение. Если сможет, снимет показания, нет – отправит в больницу, что самое разумное в этой ситуации. Легко сказать – доставить… В «бункере», что ли? Там Петька, фокусник хренов. Ухитрился канатик развязать; кто знает, какие еще фокусы родятся в его дурацкой башке. Самому в «бункер», а мужика на переднее сиденье? Не хотелось бы, честно говоря. Да и в кровище он весь, вон капли падают на асфальт с опущенной руки. Куда его такого в кабину?..