Текст книги "Окрайя"

Автор книги: Сергей Булыга

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

– Конечно, нет! Но тебя ждут в твоей земле. А это тоже, скажем так, путь неблизкий. Это во-первых. А во-вторых, у нас такой обычай, так у нас все уходят. И так и ты уйдешь!

– Возможно, – сказал я; мне не хотелось с ним спорить.

Да и еще подумалось: а спорить-то зачем? Также зачем, когда я ухожу, мне что-то скрывать, тем более от них, от белобровых?! Ведь никто из них до нашей страны никогда не доберется и, значит, никому из наших не сможет повторить того, что я им здесь буду рассказывать. А посему пусть будет так, по-здешнему: пусть они сходятся сюда, ко мне, пусть рассаживаются, где как кому удобнее, и слушают, и слушают, и слушают... А что! Им теперь некуда спешить – море давно уже и накрепко замерзло, а солнце как зашло, так и взойдет теперь только весной. Акси так и сказал:

– Наши люди очень довольны тем, что ты собрался уходить в такое спокойное время. Ведь они теперь все свободны до самого Старшего Винна.

– А Старший Винн, это когда?

– Это нескоро. Но, думаю, каким бы любопытным ни был твой рассказ, ты к тому времени все равно успеешь его закончить. Ведь так?

– Да, – согласился я, – надеюсь, это будет так. Что ж, я готов начать!

Акси ушел, созвал своих сородичей. Меня пересадили на почетную скамью, потом мне поднесли кубок с питьем, рядом с кубком поставили мису с едой, потом зажгли по всем углам побольше плошек, и только уже после всего этого чинно расселись – каждый, где кому положено.

И тогда я и начал свой рассказ. Сперва я рассказал, как я родился, кто мои родители, потом какой у нас был дом, как звали моих братьев и сестер, потом как, кем и почему был убит мой отец, как мы его похоронили, как я уже на следующий день пошел, мстил за отца – и как меня схватили, посадили в яму, как ярл – наш, глурский, младший ярл – помиловал меня и мне вернули меч...

Да! Ничего я не скрывал. Если я чего в той своей прежней жизни боялся, то так теперь и говорил: "боялся". Или "убегал", если я убегал. А если предавал, то теперь говорил: "я предавал – того-то и того-то, потом за то платил тем, тем и тем". Сейчас я всего этого вам не повторяю, потому что зачем вам это все, да и, опять же, вы же не белобровые. Так что кто знает, может, кто-нибудь из вас и встретит того, о ком я им рассказал, – и передаст...

Хотя и это меня теперь совсем не страшит. Однако зачем вам теперь слушать все то, о чем я им тогда так подробно рассказывал? Это вас очень быстро утомит.

А их не утомляло! Им наши земли – это как дивная, сказочная страна. Они сидели молча, все в величайшем внимании, а я им рассказывал, рассказывал, рассказывал почти без остановки – день, два, четыре, пять...

И, знаете, мне понемногу становилось все легче и легче! И уже на седьмой день я вдруг с удивлением заметил, что моя рана начинает закрываться и уже больше не гноится. А вот, на восьмой день, и голос мой окреп, а на девятый вот уже...

И вот тогда, примерно с десятого дня – прости меня, Великий Хрт, – я стал кое-что не договаривать, а кое-что и приукрашивать. А началось это с того, как я в своих воспоминаниях дошел до странной смерти Хальдера. Тогда-то мне впервые и подумалось: "Лузай! Когда ты рассказывал о себе и при этом ничего не скрывал, то это было твое дело, дело почти покойника. Однако вот так же откровенно говорить о других, еще живых – разве это по чести?" Подумав так, я замолчал на полуслове, закрыл глаза... и вновь к себе прислушался... и вновь услышал тот же самый голос. И этот голос говорил: "Да, о живых, Лузай! Ибо твой ярл, твой господин ярл Айгаслав не мертв!" Вот так! Я медленно открыл глаза и удивленно, как будто впервые их вижу, посмотрел на собравшихся. Торстайн, откашлявшись, сказал:

– Итак, ты говорил о том, что вы сошлись в Забытых Заводях и ждали, когда Хальдер даст вам знак о выступлении в поход на Руммалию. Но тут вдруг прискакал гонец и объявил... Что объявил?

– Что Хальдер мертв.

– А дальше что?

– А дальше... была смута.

– Как?! – поразился Торстайн. – Ты же раньше мне совсем не так рассказывал!

Я прикусил губу, подумал и сказал:

– Раньше – это было раньше. А теперь – это теперь. Я собираюсь умирать. Ты что, не веришь мне, умирающему!?

– Н-ну, хорошо, – согласился Торстайн. – Продолжай. Мы слушаем тебя.

И я продолжал: о том, что, мол, после смерти Хальдера многие наши воины были очень смущены этим печальным событием и уже совсем не верили в удачу предстоящего нам великого похода. Ну а потом и более того: бунтовщики задумали прикончить ярла Айгаслава, который по-прежнему упорно стоял за немедленное начало войны. Тут и начался бунт. Бунт был почти всеобщим, но, тем не менее, ярла им взять не удалось, ярл отбился от них и ушел, я взял его на свой корабль, и мы спешно пошли вверх по реке. Мы шли по зову Хальдер. Мы...

О! Я говорил, я слушал сам себя – и удивлялся. Великий Хрт! Ведь я не лгал! Ведь так оно и было. Я говорил о том же самом, что и раньше, но теперь у меня все почему-то получалось совсем по другому! Торстайн, слушая меня, все больше хмурился, ему мой нынешний рассказ явно не нравился, и потому я чувствовал, что еще совсем немного, и он снова перебьет меня и выставит, самое малое, на смех. А быть посмешищем – это и мертвым нежелательно.

Но я все же сказал:

– Да, ярл ушел от них. Но он ушел совсем не оттого, что испугался. Ведь он мог запросто их усмирить! Да вот не пожелал.

– Не пожелал? – переспросил Торстайн. – Х-ха! Ты, мертвый человек, совсем уже заврался! Один – и усмирить их всех. Чем?!

– Огненным диргемом.

– А это еще что такое?

Я объяснил, какой он из себя, этот диргем. Тогда Торстайн спросил:

– А где сейчас этот диргем?

– У ярла.

– Ну конечно! А ярл ушел под землю и уже никогда оттуда не вернется. Так что теперь ты, безо всякой опаски, можешь выдумывать о нем все, что пожелаешь!

– Но... – начал было я...

– Молчи! – гневно сказал Торстайн. – Ты лгал. Ты лжешь. И дальше будешь лгать. Но я больше не намерен это терпеть. И потому я убью тебя. Прямо сейчас!

– Как пожелаешь, – сказал я. – Но очень скоро мой ярл Айгаслав вернется сюда, узнает, как ты со мной поступил, и тогда тебе не поздоровится.

– Да уж! – насмешливо сказал Торстайн. – Твой ярл вернется! Только, сдается мне, это скорее ты за ним последуешь! – и с этими словами он встал, поднял меч и замахнулся на меня.

Я улыбался. Х-ха! Смерть от руки врага! Чего еще можно желать?! Но тут...

– Отец! – вскричала Сьюгред.

И подошла к нему, и что-то прошептала ему на ухо. Торстайн задумался. Потом сказал:

– Ну что ж! Возможно, моя дочь и права. Когда – пусть это даже враг и лжец – собрался уходить, тогда он, по нашим законам, может говорить все, что ни пожелает, а мы не должны ему в этом мешать. Он помешает себе сам! Ибо чем больше он оставит при себе нерассказанного, тем и труднее будет его путь. Вот почему на Шапку Мира восходят только те, кто идет налегке! Итак, я снова слушаю себя!

И с этими словами он сел на свое прежнее место. Я продолжал рассказывать. Торстайн уже не хмурился. Но слушал он меня недолго; очень скоро он снова поднялся и сказал собравшимся:

– Наш гость, как вы сами видите, очень устал. Завтра продолжим разговор.

Все понемногу разошлись. Торстайн велел – ушел и Акси. А сам Торстайн не уходил. И Сьюгред оставалась с ним. Торстайн подсел ко мне, сказал:

– Прости меня, Лузай. Я понял: ты не лгал! Теперь я поверил в волшебный диргем. Но им, – и он кивнул на дверь, – зачем им всем об этом знать? Итак, ты говорил, что Айгаслав мог снова покорить Ярлград. То есть купить?

– Да, несомненно, – сказал я. – Но он не пожелал этого. Он жаждал встречи с Хальдером, и потому ушел. Спешно ушел!

– А для чего ему был нужен Хальдер?

– Я не знаю. Ярл мне об этом не рассказывал. И мы пришли сюда, подземный человек призвал его, и он...

Я замолчал. Торстайн кивнул, сказал задумчиво:

– Да, настоящий ярл! – и, повернувшись к Сьюгред, попросил: – Подай-ка мне это.

И Сьюгред подала Торстайну...

Огненный диргем! Я вздрогнул и спросил:

– Он?

– Он, – кивнула Сьюгред.

Торстайн же улыбнулся и сказал:

– Ярл Айгаслав был смел, умен и щедр, как никто!

И сжал кулак, разжал – и на ладони у него лежало уже два диргема. Потом он проделал это еще раз пять или шесть, после чего протянул руку, полную золота, к Сьюгред, и раздраженно сказал:

– На, забирай!

И Сьюгред забрала диргемы.

– Ступай!

Она ушла. Мы помолчали. Потом Торстайн сказал:

– Ярл Айгаслав был настоящий ярл. И храбр, и щедр. И вообще! Я ждал его, чтобы убить, а он, оказывается, зла на меня не держал. Он, выходя ко мне, подарил моей дочери Сьюгред вот этот диргем и сказал: "Это тебе. Приданое". А вот если бы не дарил, если бы сохранил при себе этот волшебный диргем, так, глядишь, и откупился бы от подземцев и вернулся бы обратно к нам. И тогда бы я с великой радостью женил его на своей Сьюгред. А так... Да что теперь! Разбыкался!

А я сказал:

– Но, может, он еще и жив. Он, может, одолел подземцев. Мне голос был. Я видел сон...

– Ха! – перебил меня Торстайн. – Сон! Голос! Ха! Давно ты не держал меча, Лузай. И стал совсем как женщина!

Я почернел! Хотел было вскочить!.. Сил не было. А он больше ни слова не сказал. Встал и ушел.

А я всю ночь не спал. Лежал и гневался... И чувствовал, как силы во мне прибывают, прибывают, прибывают! И утром я почувствовал себя уже совсем здоровым. Но виду не показывал. Когда они опять сошлись ко мне, я им рассказывал о том, как мы сюда пришли, как пировали, как Айгаслав отрекся от меня – и это было справедливо, – как он потом вошел в скалу, а я встал на колени, приладил меч и навалился на него...

И замолчал. Потом сказал:

– Но я тогда не умер. Я, значит, для чего-то жил. Теперь я знаю, для чего. Пусть все уйдут, но останется Сьюгред.

И все ушли. Сьюгред осталась. Я поманил ее к себе, и Сьюгред подошла и села рядом со мной. Теперь я должен был сказать ей все, как есть, но долго не мог на это решиться. Тогда она сама сказала:

– Я знаю, ты собрался уходить.

Я промолчал. Тогда она опять сказала:

– Но зачем? Ведь твой хозяин жив. Ты должен ждать его.

– Ждать! – усмехнулся я. – Ждут только женщины. Вот ты и будешь его ждать. А я уйду. К нему!

– Но ты уже однажды уходил, и ничего у тебя из этого не получилось.

– Значит, тогда я уходил неправильно. Или не вовремя. Теперь же самый срок. Я рассказал вам всю свою жизнь, значит, я от всего живого избавился. И моя рана зажила, ко мне вернулись мои прежние силы. Да и потом, а это важнее всего, мне был голос: "Ярл жив!" А потом мне приснился вещий сон о том, как он, мой ярл, блуждает среди скал. И он словно ослеп, он ничего не видит. А мне, наоборот, очень хорошо видно, что перед ним, совсем неподалеку, на песчаном морском берегу стоит корабль. Этот корабль готовится к отплытию, и ярлу нужно поспешать, чтобы успеть на этот корабль. Но он не видит корабля, а продолжает бесцельно блуждать среди скал. Я изо всех сил кричу ему, куда нужно идти, но он меня не слышит. И, главное, он слеп. И это все подземцы, да! Это они его околдовали. А был бы с ним диргем, так бы... Глупец! Зачем он тогда подарил его тебе?!

– Он не глупец, – строго сказала Сьюгред. – Он просто очень сильно полюбил меня.

Я усмехнулся. Женщина! Ярл полюбил ее и щедро одарил – ну как же тут удержаться и не похвалиться?! А то, что этот ярл теперь как раз из-за того, что...

Хватит! И я прямо сказал:

– Отдай диргем!

– Тебе?

– Ну а кому еще?! Отдай, я говорю! И я пойду с ним к подземцам. Они скупы. И очень алчны! А я им покажу этот диргем и объясню: мне ничего взамен не надо, ну разве только умереть, упасть – вслед за хозяином, в вашу треклятую скалу! И, думаю, им придется по нраву это мое предложение, ибо они очень алчны. А там, уже в скале, когда мы с ярлом снова будем вместе, то мы уж как-нибудь с ними справимся, в этом можно даже не сомневаться. Ну так отдашь диргем?

– Отдам, – тихо сказала Сьюгред. – Только совсем не потому, что я тебе поверила. Глупец! Трижды глупец! Подземцам нужны души, а не золото, которого у них и без того предостаточно. Ярл жив, ибо душа его чиста. И он скоро придет сюда, и мы поженимся. А ты... Держи! – и она бросила мне...

Тот самый, огненный диргем. Я подхватил его, сжал в кулаке. За что она меня в тот миг так ненавидела, я, честное слово, не знаю.

Да и ладно! Итак, Сьюгред ушла. Я подождал еще немного, а после встал и взял свой меч, опоясался. Потом порылся по углам, нашел хороший плащ, надел его. Потом налил в плошку огня, прикрыл его полой плаща и вышел из землянки.

На улице было темно и очень холодно. И небо было черное, без звезд и без луны. Акси рассказывал, у них зимой небо всегда такое. Я постоял, подумал – и пошел. И вот я миновал последнюю землянку и начал подниматься в сопку. Тропу я помнил хорошо, а снег был неглубок, я шел довольно быстро.

Когда же я взошел на ту поляну...

То мне подумалось: а ведь действительно, Сьюгред права! Кому я нужен со своим диргемом? Ну, золото, ну, много золота, ну, даже очень много золота – но это для меня. А вот для них, живущих под землей, то есть именно там, где это золото рождается и прорастает, и вьется хитроумными кореньями, и прячется от нас... Но не от них! Ибо они, как говорят знающие люди, даже через самый крепкий гранит видят на сто шагов вперед!

И вдруг меня окликнули:

– Эй, ты!

Я обернулся...

Никого не видно! Тогда я поднял плошку, посветил...

И увидел подземца, стоявшего возле самой скалы. На нем был белый лисий плащ с глубоким, низко надвинутым на глаза капюшоном. Скала была в снегу...

– Эй, ты! – опять сказал подземец. – Чего пришел?

Я подошел к нему, почтительно кивнул, полез в кошель, достал диргем...

Мне было очень неудобно – в одной руке огонь, а во второй диргем; чуть что – я до меча не дотянусь...

Я сжал ладонь, разжал – и зазвенело два диргема. Подземец тихо, хищно засмеялся. Тогда я снова сжал, разжал – и показал, что получилось. Подземец ничего не говорил и даже не смеялся. Тогда я, помолчав, сказал:

– Я отдаю его тебе. А ты за это мне... Ты позволишь мне помочь моему господину. Он ничего не видит и не слышит, вот я и хочу подсказать ему, куда ему надо идти.

– И это все?

– Да, все.

Я замолчал. И ждал. Подземец протянул мне руку. Я передал ему диргем.

– Глупец! – сказал подземец.

– Почему?

– А вот! Смотри!

Он сжал ладонь, разжал...

И из нее вдруг полыхнул такой сильный огонь, что я ослеп, оглох, упал! А после...

3.

Подземец обманул Лузая. Сперва он отнял у него диргем, потом убил его, загнал в скалу и там превратил его в раба. И это говорю вам я, Акси Малютка, который никогда не лжет и все, что ему надо, знает. Да, я внимательный! В тот вечер я сразу почуял, что Лузай что-то затеял. И потому, когда все начали выходить из землянки, я спрятался под скамью и оттуда все прекрасно видел и слышал. Сьюгред была права: Лузай – глупец. Но, с другой стороны, если человек всерьез собрался умирать, то ему нельзя мешать.

Вот я и не мешал. Лузай без спросу взял мой плащ, оделся и пошел. И я пошел за ним. Если бы он тогда заметил меня, то я бы сразу поднял крик: "Отдай мой плащ!" Но, на его беду, он меня не заметил, все обошлось без криков. Потом, когда Лузай вышел на ту самую поляну, где осенью забрали ярла, я лег неподалеку и затаился. В снегу было теплей, чем на ветру. А ветер тогда сильный был – он относил слова, я ничего не слышал. Зато я прекрасно видел, как подземец взял у него монету, сжал и разжал кулак...

И полыхнула молния! Потом стало совсем темно. Потом я подбежал туда, где только что стоял Лузай...

А Лузая там уже не было. Подземца тоже не было. Даже следов их не было. Но я прекрасно знал, где их надо искать! Я лег, приложил ухо к скале... И точно! "Бум-м!" – молотом. – "Бум-м! Бум-м!" Это Лузай уже работает как раб. А после смех – это подземец радуется своей хитрости. А после снова: "Бум-м!" и снова: "Бум-м!" Но дальше я уже не слушал. Встал, отряхнулся, вернулся в поселок. Вошел к себе в землянку, посидел, подумал. Потом пошел к Торстайну. Тот меня выслушал, разгневался – и повелел, чтобы к нему немедленно призвали Сьюгред.

Когда она пришла, я снова рассказал, как было дело. Сьюгред сказала:

– Негодяй!

– Я, что ли? – удивился я.

– Да, ты! – сказала Сьюгред. – Негодяй. Ты смел меня подслушивать! А этот... Раб! Купить хотел – и самого его купили. А ярл не покупал!

– Да, это так, – сказал Торстайн. – Когда ярл уходил, мы молота не слышали. И, получается... – а после засмеялся и сказал: – А что! Быть может, ярл и впрямь уже дошел до Шапки Мира! Сейчас сидит там, пирует с Хальдером! А если... Нет! – он спохватился. – Нет! А вот Лузая жаль! Он был хорошим воином.

– И взял мой плащ, – напомнил я. – А плащ был длинный, теплый.

Сьюгред молча сняла с себя плащ и швырнула его в меня.

– Рад, – сказал я насмешливо. – Премного, – сказал я...

И замолчал, ибо Торстайн вскочил, меч выхватил и пригрозил:

– Будешь молчать – и будет хорошо! А нет...

Я опустил глаза, чтобы он не видел, как они сверкают. И он, ничего не заметив, велел, чтобы я скорей проваливал. И я ушел. Я не люблю Торстайна. Он человек недобрый, мстительный. И его дочь ему подстать. Я двадцать лет служил этой семье, кровь проливал, и что я за все это получил? Богатство? Славу? Женский плащ! Короткий, весь расшитый бисером! Как будто я... Тьфу, гадко объяснять! И я пошел и бросил его псам. Псы были голодны, порвали плащ, сожрали. На следующий день Торстайн спросил:

– А где твой новый плащ?

– Не знаю, – сказал я. – Да и зачем мне плащ? Я же в поход не иду.

– Да, не идешь. Куда тебе такому!

А я подумал: х-ха, да если бы я даже и мог, то все равно бы с тобой не пошел! Ведь ты...

Однако я не буду забегать вперед. Итак, все по порядку. А он был такой: вот настал день Старшего из Виннов, и, по обычаю, Торстайн и все его дружинники ушли в поход, бить морфов. То есть тех самых дикарей, которые живут за сопками, в топких болотах. Весной, как только сходит снег, морфы выходят из своих берлог, приходят к нам и грабят нас, и жгут наши дома, и убивают всех подряд. И мы тогда их тоже убиваем, сколько сможем. Но их такое множество, что всех не перебить. А летом по болотам не пройти, бегущих не догнать, и потому мы ждем зимы, и вот тогда уже приходим к ним и разрываем снег, и ищем их берлоги. А морфы в это время крепко спят! Они как засыпают с осени, так после спят до самого весеннего тепла. И потому зимой, на Старшего из Виннов, когда у морфов самый крепкий сон, мы и приходим к ним и убиваем их!

Так было и тогда: Торстайн собрал дружину и ушел бить морфов. А женщины и дети, рабы и старики... и я – все мы остались во Фьорде. Я сторожил корабль вместе с двумя мальчишками. А появляться в поселке мне было строго-настрого запрещено. Так повелела мстительная Сьюгред. Поэтому вернулся я к себе только тогда, когда из похода вернулся Торстайн.

И вот Торстайн и все, кто с ним ушел, вернулись, и мы сошлись, и на пиру нам было сказано: они ходили к Шапке Мира! Ну да, конечно же, Торстайн не удержался. И он затеял это еще здесь, еще до похода на морфов, я это тогда еще чуял! Так что теперь, на пиру, Торстайн бесстыже лгал, когда сказал, что это у них получилось совершенно случайно. Он так рассказывал:

– Нет, я не ожидал того! Да и никто не ожидал! Мы тогда уже третий день как потеряли тропу и шли наугад. Вдруг Дарки закричал: "Смотрите!" И это было удивительное зрелище! Вокруг, куда ни глянь, было черным-черно, а там, куда он нам показал, горела яркая полоска света. Мы сразу догадались, что это такое, поэтому поспешно сошли с саней, опустились на колени, и стали жарко прославлять наших великих Братьев-Прародителей. Ведь мы тогда очень надеялись на то, что если они сейчас смилостивятся над нами, то еще совсем немного – и мы войдем в Чертог!

– А дальше было что? – спросил я.

А дальше, как рассказывал Торстайн, и это дружно подтвердили все его спутники, первым делом они пересчитали все имевшиеся у них запасы съестного и пришли к единодушному выводу, что этого у них вполне достаточно для дальнейшего продолжения похода. Ведь, как давно уже известно, даже в самую тихую и безветренную погоду Шапку Мира можно рассмотреть только тогда, когда ты находишься от нее не далее, чем в восьми переходах, а у моих сородичей припасов было на все десять. Риск, сами понимаете, был весьма небольшой. Передохнув и накормив собак, они зажгли костер, сожгли на нем великие дары, пропели гимн – и двинулись дальше.

Погода была ясная, морозная. Торстайн и его люди пребывали в таком прекрасном расположении духа, что им казалось, будто едва ли не с каждым их шагом заветная вершина становится все лучше и лучше видней, иными словами все ближе и ближе. И вообще, первый, второй и третий переход они прошли безо всяких трудностей и неприятностей. А на привалах они каждый раз возжигали на своих кострах богатые дары.

Четвертый переход был посложней, потому что тогда поднялся сильный встречный ветер, запуржило. А когда мои сородичи наконец остановились на привал, развели костры и только приготовили еду...

Как из темноты вдруг показался странный человек. Он шел мимо костров и всех приветствовал по именам... хотя никто его не знал! А был он из себя ничем не примечательный – плащ, под плащом кольчуга, меч, а на лицо он был не стар, но и не молод, был как все мы белобров и как все бородат. Других примет у него не было.

И вот этот странный и никому не известный человек подошел к костру Торстайна и сел там, не спросясь и не представившись. Он только сказал:

– Торстайн, я очень голоден.

Торстайн велел подать ему еды, и незнакомец ел. Торстайн был очень недоволен, но молчал. У нас ведь так заведено: кто бы к тебе зимой ни пришел, пусть это будет даже твой самый злейший враг, ты все равно должен кормить его до тех пор, пока он окончательно не насытится.

А незнакомец ел и ел и ел! И мы уже почуяли неладное...

Но гость, это на то и гость, тем более гость незваный. Если к тебе пришел незваный гость, значит, тебя испытывает Винн. А может, это и сам Винн к тебе пришел! И потому, когда незнакомец съел все, что было в наших котлах, Торстайн велел развязывать мешки с припасами, и незнакомец снова ел – уже холодное, сырое. А ветер завывал и завывал. А снег сыпал все гуще и гуще. Мороз крепчал...

И незнакомец съел все до последней крошки! Встал и утер ладонью рот, сказал:

– Прощай, Торстайн!

– Прощай.

Незнакомец надел рукавицы, поправил капюшон плаща, неспешно развернулся...

И тут же исчез! Исчезли и последние сомнения: конечно, это к ним являлся Винн. Но для чего? Торстайн сказал:

– Он нас испытывал. Но пусть и не надеется! Да, у нас не осталось припасов. Но зато настойчивости нам не занимать! Мы пойдем и без припасов, налегке. Подумаешь – четыре дня поголодать! Случалось и похуже.

Да, несомненно, это так. Но, говорили многие, Винн нас пока что только предупредил, Винн показал, что он не хочет пускать нас на Шапку Мира. Но если мы будем упорствовать, он снова придет к нам, и этот второй его приход принесет нам немало беды!

– Нет! – возражал Торстайн. – Он больше не придет. Он же сказал: "Прощай!"

– Да, – соглашались, – этот – да. Но Винн-то не один, их трое!

Только Торстайна разве переспоришь? Он дал им отдохнуть, а после сам развел костер и приказал бросать в него дары. Бросали. А после запрягли собак и двинулись прямо в пургу. Пурга не унималась. Но свет от Шапки Мира был уже так ярок, что заблудиться было уже просто невозможно.

А на привале развели костры и только полегли...

Как снова появился незнакомый человек, прошел мимо лежащих, всех поприветствовал, потом подсел к Торстайну и сказал:

– Я очень голоден.

Торстайн сказал:

– Вчера я уже угощал тебя...

– Нет, – усмехнулся незнакомый человек, – то был не я.

– А кто?

– Мой младший брат. А то, что у тебя сегодня нет никакой приличной для гостя еды, так ты не волнуйся, я не привередливый. Я съем твоих собак.

– Всех?

– Да.

Торстайн не спорил. И Средний Винн съел всех собак, утерся, встал – и исчез. Дружинники, опомнившись, кричали:

– Назад! Домой!

– Пешком? – со смехом спрашивал у них Торстайн. – Недалеко же вы уйдете!

– А что, – кричали все, – ждать, когда Старший явится?

– Да, получается, что так. И я с ним буду разговаривать. Я, а не вы.

– Ты уже дважды разговаривал! Мы видели, чем эти разговоры кончились.

– Еще не кончились!

– Да уж!

– Уж да!

И так они кричали, спорили...

Вдруг ветер стих, небо очистилось, и им открылась Шапка Мира. И эта чудесная гора была уже так близко от них, что теперь мои сородичи видели не только ее сияющую вершину, но и ее покрытые вечным льдом склоны. Но, говорят, это не лед, а волшебный хрусталь, в бесчисленных гранях которого отражается такое же бесчисленное множество судеб людей уже умерших, а также ныне живущих и даже тех, кто еще только когда-нибудь может родиться. Разве можно при виде такого кричать? Все притихли. Даже Торстайн, и тот тогда не вымолвил ни слова – смотрел, смотрел...

А после подошел к своим саням, перевернул их и поджег. Таков был его дар богам – последний. Он, значит, собирался идти дальше...

Но тут из темноты вдруг снова показался незнакомый человек. Теперь уже все совершенно точно знали, что это Старший Винн, и потому поспешно расступились перед ним. Старший Винн прошел через толпу дружинников, присел перед горящими санями и сказал:

– Я очень голоден.

– Ты опоздал, – сказал Торстайн. – Один твой брат съел все мои припасы, второй – моих собак.

– Да, – согласился Старший Винн, – все это так. Но я так сильно голоден, что не побрезгую съесть самого тебя.

– Ну, это вряд ли.

– Почему?

– А вот...

И тут Торстайн вскочил, и ловко вырвал меч из ножен, и – р-раз! пронзил Винна насквозь! И – гр-рохот! Гр-ром!..

...А после – тишина и тишина и тишина, скрипят полозья, тявкают собаки, дружина едет на санях, летит поземка, холодно, вокруг – ни зги. То есть совсем, точь-в-точь как это было восемь дней назад. И так же, как тогда, все их мешки полны разных припасов. А Шапка Мира где? Где Винн? Или все это – сон? Торстайн сошел с саней, остановил свою упряжку, велел и всем другим остановиться. Они долго стояли, мерзли на ветру и озирались...

Вдруг Дарки закричал! И указал рукой! И все опять увидели, что где-то очень-очень далеко над горизонтом горит полоска ослепительного света. Но на этот раз никто уже не ликовал – все молчали. Торстайн нахмурился, сказал:

– Чего глазеете? Да нет там ничего! Мерещится! – и, возвратившись к своим саням, он развернул их и велел: – Домой! Хей, хей!

И вот они вернулись. Пьют, веселятся. Счастливы! Один Торстайн был хмур. Да это и понятно – он поднял меч на старшего из Виннов, такое не прощается, теперь он в любой момент может умереть. А мы тогда достанемся...

Кому? Ведь сыновей у него нет и не было, есть только дочь, да и та еще не замужем. Значит, нужно спешить! И вот, вернувшись из похода, Торстайн сперва три дня молчал и думал, а после собрал нас всех и сказал:

– Мне скоро уходить, вы это знаете. И меня мой уход нисколько не печалит – я в этой жизни совершил немало славных дел, я даже сразил хитроумного Старшего Винна – пронзил его насквозь невзирая на то, то под плащом у него была надета двойная кольчуга. Но, правда, в одном – и, может быть, едва ли не в самом главном – моя жизнь сложилась весьма неудачно: я не имею сыновей. Так что как только я уйду, Счастливый Фьорд станет ничьим. Нет, даже больше, чем ничьим, потому что принадлежать незамужней женщине это, скажу я вам...

Но только больше ничего он не сказал; сел, молча смотрел в стол. Мы ничего не понимали! Да, незамужняя – это, конечно, плохо. Но незамужнюю всегда можно выдать замуж. А Сьюгред, хоть я и не терпел ее, скажу: была умная, работящая и, главное, богатая невеста. Так все тогда и стали говорить! Все тогда очень много говорили. Один Торстайн молчал. Молчал. Молчал!..

Потом сказал:

– Да, это так. И я нашел бы ей женихов. Мало того. В эти три последних дня я предлагал Сьюгред на выбор этого и этого и этого... – тут он повернулся к дочери и с гневом продолжал: – А что ты мне на все это ответила? Ну! Повтори при всех!

Сьюгред встала и ответила:

– Мне по нраву только Айгаслав, ярл Земли Опадающих Листьев. Я буду ждать его.

– Ждать! – закричал Торстайн. – Да ты в своем уме?!

– Без всякого сомнения.

– А если он не явится?

– Значит, я недостойна его.

– Так, может, ты тогда выйдешь за другого?

– Нет.

– Почему?

– А потому что не желаю.

– Сьюгред! – Торстайн был бел как снег, его всего трясло. – Одумайся! Не то я вот прямо сейчас, при всех...

– Как посчитаешь.

– Так и посчитаю. Так вот! Все слушайте! Я говорю: если я умру, а ты, дочь моя, к тому времени так и найдешь себе жениха, то с того самого дня моей смерти все мои люди становятся свободными. Вы, моя верная дружина, забираете мой корабль и уходите на нем куда пожелаете. А вы, мои рабы, снимаете ошейники, открываете мои сундуки и делите мое добро – всем поровну. А дальше... Дальше я вам уже не указчик, ибо свободные люди сами определяют свою судьбу. Да будет так! – и с этими словами Торстайн обнажил меч и троекратно прикоснулся к нему губами.

А мы смотрели на него, молчали. Потом Торстайн велел нам расходиться.

И потянулись дни за днями. Точнее, дней-то еще не было, но временами небо на востоке становилось светлей да светлей. Дружина начала готовиться к походу. Я спрашивал у них, куда они на этот раз думают идти.

– В Трантайденвик, – отвечали они. – А там уже к кому-нибудь наймемся.

Да и рабы, я видел, соберутся, спорят. Тоже, небось, решали, как им быть, куда подаваться...

А ведь Торстайн был еще жив! Но, правда, он очень постарел за это время. Стал подозрительным, неразговорчивым. Боялся, что его отравят. Ножей боялся, шорохов.

И Сьюгред была мрачная.

А ярл, конечно, не являлся. Ветер слабел и становился все теплей. Сугробы понемногу оседали и покрывались крепким настом, и наст темнел...

А после вышло солнце. Оно показалось совсем ненадолго, мы только и успели пропеть ему гимн – и оно снова закатилось. А мы пошли к столу и пировали. Торстайн был хмур и ни в какие разговоры не вступал. Испортил пир! Я даже петь не стал, да меня тогда не очень-то и просили. И разошлись мы тогда много раньше обычного. А утром...

Крик на всю усадьбу:

– Торстайн ушел!

И еще как ушел! Во сне – позорнее для йонса не придумаешь. Йонс должен уходить в бою – тогда это почетно. Йонс также может умереть на берегу, в кругу своих соратников, с мечом в руке, все рассказав, воздав дары – это еще терпимо. Но умереть во сне, не приготовившись – это большой позор не только на него, но и на всех его родных, дружинников, женщин и даже рабов. Дарки сказал в сердцах:

– Вот, дождались! Всех запятнал.