Текст книги "Охота на одиночку (СИ)"

Автор книги: Сергей Бондарчик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 4 страниц)

Худяков терпеть не мог, когда ему кололи глаза просчетами, даже пустячными, ерундовыми. Он всегда был прав. В любом случае. Что бы ни сказал или ни сделал. Прав – и все. А кто сомневается, пусть идет к чертовой матери, пока ему рыло не начистили.

– Чего растявкался? Права, права! Схватился поп за яйца, когда Пасха прошла. Раньше надо было думать о правах. Теперь можешь ими подтереться. Что они есть, что нет…

– Как это? А в город? Почему нам не рвануть в город? С правами везде полная отмазка.

– Ну до чего шустрый, сил нет! – усмехнулся Худяков, – У нас бензина километров на тридцать. Дальше как, на твоих соплях поедем?

– Можно разжиться бензином. Купить у кого-нибудь на шоссе.

– Допустим, можно. И что? Заправимся и поедем туда, откуда смывались. И на посту ГАИ встретит нас целая банда с «калашами» и наручниками. Думаешь, менты за нами гонялись от нечего делать? И номер не срисовали, да? И по рации не сообщили куда положено? Ну, ё-о-о… Твоей наивности хватит на целый детский садик.

Серый прикусил язык. О таком варианте он как-то не подумал. Видать, не суждеио им въехать в город с шиком, на белой «Волге». Стоило ли калечить того мужика, Зосимова, грех на душу брать?..

Худяков остановил машину.

– У тебя там справочник по дорогам, – сказал он. – Дай сюда… И не ковыряйся в носу, гляди на дорогу. Гляди в оба, понял?

Худяков включил свет в салоне и стал изучать атлас.

* * *

«Уазик» медленно катился по проселку. На плавном вираже Грищенко вылез из машины и пошел впереди, внимательно оглядывая склоны насыпи. То по правой обочине топал, то по левой – зигзагом. В одном месте углядел-таки что-то внизу; спустился по склону, посидел на корточках у березы с кровавым пятном на коре. Дальше пошел почти крадучись, ориентируясь по каплям крови, засохшим в пыли, наляпанным на асфальте. Вася ехал сзади, подсвечивая фарами. Вскоре следы оборвались.

– Тут его и подобрали, – констатировал сержант. – Увезли на машине в сторону города.

– Похоже, протекторы «запорожца», – определил Вася. – Готов поспорить на дюжину пива.

– Ты уверен, что не «Волга» тут наследила?

– Обижаешь, Семеныч. Я этот примус на колесах ни с чем не спутаю.

– Будем считать, что так оно и есть, – сказал Грищенко. – Главное, человека подобрали. А «запорожец» это или «форд-мустанг»…

– «Запорожец», – твердо сказал Вася.

– Ладно, ладно… Поехали домой, старина.

* * *

Худяков прикинул: ехать до райцентра не с руки. Далеко да и ни к чему. Машину придется бросить, а до ближайшей станции добираться автобусом. Сложно и рискованно. Но если на 63-м километре свернуть направо (на схеме тонкая ниточка грунтовой дороги), есть шанс добраться до станции Тиханово. Утречком сесть в электричку и спокойно доехать до города. Очень симпатичный вариант.

Хорошо бы в одиночку, неожиданно подумал Худяков. Куда как меньше риска. Ищут-то двоих… Одному затесаться в толпу – растворился. Едет себе обыкновенный человек, ничем от других не отличается, кому до него дело? Да и на кой черт сдался мне этот хлюпик? Возись с ним, сопли утирай… Сотворит какую-нибудь дурость, попадется, считай, кранты! Этого расколят в момент. Стоило подаваться в бега, чтобы сгореть так по-глупому…

Только как от него избавиться? Сказать: вылезай, Серый, лови попутку и чеши в город сам-один, на свой страх и риск? Ну, денег дать немного, чтоб купил билет и вообще… Вылезет, конечно, куда ему деваться. А потом? Вляпается по мелочи, попадется ментам. Те возьмут его за шкирятник: кто такой? откуда? Трали-вали… Ты в электричке едешь, а на тебя уже облаву налаживают.

Идиота кусок, обругал он себя. Напарника ему подавай, потому что без напарника не тот кайф – не с кем словечком перекинуться. Вот тебе и напарник – мина замедленного действия. Ничего не скажешь – сушит зона мозги, сушит…

– Как там на дороге? – спросил Худяков.

– Чисто.

– Тогда двинем. Попробуем партизанский вариант.

– Как это?

– Так это. Огородами, огородами – и к Котовскому. Свинчивать надо с шоссе, пока нас не прищучили.

Пока едем, что-нибудь придумаю, решил Худяков.

15

Зосимова на носилках перенесли в приемный покой. Дежурный терапевт прочитал сопроводиловку, списанную врачом «скорой» с батуринского журнала, страдальчески поморщился:

– У нас в хирургии все три отделения – под завязку. Куда я его положу?

– Мое дело телячье, – безмятежно ответил врач «скорой». – Куда сказали, туда и привез.

– Телячье… – проворчал терапевт. Он наклонился к Зосимову, приоткрыл у него веко, взялся за пульс. – Давно он без сознания?

– Да нет, он просто спит. Я ему вкатил промедол, чтоб не так мучился от боли и немного поспал. У него ребра переломаны, болевой шок.

– И слегка сотрясение мозга, да? Ладно, разберемся, что у него там порушено… Переложите его на каталку, не сочтите за труд.

– Чао! – сказал, врач «скорой», помогая санитару выносить тяжеленные носилки.

Зосимова долго катили по коридорам, жирно отсвечивающим, недавно вымытым линолеумом, лифтом подняли на третий этаж, к хирургическому отделению. Добрых полчаса он лежал на каталке, пока две полусонные санитарки устанавливали койку в коридоре, ходили за матрасом и подушкой, стелили белье…

Хирург бегло осмотрел Зосимова и покачал головой.

– Тут без полной рентгеноскопии делать нечего, – сказал он сестре. – Переломы, переломы… Запишите его утром на рентген.

– А сейчас? – спросила сестра.

– Пусть спит, – сказал хирург. – До утра ничего с ним не случится.

Глубокой ночью Зосимов очнулся. Он испытал облегчение от того, что стряхнул с себя жуткий, навязчивый кошмар. Все, все это было во сне: насос в колодце, новенькая свеча, двое баидитов, нож, выбрасывающий клинок, долгое падение, хруст костей, кровавое пятно на березе, добрый человек с негнущейся ногой, обжигающий рот коньяк, короткая вспышка взорвавшейся мины, смеющийся англичанин-дантист, царапающая сухость во рту, лицо женщины, возникшее из белизны, шприц в руке бородатого человека.

Необыкновенная ясность сознания. Мысли четкие, трезвые. Ни малейшего ощущения боли. Слух обострен до предела. Кто-то храпит, кто-то постанывает, где-то слышны шаркающие, удаляющиеся шаги. Пахнет карболкой.

Это больница. Я лежу на больничной комке. Сбившийся ватный матрас. Твердый комок давит в поясницу. Желтоватый полумрак, рожденный слабенькой дежурной лампочкой. В коридоре четыре койки, выставленные в ряд под задернутыми окнами. Чуть приоткрыта дверь в палату, откуда просачивается в коридор густая темнота. Я лежу здесь, потому что в палате нет мест. Ни для меня, ни для тех троих, которые угадываются под скомканными простынями на соседних койках.

С ними все ясно – больные, где же им и быть, как не в больнице… Но я-то почему здесь? Что я делаю в зтом коридоре, провонявшем карболкой? Или это мне тоже снится?.. Где же явь?

Зосимов поднял глаза на дежурную лампочку. Ему показалось, что она медленно тускнеет, полумрак сгущается, лампочка, гаснет…

Паталогоанатом в акте о вскрытии Максимова (имя и отчество неизвестны) написал: смерть наступила в результате тяжелой черепно-мозговой травмы. А дальше – сплошные медицинские термины, понятные лишь посвященным.

16

Пообрывать бы руки тем умельцам, которые нарисовали этот красивый атлас, подумал Худяков. Так все ладно на бумаге: развилка на Тиханово, тонкая прямая линия, дорога длиной 12 километров. Именно дорога обозначена, а не хвост собачий. А какая это, к черту, дорога? Самая настоящая партизанская тропа. По ней бы на тракторе, в крайнем случае на телеге с хорошей конягой. Зад отобьешь на рытвинах и ухабах, зато доедешь. «Волга» к такому бездорожью мало приспособлена. Того и гляди, сядешь на днище, повиснув над глубокими колеями, или втюхаешься в бездонную лужу. Но выбирать не из чего, нынешней ночью другую дорогу не построят.

Да что там дорога – другая проблема не идет из головы: что делать с Серым? Не по пути с ним, это ясно. Слабый человек и к тому же бестолочь. Погоришь на нем за нечего делать. Или вскорости, или попозже, когда расслабишься и почувствуешь себя в полной безопасности. У него прямо на лбу написано крупными буквами: погоришь на мне, парень! Но и оставить тоже нельзя. Как оставишь? По-хорошему не получится, а потому заимеет на тебя зуб и при случае расколется, с охотой и злорадством, чтобы спасти свою паршивую шкуру.

Хвост оставляешь, хвост! А на нем твоя биография, привычки, планы, да и сам ты – в фас и профиль. Нельзя. Раз уж ввязался в игру, не засвечивай карты перед ментами. Какой тебе кайф заведомо играть на проигрыш?..

Километров шесть пропахали. Если верить атласу, еще столько же осталось до станции. Все-таки живы в памяти старые водительские хитрости, не забылись за три года отсидки. Хорошо, не после дождей довелось ехать, иначе каюк был бы на первом же километре. Молодец этот Зосимов, недавно новую резину поставил – прилично держит на луговом бездорожье.

Слева вплотную подступил лес: елка да березы, а справа, в низинке – болото. В слабом свете ущербной луны оно выглядело особенно зловеще – неподвижная вода, редкие кочки, мертвые, словно обугленные стволы деревьев. Поганое, гиблое место.

Вдребезги разбитая грузовиками дорога шла по самому краешку пригорка, вплотную прижимаясь к лесу. Пришлось идти на первой скорости, переползая через узловатые корневища, лавируя между колеями, чтобы не попасть в ловушку – промоину. Ветки придорожного ольшаника со скребущим шорохом оглаживали левый борт.

– Ну, вляпались… – пробормотал Серый.

– Ты еще не знаешь, что такое вляпаться по-настоящему, – отозвался Худяков, удачно проскочив ложе ручья, впадающего в болото.

Лес немного отступил, и дорога, выйдя на песчаный взгорок, стала чуть поприличней. Тут бы и скорости поддать, но Худяков неожиданно остановился и вылез из машины.

– Куда ты? – спросил Серый.

– Погляжу, что там впереди.

Взгорок трехметровым уступом нависал над болотом. Внизу была не вода – жижа, отороченная у берега полоской ядовито-зеленого рогоза. Худяков пошел по краю уступа, глядя на болото. Оттуда потягивало гнильем. Выводили свои страстные трели болотные лягушки, скрипела какая-то ночная птица, будто тупой пилой пилили сухую лесину.

Здесь, подумал он. Кто знает, что там впереди. Извини, Серый, зря я втянул тебя в эту игру. Я не знал, что так обернется. Извини, старина, но у меня нет выбора. Жизнь – штука суровая, беспощадная, в ней кто-то выигрывает, а кто-то и проигрывает. Я хочу выиграть, слишком многое поставлено на кон. А с тобой я проиграю. Извини.

Машина тоже должна исчезнуть. Она засвечена. За ней такой хвост тянется – только потяни…

Я не виноват, что в этой игре сволочные правила. Дал слабину – уже не отыграешься, пойдешь на дно. И никогда тебе оттуда не подняться. До конца жизни бултыхайся в дерьме.

Худяков снова сел за руль.

– Можно проехать по краешку, – озабоченно сказал он.

Дал газ и поехал вперед, забирая вправо. Все ближе, ближе к краю уступа. В последний момент отбросил дверцу и вывалился на траву. Еще не успев подняться, он услышал сильный всплеск и бульканье. И постепенно глохнущий жуткий вопль: «А-а-а!..»

Он посмотрел на то место, куда свалилась машина. Ее уже не было видно, только подымались и подымались, утробно булькая, воздушные пузыри. Словно завороженный он не мог оторвать от них глаз. Ни радости освобождения, ни ужаса от содеянного – оцепенение. Спроси его: долго ли продолжалась агония автомобиля, и он бы не ответил. Время замерло.

Потом стало тихо; темная болотная растительность медленно и бесшумно сомкнулась, затягивая пробитое окно.

Ну, все, подумал Худяков. Дело сделано, и хватит об этом. Забудь. Не было никакой «Волги», и Серого тоже не было. Он остался на зоне, понял?

Худяков пошел по дороге, стараясь держаться поближе к лесу. Если что – юркнуть в заросли и переждать. Но никто его не спугнул, никто не проехал по ночной развороченной дороге.

Ранним утром он пришел на станцию. Дождался, когда откроется касса, купил билет и первой электричкой, в почти пустом вагоне уехал в город.

Два часа в пути – никаких приключений. Господи, да кому интересен скучный, невыспавшийся пассажир, притулившийся у окна? Милиционер прошел по вагону, и тот – ноль внимания.

17

Ерохин рвал и метал. Ах, левак!.. Надежный парень, называется. Ему как порядочному доверили служебную «Волгу», а он такие безобразные фортеля выкидывает. Дорвался… А что, думает, сделал начальнику услугу, могу и вольности себе кое-какие позволить. Нахалтурюсь вдоволь за выходные, – неужто у начальника хватит совести попенять за это?

Черт с тобой, халтурь, коли тебе приспичило, но не трое же суток левачить, елки-моталки! За такое не клизму ставить – башку надо отвинтить. Чтобы впредь меру знал. И ты, и другие такие же любители сорвать куш на халяву.

Дурачок ты, Зосимов, дурачок… Получишь ты у меня новую машину, жди. Рано тебе оказывать покровительство, награждать и вообще – принимать в компанию надежных парней. Не созрел. Сначала научись уважать начальника. Докажи свою солидность. А так что получается: пожадничал, рванул с места на третьей – и выпал из обоймы.

В кабинет вошел механик. Наклонился над столом и заговорщицки произнес:

– Вас тут женщина разыскивает. Говорит, жена Зосимова.

– А чего меня разыскивать? – проворчал Ерохин. – Я-то на месте… Ну-ка зови ее сюда. И сам тут побудь, интересный разговор намечается.

Жена Зосимова оказалась худенькой невзрачной женщиной неопределенного возраста. Такую десять раз на улице встретишь, ни за что не запомнишь. Серенькая мышка, подумал Ерохин. Впрочем, как и ее муж. Ну, парочка…

– Я в субботу звонила в таксопарк, и вчера тоже, – сказала женщина. – Никто ничего не знает, а вас не было.

– Так уж и никто, – усомнился Ерохин. – Так уж и ничего… Где Зосимов?

– Я и хотела узнать, где Юра? – сказала женщина. Голос у нее был ровный, бесцветный. Таким тоном спрашивают в трамвае: на следующей выходите?

– Ничего себе заявочки! – протянул Ерохин. – Я надеялся узнать это от вас, очень надеялся, между прочим. Дела…

– Кто же знает, если не вы? Директор все-таки.

– Погодите… В котором часу он вернулся домой?

– Когда?

– В пятницу, естественно.

– Да не возвращался он в пятницу, – сказала женщина, глядя на Ерохина как на недоумка, которому надо втолковывать элементарные вещи. – Днем позвонил мне на работу, сказал, что отвезет директора на дачу, вечером вернется. С тех пор нету. Я думала, он у вас остался, мало ли…

Ерохин присвистнул в крайнем изумлении. Ну, дает Зосимов… Куда ж это он зарулил на служебной «Волге»? А голос у его жены странноватый, подозрительный какой-то. Мужика, считай, четвертый день где-то черти носят, а она этак спокойненько… То ли манера у нее такая, то ли вкручивает, прикрывает кормильца. Он потом придет и расскажет жуткую историю: сломался, дополз до деревни, заболел, и все в таком же духе. Поди проверь.

– Простите, как вас…

– Татьяна Николаевна, – подсказала женщина.

– Так вот, Татьяна Николаевна, выехал он с дачи в девять вечера, – начал Ерохин, – трезвый, как бутылка из-под кефира. Машина исправная, шоссе ровное, всего-то езды – час с небольшим. Юрий Иванович водитель опытный, и что ему помешало вернуться домой где-то в одиннадцатом часу, ума не приложу.

– А раньше с ним такое случалось? – поинтересовался механик. – Ну, денек-другой неизвестно где. Извиняюсь, конечно…

– Не случалось, – ответила женщина. Как отрезала.

Механик скорчил недоверчивую гримасу. Женщина заметила это и пояснила:

– От меня у него не было секретов. Можете не верить – ваше дело.

– Да мы верим, Татьяна Николаевна, – успокоил ее Ерохин. – Как не поверить? Но в жизни всякое случается. Не было секретов – появились. Все течет…

– Как это?

– Ну, обстоятельства разные. Интересное дельце подвернулось, то, се…

– Какое еще дельце? Он же знал, что я буду волноваться. Дельце… Все на себя примеряете. Он у меня другой породы.

Ерохин крякнул от досады. Мало того, что в дураках остался, связавшись с этим примерным семьянином, изволь теперь и перед его женой ответ держать. Ты директор? Валяй, выкручивайся, выдавай информацию. У тебя такая работа – все знать о своих подчиненных. Вникать в их планы, сопли подтирать, холить и лелеять. А что? Чисто директорская работа… Но она, похоже, не хитрит. И в самом деле – не в курсе. Вот жук! Другой он породы… Знаем мы эту породу. Одни левачат в открытую, другие втихаря, а грешки что у тех, что у других.

– Подвел нас Юрий Иванович, крепко подвел, – горестно сказал Ерохин. – Придется звонить в милицию, подавать в розыск. А что делать? Человек уехал на служебном автомобиле, катается где-то четвертый день… Подождем часок – другой и заявим.

– Заявляйте сразу, нечего ждать-то, – упавшим голосом произнесла женщина. – В беду он попал, я знаю.

– Глупости! – отмахнулся Ерохин. – Жив и здоров ваш бизнесмен. Но в беду он попадет, это я гарантирую. Как появится, так и попадет. Боком выйдет ему эта самодеятельность!

– Когда водитель попадает в аварию, нам сразу сообщают, – сказал механик. – Да и вам бы сообщили, попади он, к примеру, в больницу.

– Вы меня, конечно, извините, Татьяна Николаевна, но я вам прямо скажу: халтурит муженек ваш, откровенно халтурит! – распалился Ерохин. – Очень уж удобный случай подвернулся. Мы тут дергаемся, и вы переживаете, а ему плевать! И на таксопарк, и на собственную жену. Вот вы говорите, что у вас друг от друга нет секретов… Плевать ему на всех. Думает, ради выгодной халтуры стоит перетерпеть мелкие неприятности. Нет уж – мелкими не отделается.

– Пойду я, – все с тем же усталым спокойствием сказала женщина. – Обзвоню морги, на «скорой» справлюсь.

Она встала и, не попрощавшись, вышла из кабинета.

– Знаешь, тут что-то не то, – помолчав, сказал Ерохин. – Сбила меня с толку эта женщина. Темненьким повеяло…

– Десять против одного, что парень левачит, – отозвался механик. – Но…Как подумаешь, что нынче за бутылку вина могут отправить на тот свет, не говоря уж о белой «Волге», поневоле засомневаешься.

– Подождем пока, – решил Ерохин. – Суетой дело не подвинешь.

Татьяна Николаевна позвонила в «скорую». Да, был такой Зосимов Александр Дмитриевич, семидесяти шести лет, доставлен с инфарктом в Центральную больницу. Ах, не тот? Извините, других Зосимовых не доставляли.

В милиции назвали ей двух Зосимовых. Один – бомж, задержанный на вокзале, другой – паренек пэтэушного возраста, ограбивший ларек. Что, оба не те? Ну, чем богаты…

Пропал Зосимов Юрий Иванович, бесследно пропал. Будто и не жил он на болом свете.

Н-да, чудеса…

От автора вместо эпилога

Собственно, на этом наша грустная история заканчивается. Однако автор, поставив многоточие, вдруг засомневался. Ну ладно, сюжет себя исчерпал, и все, что могло произойти с незадачливым нашим Зосимовым, произошло. Но поставь себя на место читателя, подумал он. Вот ты дочитал до конца последнюю главу, перевернул страницу в надежде на продолжение, а его-то и нет. Многоточие стоит, видите ли. Позвольте, восклицаешь ты в недоумении, как же так? Ведь непонятно, чем закончится история с перепутанной фамилией. Найдет Зосимова жена или нет? Неужели похоронят под чужим именем? Простите, но это не чудеса, как сказал автор, а форменный кретинизм, бред какой-то. И с преступником полная неясность. Натворил Бог знает чего, преспокойно сел в электричку и уехал. Хорошенькое дело! Где же наши хваленые сыщики, где неотвратимость наказания и торжество добродетели?.. А те двое милиционеров в «уазике»? Неплохие вроде ребята, не раздолбаи. И что же получается, ушли в отпуск и начисто забыли о ночном происшествии на проселке?

Найти автора и набить ему морду за это идиотское многоточие!

Дело, конечно, не в боязни мордобоя, но некоторые вопросы и в самом деле надо снять. Ни к чему они.

Вы хотите определенности? Пожалуйста, ваше право. Но не ждите, что пути наших героев снова пересекутся, тайное станет явным и добро чудесным образом восторжествует над злом. И хотелось бы автору порадовать вас этим, да жизнь сопротивляется. Та самая, что за окном, а не под обложкой.

Зосимов две недели пролежал в холодильнике морга под фамилией Максимов. Милиция сначала пошебуршилась – криминальная смерть, как ни крути. Однако Максимова никто из родственников не разыскивал, никто не пришел на опознание. В конце концов его зачислили в бомжи и за казенный счет похоронили на специальном участке Заречного кладбища как «невостребованный труп» под номером 1457.

А Зосимов числится в розыске. Однажды по местному телевидению давали его фото. Так, мол, и так – уехал и не вернулся, сообщите, если кто-нибудь встретил ненароком. Толку-то… Антон Егорович Зеленин, инвалид, в тот день собирал клубнику в садоводстве, сержант Грищенко сидел в резиновой лодке посреди озера, тягая окуней и плотвичек, а водитель Вася, по уши измазавшись в машинном масле, перебирал коробку передач своего видавшего виды мотоцикла.

Из тех, кто мог бы опознать Зосимова и дать следствию шанс, телевизор смотрела только старшая медсестра Батурина. Но ее, увы, интересовал французский сериал «Воспитание чувств», а не местная программа. Да и вряд ли узнала бы она в этом улыбчивом парне с любительской фотокарточки изувеченного мужчину, лежавшего без сознания в травмопункте.

Еще один человек прекрасно знал, что Зосимов – это Зосимов, а никакой не Максимов. Только Худяков ни при какой погоде не стал бы посвящать милицию в это скользкое дело.

Кстати, о Ходякове. В детективах такие отчаянные ребята всегда плохо кончают. Уж чего они только ни вытворяют: хитрят, заметают следы, дурачат сыщиков дьявольскими уловками, поражая воображение читателя изворотливостью злого ума, однако в финале на их татуированных запястьях неминуемо защелкиваются милицейские наручники. Ибо наказание – по закону жанра – неотвратимо. Так что, граждане бандиты, у нас, в детективах, не забалуешь!

Худяков не больно-то и хитрил, однако с операми счастливо разминулся. Он благополучно добрался до города, на вокзале спер паспорт у какого-то зазевавшегося пассажира, с краденым документом доехал аж до Читы, где завербовался разнорабочим в геологическую экспедицию. «Мокруху» надо отмывать. Лучший способ – лечь на дно и переждать лихие времена. Ну и, конечно, деньжат заработать для вольной, безбедной жизни.

Такой вот хэппи энд для беглого преступника. Для остальных – как уж получилось… Но из песни слова не выкинешь. Даже из самой грустной. И автор тут ни при чем, нравится вам это или нет.