Текст книги "Окрайя"

Автор книги: Сергей Булыга

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

– А что было потом? – спросил Торстайн.

– Он умер.

– Как?

Я промолчал. Торстайн же усмехнулся и сказал:

– Скрывать тут нечего. Оно и так понятно. Они ему и отомстили, эти руммалийцы. Убили подло. Или отравили. Ведь так было?

– Да, так, – чуть слышно сказал я. – А ты откуда это знаешь?

– И знать тут нечего. Враг должен быть убит, а не унижен. Мертвый будет лежать и молчать, никому не мешать. Униженный же будет мстить, пока не отомстит. Ты все сказал?

– Да, – кивнул я.

– Тогда пусть теперь говорит твой человек. Лузай, мы слушаем тебя!

Лузай рассказывал о битвах в Руммалии. Рассказ его был прост, правдив, и это белобровым нравилось. Но только лишь Лузай дошел до перемирия, как Торстайн встал, сказал:

– Об этом мы уже наслышаны. Ты лучше вспомни о других походах.

Лузай опять рассказывал. И снова его слушали с почтением – все, даже Сьюгред. Мне было обидно.

Потом, уже почти под утро, Торстайн сказал:

– Довольно. Хальдер, я думаю, уже устал от нас. Пора и нам ложиться.

Нам постелили у огня. Лузай – счастливый человек! – как лег, так сразу же заснул. А я лежал, закрыв глаза, и думал: ну, вот я и пришел сюда, а дальше что? И ярл ли я? И звал ли меня Хальдер? И... Много я еще о чем в ту ночь успел подумать! Когда же я заснул, мне снился Хальдер: и он был мальчиком, и я был мальчиком, и мы стояли на поляне, в руках у нас были мечи – и мы рубились. То он меня одолевал, то я его, то снова он, то снова я, и тогда я кричал, грозил ему...

И этот крик меня и разбудил. Я подскочил и осмотрелся. Лузая рядом не было. И никого в землянке не было. Через распахнутую дверь я видел свет. Так, значит, уже день...

– Ярл, – тихо сказал кто-то, – ляг.

Я резко обернулся...

Сьюгред! Она стояла рядом, на коленях. И снова повторила:

– Ярл!

Я улыбнулся и сказал:

– А, это ты, красавица!

Она насупилась, ответила:

– Так говорить нельзя. Я не твоя раба. Ляг, ярл.

Я лег. А она опустила ладонь на мой лоб и уже почти доброжелательно продолжала:

– Тебе нужно еще немного отдохнуть, и тогда ты будешь совсем здоров.

– А что, я разве был болен?

– Да, очень. Ты ночью страшно кричал. Отец велел, чтобы все немедленно вышли отсюда и не слышали твоих криков.

– А что, – настороженно спросил я, – я кричал нечто такое, чего нельзя слышать другим?

– Нет, почему же, можно, – чуть слышно ответила Сьюгред. – Мужчины часто так кричат, когда у них есть враг. И так и ты кричал, убить его грозил.

– Кого? Я называл, кого?!

– Да. Называл.

Мне стало жарко. Я думал, думал... А потом воскликнул:

– Но это ложь! Зачем мне убивать его? Он ведь и так уже убит!

– Но, значит, не тобой. Или не так, как ты того хотел.

Сказала – и смотрела на меня! Смотрела пристально! Тогда я медленно, как будто невзначай, отвел глаза. А Сьюгред продолжала:

– Сперва отец сильно разгневался. А после засмеялся и сказал, что он теперь все понял! Что Хальдер для того и призывал тебя, чтобы ты все рассказал, как есть, а он, отец, потом отомстил бы тебе за него, за своего сородича. И он отомстит! Но будет это честно, по закону – он вызовет тебя сражаться на мечах.

– Сегодня?

– Нет. Сегодня ты наш гость. А завтра – враг. И завтра он тебя убьет.

Я снова повернулся к Сьюгред, хотел было спросить: "А если я его убью?"... но почему-то промолчал. И просто так лежал, смотрел на Сьюгред, думал, что до чего же она красивая! А Хальдер... Неужели это правда, что Хальдер заманил меня? А что тогда Лузай?! И я спросил:

– А где мой человек?

– На берегу. Беседует с дружиной. И там же мой отец.

Ну что ж, подумал я, им есть о чем поговорить. Лузаю теперь нужно доказать, что он здесь ни при чем, что он был верен Хальдеру. А я буду молчать! Я ничего им не скажу, ибо теперь всякое мое слово они будут невольно воспринимать как мою лживую попытку оправдаться. Но этого не будет, нет! Я – ярл! А если и не ярл, то только по рождению, но по тому, как я уйду, я буду настоящим ярлом!

Подумав так, я сразу успокоился и, повернувшись к Сьюгред, сказал так:

– Все хорошо. Ступай.

Она не шелохнулась. Тогда я улыбнулся и сказал:

– Ступай, моя красавица! Я больше не держу тебя.

Она сказала:

– Глупый ты.

– Да, глупый, – согласился я. – И потому ступай.

Она ушла. А я лежал. Я знал: завтра Торстайн убьет меня – ведь не зря же Хвакир так жутко, дико выл, когда мы расставались с ним – стоял на берегу, смотрел мне вслед и выл, и выл, и выл! Он, значит, знал, что меня ждет, он чуял, что замыслил Хальдер. Да и Белун, конечно, тоже это знал, но промолчал. И знал и Хрт! Но не остановил. А если это так, то, значит, я не просто ухожу, а по его велению. И я буду с мечом – это почетно. А каково было Щербатому? Его-то ведь сожгли! Конечно же, он проклинал меня. И ведь было за что! И Хальдер, я уверен, проклинал меня – и Хальдер тоже прав, я не ропщу на Хальдера, а нынче я и вовсе благодарен Хальдеру – ведь он позволил мне уйти с мечом. И завтра я уйду. Но я уйду к своим богам, а он ушел к своим. И, значит, нам никогда уже не встретиться. А жаль! Ведь если бы...

А! Что теперь! И я лежал и размышлял. И так я пролежал почти весь день. Никто меня не беспокоил. Было тихо. И на душе моей было легко и тихо. Я знал, что меня ждет, я приготовился. И мне, признаться, даже не терпелось: скорей бы день прошел, скорей бы миновала ночь, а там – в мечи и в тьму! А там – в неведомую, но, как говорят, счастливую страну! Хей! Хей!

Но вот пришел Торстайн. Сказал:

– Вставай. Сейчас придут рабы и будут накрывать на стол. Негоже при рабах лежать. Еще подумают: ты оробел, не можешь и подняться.

– Да, – сказал я, – ты прав. Пойдем.

Мы вышли из землянки, сели на скамью. Торстайн сказал:

– Сегодня ты мой гость. Пир – в твою честь. А завтра я хочу убить тебя.

– То есть, ты вызываешь меня?

– Да, вызываю.

– Что ж, будь по-твоему.

Мы помолчали. Потом Торстайн опять заговорил; на этот раз он спросил у меня:

– У тебя есть последнее желание?

– Пока что нет, – ответил я. – Я еще слишком молод, чтобы думать об этом.

– Но завтра я тебя убью!

– Это совсем не обязательно.

– Нет, обязательно! – гневно вскричал Торстайн и, весь трясясь от возмущения, встал, плюнул на землю, прямо передо мной, и широкими шагами ушел в землянку.

А я левой ногой растер его плевок. Вот до чего он был тогда неосторожен!

Итак, Торстайн ушел к себе в землянку, и стал распоряжаться там, всех подгонял и торопил, покрикивал на нерадивых. А я сидел себе у входа и помалкивал, смотрел по сторонам. Вижу: идут Торстайновы дружинники, а среди них идет Лузай, и он держится с ними так, как будто бы он их давным-давно знает, как будто он и сам из здешних. Идет – и вот уже меня не замечает, и вот уже почти проходит мимо...

– Лузай! – окликнул я.

Он вздрогнул и остановился. Я поманил его рукой. Он подошел.

– Сядь рядом, – сказал я.

Он сел. Сразу отвел глаза. И тогда я сказал:

– Мне уже все известно. Но я не виню тебя. И не кляну. И после тоже не предам тебя!

– Что?! – вздрогнул он.

– А то! И не трясись, Щербатым ты не станешь.

– Каким щербатым?

– А таким, которого мы бросили у рыжих. Завтра не твой – мой срок. И я уже готов к тому.

Лузай пожал плечами и спросил... Нехорошо спросил:

– Тогда зачем ты окликал меня?

– Не знаю.

– Знаешь! – вскричал Лузай. – Прекрасно знаешь! Страшишься уходить один, вот и меня с собой тянешь! Вот, думаешь, а вдруг они решат, будто и я с тобой заодин желал прикончить Хальдера! И тогда нас двоих... А! Что и говорить! – Лузай даже махнул рукой. – Не ярл ты, Айгаслав, – подменыш!

Подменыш! Х-ха! Как плетью по щеке! Я подскочил, я вырвал меч!..

Но все-таки опомнился, сел, помолчал, потом сказал:

– А, может, ты и прав. Ступай, Лузай. Я больше не держу тебя.

Он встал. А я сказал:

– Ты, помню, клялся мне на верность. Так я теперь... тебе ту клятву возвращаю. Отныне я тебе никто. Вот так! Ступай.

Лузай пожал плечами и ушел в землянку.

А мне стало легко. Совсем легко! Когда ты только сам себе товарищ, то есть когда ты уже ни от кого не получаешь и не ждешь поддержки, но зато когда тебе нужно думать и заботиться только об одном себе и больше ни о ком, тогда все становится намного проще. Как жаль, что я только сегодня это понял! Подумав так, я встал...

И тут же из землянки вышла Сьюгред и призвала меня на пир.

На этот раз стол был накрыт куда богаче прежнего. И то неудивительно: ведь это же был стол для гостя, а не по покойнику. Меня посадили в красном углу, на почетной скамье. Рядом со мной сидел Лузай. Но не о нем был разговор, а только обо мне. И только в честь меня одного и поднимали они тогда здравицы. Сперва они мне пожелали великое множество острых мечей, потом храбрых врагов... Но о большой воде упоминать не стали. Вместо того Торстайн сказал:

– Не обижайся, гость, но так уже получилось, что больше нам сказать тебе нечего. Это вчера мы много говорили, ибо прекрасно знали Хальдера. А ты для нас – совсем чужой человек. И из чужой страны. И потому нам очень любопытно, кто ты такой и откуда. Так расскажи нам о себе, поведай нам о своих родных местах, о своих родичах, о своих друзьях и своих недругах, и тогда мы с большим удовольствием снова поднимем здравицы.

– А за кого поднимете? – спросил у него я.

– За тех, о ком ты будешь нам рассказывать, – важно ответил Торстайн. – Вот ты расскажешь о своем отце, и мы выпьем за него. О брате и за брата. А о жене – и за жену. И за твою дружину, если таковая у тебя имеется. И даже за твоих врагов, если они, конечно, достойны этого. Ну, слушаем тебя. Итак, отец твой...

– Ярл. Звали его Ольдемар. Он был...

И я им рассказал об Ольдемаре – не все, конечно же, а только о его самых славных победах. За это мы и выпили. Потом я рассказал о ключнице. Сказал, что матери своей совсем почти не помню, а ключница мне заменяла мать, пять лет не отходила от меня, Хальдер ценил ее и жаловал... И выпили за ключницу. Потом... Я, сам не знаю отчего, вдруг так сказал:

– А братьев и сестер я не имел. И не женат пока. Но зато у меня есть невеста.

– И кто эта счастливица? – насмешливо спросил Торстайн.

– Дочь ярлиярла Руммалии. И потому, когда я завершу свои дела у вас, в Счастливом Фьорде, то возвращусь домой и тотчас соберу все свое войско, а войско у меня, как я вам уже говорил, весьма многочисленное и очень надежное, так вот тогда я вновь пойду на Руммалию, сожгу ее дотла, пленю их хвастливого и трусливого ярлиярла Цемиссия, приставлю ему к горлу меч – и он отдаст мне в жены свою дочь! Я привезу ее в Ярлград, она родит мне сыновей. Двенадцать сыновей – потому ровно столько у меня уделов, в каждый удел я посажу по своему сыну, они и будут моими младшими ярлами. А нынешних, мятежных младших ярлов, я всех казню, и после этого только один мой род и будет владеть всею моей землей. И будут сыновья мои по своей крови, по своей знатности равны самим Владыкам Полумира. Вот так-то вот!

– Что ж, это хорошо, это разумно, – сказал Торстайн. – Так выпьем за твою невесту!

Выпили. Один лишь я не пил – задумчиво смотрел на Сьюгред...

Да! И она вместе со мной не выпила! А после...

А после зашумело у них, у всех остальных, в головах – и они стали расспрашивать меня все сразу, наперебой, и обо всем подряд: что мы в нашей стране едим и что мы пьем, и как мы веселимся, и как мы воюем. И я отвечал им со всею возможной подробностью. Потом Торстайн сказал:

– Люди мои! Пора знать честь! Наш гость устал. А завтра у него тяжелый, трудный день!

И пир закончился. Все разошлись. Мне – теперь уже одному – было постелено в трапезной возле огня. Лузая же куда-то увели. Я лег...

И сразу же заснул. И спал без всяких сновидений. Утром проснулся свежий, отдохнувший. И снова никого в землянке в это время уже не было. Я сел, привалился спиною к стене и принялся ждать. Ждал. Ждал...

Явилась Сьюгред. Спросила:

– Ты голоден?

– Нет, – сказал я. – Вернусь, потом поем.

Она вздохнула. Я спросил:

– Боишься за отца?

Она кивнула. Я тогда... Вот тогда я и подумал: а до чего же ты красивая, красивее тебя я никого на свете не видел! Но красота нужна только рабыням. А дочерям свободных людей нужно золото, и чем больше золота, тем это лучше. Вот я вчера рассказывал о дочери Цемиссия. За ней, так говорят, Цемиссий выделил приданого пять больших торговых кораблей-зерновозов, доверху груженых червонным золотом самой высокой пробы. От женихов отбою нет! Но разве можно вас сравнить – тебя и ту ярлиярлову дочь, о которой даже сами руммалийцы, не стесняясь, рассказывают...

И я так и сказал:

– А ты красивей всех! И не нужна мне никакая Руммалия!

И тут я встал, и подошел к ней – совсем близко. Она не отстранилась...

И тогда я ее поцеловал! И обнял!..

Нет! Не обнимал я Сьюгред и не целовал. А лишь сказал:

– И ты будешь богаче всех на свете. Вот, посмотри!

Я развязал кошель, достал тот самый – огненный – диргем, сжал и разжал ладонь... И на ней было уже два диргема! Потом я проделал то же самое еще раз и еще, и еще, и еще! Диргемов а моей руке было уже столько, что они начали рассыпаться на пол!

– Что это? – поразилась Сьюгред. – Колдовство?!

– Нет! – засмеялся я. – Это приданое. Тебе. Будь счастлива! – и с этими словами я передал ей волшебный диргем. Она, не отводя своих глаз от моих, взяла его и очень тихо, но очень взволнованно спросила:

– А ты?

– Я? – словно удивился я. – Прости, но я спешу.

Она зажмурилась. И тут-то я ее поцеловал! В Ярлграде у меня рабынь...

Но, знаете...

Да что вы знаете! Да что вы в этом понимаете! Я отстранился от нее и вышел из землянки.

Торстайн, Лузай, и кое-кто из Торстайновых дружинников уже стояли неподалеку, на пригорке. Они явно ждали меня. Я подошел к ним и спросил:

– Где это будет? Здесь?

– Нет, – сурово ответил Торстайн. – Здесь и рабы будут глазеть на нас, и женщины. Зачем это? В сопку пойдем.

Пошли. Первым Торстайн, а следом за ним я, потом Лузай, потом уже дружинники. Мы поднялись уже довольно высоко, когда Торстайн сказал:

– Здесь!

Место было ровное и чистое. Торстайн, перехватив мой взгляд, сказал:

– Я посылал рабов, чтобы они убрали камни. Места достаточно?

– Вполне.

– Тогда начнем!

И начали. Он повернулся к солнцу и молился. А я молчал. И никуда я не смотрел. Вот разве что подумалось: зря ноги бил, зря Хальдеру поверил, лечь можно было и в Ярлграде.

– Готов? – спросил Торстайн.

– Готов! – ответил я.

И мы схватились за мечи, и обнажили их, и уже двинулись один на другого. Как вдруг...

– Ярл! – вдруг послышалось у меня за спиной. – Ярл Айгаслав!

Мы обернулись. Возле скалы стоял какой-то человек. И был он очень маленький – ростом не больше моего меча. И был он очень бородат, и очень стар, и одет он был в какие-то совсем уже невообразимые лохмотья.

– Ярл! – снова сказал он. – Хальдер зовет тебя.

Я растерялся и спросил:

– Куда?

Но этот очень низкорослый человек и не подумал мне отвечать. Вместо этого он без всякого видимого усилия притронулся своей тощей, костлявой и, конечно же, немощной рукой к высокой гранитной скале... И в ней, в той скале, тотчас же открылась маленькая, но тем не менее вполне достаточных размеров дверь. И эта дверь была открыта, в этом можно было не сомневаться, конечно же, для меня!

– Но, – сказал я, обращаясь к тому человеку, – я не могу. Я должен биться! Я...

И оглянулся на Торстайна. А тот был бел как снег и зубы у него громко стучали. Да и Лузай, и дружинники – все они тогда тоже очень сильно оробели.

– Торстайн! – воскликнул я. – Так как мне быть?

Торстайн молчал. Меч опустил. Зажмурился...

А этот странный человек опять сказал:

– Ярл Айгаслав! Хальдер зовет тебя. Ну, что ты стоишь?!

И я... пошел, послушный его жесту. И я вошел в скалу. И дверь за мной тотчас с лязгом захлопнулась. И наступила тьма. И тишина, конечно же...

2.

Щербатый сам был во всем виноват. Потому что, если бы не он, мы отсиделись бы тогда на корабле, а ночью снялись с мели и ушли – Хвакир помог бы нам.

Правда, я тогда про Хвакира ничего не знал. А вот Щербатый слышал его вой!

Но все равно мы бросили Щербатого, ушли. Хвакир нас вел – и мы спаслись. Казалось: радуйся, Лузай, ведь ты ушел от рыжих! Да, это так. Но как теперь уйти от ярла? Да и не ярл он, а подменыш, я уже точно это знал. Сомнений не было – исконный ярл не бросил бы Щербатого, исконный сам остался бы. А этот первым побежал! А что Хвакир нас вел... так это он не вел, а уводил – за Гиблый Лес, за Жадные Пески – и вывел к Морю Тьмы, в Град Гортиг. У нас был заколдованный диргем, мы с его помощью могли купить себе корабль – любой, самый лучший и самый надежный, – и мы бы не гребли тогда, как грязные холопы, а отдыхали бы, набирались бы сил. Но Айгаслав, подменный ярл, решил иначе. Мы промолчали про диргем, сели на весла. А после... Ха! А то, что он стрелял по воронью без промаха, так это только еще раз убедило меня в том, что он ведет свой род от Подкидыша. Подкидыш тоже был горазд стрелять из лука! Я усмехался, глядя на него, на Айгу-пастушка.

А поначалу меня, не скрою, очень тревожило то, что Айга – подменный ярл, ибо лжецы куда опаснее врагов, лжеца ничто не остановит. А вдруг, все время думал я, он посчитает, что я ему в тягость? Ведь то, как он поступил со Щербатым, это, скажу я вам... И потому и в Гиблом Лесу, и в Жадных Песках я постоянно был настороже. И потому только тогда, когда мы наконец добрались до Града Гортига, я позволил себе немного расслабиться и отдохнуть...

Но вы бы только видели тогда его, подменыша, глаза, когда он узнал, что на угощение своих новых друзей я истратил какую-то жалкую пригоршню диргемов! Я думал, он меня убьет. А жадность – это для настоящего воина и вообще последнее дело! Это и с ложью не сравнить! И он стал мне противен. И потому, когда уже на корабле ему вручили лук и отсадили от меня на корму, я наконец вздохнул с облегчением. Ну, думал я, вот мне и удалось от него отвязаться! А дальше, думал я, вот мы придем в Трантайденвик, сойдем на берег, и я скажу ему: "Ярл Айгаслав, я передумал идти к Хальдеру, я остаюсь у Гуннарда".

Да, это хорошо было придумано. Но все вышло по-иному. За нами гнался Вепрь, Вепрь нас настиг и протаранил нас, корабль затонул, мы чуть спаслись, и Гуннард звал нас с собой, но ярл сказал: "Нет, мы пойдем в Счастливый Фьорд. Лузай, вставай!". И я... Встал и пошел за ним. Потом я проклинал себя за это. Да что я, думалось, холоп? Нет! Тогда я просто побоялся, что он скажет: "Что, духу не хватает, да?"

А так хватило – тьфу! – и я пошел за ярлом. Пришли в Счастливый Фьорд, там поминали Хальдера. Все было хорошо, пристойно. А ночью ярл во сне кричал: "Хальдер! Убью!" и еще много прочего, подобного. Торстайн разгневался и разбудил меня, поднял меня, вывел меня во двор и стал расспрашивать. Конечно, можно было и смолчать, а пытками меня не запугаешь. Но Айгаслав, тогда я точно знал, – подменный ярл! – и потому я честно и довольно подробно рассказал белобровым вначале про то, как убивали ярла Ольдемара, а с ним и Айгаслава, его сына, и как потом в Ярлград явился Хальдер, привез с собою маленького мальчика со страшным шрамом на шее и утверждал, что это и есть Айгаслав, спасенный силою Источника, и как тому его известию не верили, и как был бунт, как Хальдер усмирял бунтовщиков, как мальчик рос и ненавидел Хальдера, а Хальдер делал вид, что ничего не замечает, ходил в походы, воевал – и побеждал – во славу Айгаслава, а Айгаслав молчал, молчал, а после, сговорившись с руммалийцами, прикончил Хальдера.

– А Хальдер что? – спросил Торстайн.

– А ничего, – ответил я. – Он хорошо ушел. И даже звал с собой.

– Кого?

– Его.

– Ну что ж, – сказал на то Торстайн и улыбнулся. – Нужно уважить просьбу дяди. И, думаю, что уже завтра же я помогу им, Хальдеру и Айге, встретиться.

– Как?

– Очень просто. Хальдер уже ушел, а вот теперь и Айгаслав уйдет. При моей помощи – я вызову его и зарублю.

– Но, – сказал я, – мне кажется, что Хальдер понимал эту их встречу совсем не так. Я думаю...

– А! Ты еще и думаешь! – гневно вскричал Торстайн. – Тогда воткни меч в землю, сядь и думай. Меч, говорили мне, мешает думать!

Я промолчал. Я понял, что спорить с этим упрямым диким человеком бесполезно. Ну а еще я знал, что Айгаслав, конечно же, подменный ярл... и в то же время здесь что-то не так, здесь есть какая-то загадка! Ибо когда бы Хальдер жаждал смерти Айги, он тогда бы сам с ним и посчитался! Вот, скажем, ярл склоняется к нему, сидящему у мачты, вручает ему меч... А Хальдер – р-раз! – хватает его за руку! Пусть даже Айга тогда бы и вырвался, спрыгнул на землю бы... А дальше что? Мы разорвали бы его – вот что! Ведь Хальдер указал нам на него! Или еще: корабль горит, Хальдер встает... но не командует гребцами, а кричит: "Айга! Сын мой! Убийца мой!" И что? Опять бы разорвали Айгу. Но Хальдер не желал того, а хорошо ушел, да еще звал с собой...

Да вот Торстайну это разве растолкуешь? И я решил: буду молчать и ждать, смотреть, что будет дальше. Здесь не моя земля и боги не мои, здесь – боги Хальдера и, значит, им, его богам, и принимать решение.

Торстайн же все уже решил! Он говорил:

– Завтра твой ярл будет убит и ты станешь свободным. А дальше что?

– Не знаю, – сказал я.

– Не знаешь! А я знаю! Это лето выдалось для меня не очень-то удачным: хоть я и взял неплохую добычу, но зато потерял восьмерых человек из дружины. Кое-кого я уже набрал взамен погибших... Но и для тебя место найдется.

– Какое?

– А гребцом. На левый борт.

Гребцом! Да и еще на левый! И это он смеет предлагать тому, у кого еще совсем недавно был собственный прекрасный корабль! По крайней мере не чета тому корыту, которое валяется на здешнем берегу. И я тогда очень сильно разгневался!

Но снова промолчал. А что мне было говорить? Я был один в чужой стране. Меня водили к кораблю, корабль хвалили, я молчал. Но Торстайну, похоже, не было никакого дела до того, молчу я или нет. Напоследок своей похвальбы он сказал, что принимает меня к себе в дружину гребцом на левый борт, и мы пошли обратно. А когда мы вернулись в поселок, ярл вдруг подозвал меня к себе и объявил, что я ему больше не нужен. Я надерзил ему, я думал, он меня убьет – да я бы и не защищался...

Но он и убивать меня не стал – вот до чего уже я стал ему не нужен!

Потом был пир. Меня ни ярл не замечал, ни белобровые. Ярл вел себя вполне достойно. Ярл не боялся их. Ярл много ел и много пил – и не хмелел. А мне кусок в горло не лез. Потом, когда пир кончился, ярла с почетом уложили спать возле огня, в тепле. А я ту ночь провел среди дружинников Торстайна. Мне отвели крайний тюфяк, у входа. О многом я успел в ту ночь подумать, ох, о многом!

Утром мы вышли из землянки, ждали ярла. Ярл долго спал. Торстайн уже начал ворчать. А я – был очень зол! – сказал:

– А ярлу так положено! Молчи и жди, когда он соизволит выйти к вам!

Торстайн аж побелел и выкрикнул:

– А завтра – твой черед!

– А хоть бы и сегодня!

– Как пожелаешь!

– А и пожелаю!

И он – руку на меч! И я – на меч!..

И чем бы тогда все это кончилось, я не знаю, но тут к нам вышел ярл. Торстайн приветствовал его, ярл отвечал. Было уже довольно поздно и тепло, роса давно подсохла, и потому, не теряя времени даром, мы сразу стали подниматься в сопку.

Поляна, выбранная для единоборства, была просторная и ровная, очень удобная. Ярл и Торстайн сказали нужные слова, потом Торстайн молился, ярл молчал, потом они сошлись и, обнажив мечи, уже почти было скрестили их...

Но тут явился этот странный человек – и ярл ушел в скалу. И дверь за ним захлопнулась... Нет! Никакой двери там не было! Я подбежал к скале, стучал, ощупывал, простукивал, кричал: "Ярл! Айгаслав!.."

Но ярл, конечно, не откликнулся. Вот так! Один ушел. Да ведь и звали только одного его. А я – изменник, трус, всеми забытый и отвергнутый стоял возле скалы, смотрел на белобровых, на Торстайна. Торстайн, оборотясь ко мне, что-то спросил, но я его не слышал. Обидно было. Гнев меня душил. О, думал я, какой же я глупец! Как я был слеп и ничего не видел! Ярл Айгаслав был настоящий ярл! Достойный! Ярый ярл! С подменным Хальдер разве бы пожелал встречаться?! А я – изменник, трус...

О, нет, вы ошибаетесь! Подумав так, я опустился на колени, неспешно вынул меч из ножен и также неспешно воткнул его в землю. Земля была довольно мягкая, рукоять моего меча легко в нее вошла...

– А! – закричал Торстайн. – Ты что?!

– А! – подхватили остальные.

Но я не слушал их – подправил острие меча и навалился на него всей грудью. Раздался неприятный хруст...

...Ну а очнулся я только на пятый день. Торстайн сказал:

– Счастливый ты.

– Счастливый? – удивился я.

А он сказал:

– Молчи. Потом поговорим, – встал и ушел.

А я лежал. Возле огня. Где прежде ярл лежал. Но ярла нет, ярл уже там, в неведомой стране, а я все здесь да здесь. Какой же я счастливый?!

А вечером, когда ко мне явилась Сьюгред, я спросил:

– Где Айгаслав?

– Ушел, – ответила она.

– Куда?

– Не знаю.

– А как зовут того, кто призывал его?

– Подземный человек.

Подземный! Вот так да! Но кто это такой, я тогда почему-то не решился спрашивать. Сьюгред напоила меня каким-то душистым лечебным отваром и сразу ушла. И вообще, и она, и Торстайн бывали у меня довольно редко. А присматривал за мной Акси Малютка. Он сказал:

– Ты все сделал правильно, и удар твой был верно рассчитан. Да вот твой меч не пожелал тебя убить. Значит, ты для чего-то еще нужен на этом свете.

– Для чего?

– Э! – засмеялся Акси. – Я и про себя-то этого не знаю! Я третий год уже в походы не хожу, слаб стал, а вот живу! А ты, когда поправишься... Вчера Торстайн сказал, что поставит тебя загребным.

Услышав это, я поморщился. Акси сказал:

– Я знаю, что ты думаешь. Мол, кто такой Торстайн?! Да и корабль у него старый, неказистый, да и на ходу он, небось, тяжелый. Но тут ты ошибаешься! В прошлом году на этом самом корабле Торстайн бил Гуннарда – ты его знаешь, того самого, по прозвищу Медный Язык. И, даю голову на отсечение, что Гуннард не очень-то лестно отзывался о нас. Но ты подумай: если бы мы действительно ни на что стоящее не годились, так кто бы это по сей день именовал наши места Счастливым Фьордом?! Ведь Хальдер-то давно от нас ушел.

– Куда?

– К вам, желтым листьям.

– Ну а потом куда?

– Это когда его сожгли? На Шапку Мира.

Тогда я попросил его, и он мне рассказал о Шапке Мира. Так у них в Окрайе называют огромную гору, которая якобы расположена где-то очень-очень далеко, на самом дальнем севере. Говорят, что эта гора столь высока, что даже зимой, когда везде вокруг царит непроглядная ночь, ее вершина по-прежнему освещена солнцем. И вот из-за того, что эта удивительная гора выше всего на свете, ее и именуют Шапкой Мира. Внизу она покрыта льдом и снегом, но зато на ее вершине настолько жарко, что там можно ходить в самых легких одеждах. И еды и питья и врагов там в несчетном числе! И там же, на той Шапке Мира, стоит и Чертог, то есть жилище Винна, их самого старшего бога. И Хальдер там, в гостях у Винна, теперь каждый день пирует и сражается.

– А как туда добраться? – спросил я.

– Никак! – развел руками Акси. – Летом подступы к Шапке Мира охраняют дикие и свирепые племена, которых мы именуем морфами, а зимой, когда морфы спят, разве можно решиться на столь безрассудное путешествие, когда ничего вокруг не видно?

– Но ведь, наверное, кто-нибудь все равно пытался это сделать?

– Да, – согласился Акси. – Конечно, пытались. И не раз. Но обратно никто из них не вернулся.

– Так, может быть, они дошли до Шапки Мира и остались там?

– Все может быть. Я не берусь судить о том, чего не знаю.

– А где мой ярл? Тоже в Чертоге?

– Нет. Я думаю, что он ушел к подземным людям. Да ты же сам видел, как из скалы вышел подземный человек, взял Айгу за руку... Ну, и увел!

– А часто у вас такое случается?

– Конечно, нет! И то, обычно это так: кто-нибудь вдруг просто исчезает без всякого следа. Но чтобы вот так, у всех на виду, подземный человек пришел к кому-нибудь, призвал его и увел за собой – такое у нас здесь впервые. Теперь у нас никто в сопки не ходит. Боятся все!

Я засмеялся и сказал:

– Ну, их-то брать не станут.

– Мало ли! Подземцы – злой народ. Говорят, что те, которые им попадаются, потом работают на них до полного изнеможения. Если приложить ухо к земле, то почти всегда можно различить, как грохочут молоты в подземных кузницах.

– Но ярлу, – сказал я, – такое не грозит. Его же призвали к Хальдеру.

– Это совсем не обязательно, – с усмешкой возразил Акси. – Подземцы это не только злой, но и очень лживый народ. Они-то и друг друга обманывают с превеликим удовольствием, а уж что касается нас, настоящих людей, то тут они тем более своего не упустят. Когда подземец вышел из скалы и окликнул твоего господина, все наши очень испугались. А вдруг, они подумали, он вздумает и их заманивать? Но, к счастью, обошлось.

Я слушал Акси, хмурился. Я понимал: он мне не лжет, а просто повторяет то, чего наслушался от других. Глупец! Да и Торстайн глупец. И трус – я же прекрасно видел, как он задрожал, когда увидел этого мерзкого человечка из скалы. Хоть этот человечек-то – тьфу, не на что было смотреть! И потому мой ярл его ничуть не испугался, смело вошел в скалу...

И вот время идет, а его все нет и нет обратно. Ну что ж, наверное, не зря здесь у них, в Окрайе, говорят: "У каждого своя судьба – кому в Чертог, а кому и к подземцам". И я был мрачен, гневался, я спрашивал у Сьюгред, сколько мне еще так лежать, и зачем. Она не отвечала. Значит, еще долго. Я спать не мог. Я почти что не ел. А потом моя рана, которая и так все не заживала и не заживала, и вовсе начала гноиться. Акси первым заметил это и невесело сказал:

– Похоже, скоро ты умрешь.

– Похоже, – согласился я.

– Небось, не хочется?

– Не знаю, – равнодушно сказал я.

– О! – сказал Акси. – Это хорошо. Тогда тебе будет легко умирать. Но прежде ты должен попрощаться.

– С кем?

– С нами, с кем еще!

– А как у вас прощаются?

– А очень просто. Когда приходит такой срок, тебя садят в углу – вон там, на ту скамью, – дают тебе еды, питья, какого пожелаешь, а мы садимся здесь и здесь и здесь, и слушаем. А ты нам должен все рассказывать.

– Все?

– Обязательно. Для остающихся это весьма и весьма поучительно – знать все. Ну а для уходящего... Вот, даже взять тебя. Зачем тебе что-то скрывать, когда ты все равно уходишь, и уходишь навсегда? Это при жизни нами принято некоторые из своих мыслей утаивать, недоговаривать, прятать, носить в себе. Но если собираешься уйти совсем, то это нужно делать налегке, оно так надежнее. Я же говорил уже, что Шапка Мира – это очень далеко, путь до нее тяжел, особенно зимой, и потому чем меньше при тебе всякого груза, тем тебе будет проще идти, и потому тем короче окажется твоя последняя дорога.

– Но я, – воскликнул я, – не белобровый! Так разве меня ждут на Шапке Мира?