Текст книги "Век Наполеона. Реконструкция эпохи"

Автор книги: Сергей Тепляков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Последняя часть Реквиема Моцарта называется Вечный свет. 30 марта Наполеон приехал в Фонтенбло один, армия была позади в двух переходах (50–60 км). В Фонтенбло он узнал о капитуляции Парижа. Он попытался возобновить переговоры на шатильонских условиях, но союзники не пошли на это. Они заявили, что заключат мир с правительством, которое изберет французская нация. 5 апреля Наполеон решил отречься в пользу сына. 6 апреля написал отречение. 11 апреля пытался отравиться. Но яд, как когда-то пули на мосту в Лоди, его не взял. Уверовал ли после этого Наполеон в себя снова? 20 апреля он простился с гвардией и уехал на Эльбу. «Покой вечный даруй им, Господи, И вечный свет да светит им», – таковы последние слова Реквиема…

10

Казалось, все уже сыграно. Но весной 1815 года Наполеон бежал с острова Эльбы и 20 марта вступил в Париж. Он был как старый музыкант, который хочет еще раз выйти на сцену – любой ценой, пусть даже публика освищет его. Однако поначалу казалось, что публика соскучилась – до Парижа Наполеона в общем-то несли на руках.

Но вот незадача, главные знатоки его творчества – императоры Александр и Франц, король Фридрих Вильгельм, английский принц-регент – явно не обрадовались возможности сыграть вновь с таким великим мастером. Все же и самая лучшая музыка утомляет, а уж музыка войны – тем более.

Один раз задавив его массой, державы-победительницы решили применить это сверхоружие снова. 25 марта была создана седьмая коалиция – благо монархам, находившимся тогда в Вене на конгрессе, не надо было тратить много времени на переговоры. Боевые действия решено было открыть 1 июня, дождавшись прихода русских, за которыми с 1805 года закрепилась роль первых скрипок.

Наполеон лихорадочно готовился к главному в своей жизни concerto grosso, которого ему, впрочем, так хотелось избежать. Он рассылал по разным каналам – дипломатическим и личным – послания монархам, министрам и даже Марии-Луизе, которая, как полагал Наполеон, могла бы своим женским голоском внести в хор противников нотки некоего сочувствия, что было бы очень даже кстати. Но никто – никто! – не удостоил письма Наполеона вниманием.

Слышал ли Наполеон в те дни свою великую музыку, мелодии Итальянской кампании, Маренго и Аустерлица? Вряд ли. Даву, способнейшего из маршалов, он оставил на защите Парижа – будто отряды союзников вот-вот могли нагрянуть во французскую столицу. Маршал Сюше был отправлен против австрийцев, но и с ними не справился и отступил. Руководить штабом он назначил Сульта – вместо Бертье, которого кто-то 1 июня предусмотрительно выбросил из окна его дома в баварском городке Бамберге. Он не сумел остановить Мюрата, на радостях от возвращения императора бросившегося на австрийцев именно в тот момент, когда Наполеон пытался уверить Европу, что несет с собой мир, только мир и ничего кроме мира. Он не принял к себе Ожеро, хотя вина его в 1814 году была не больше, чем у других. Мармон и Виктор уехали с королем Людовиком. Удино и Макдональд приняли нейтралитет. Командиров почти не было, да и теми, которые были, он распоряжался так, будто не знал их. Бесстрашного Раппа отослал командовать наблюдательным корпусом в Эльзасе. Зато Груши пожаловал звание маршала и даже выделил ему, а не, например, Нею, 33-тысячный корпус с отдельной боевой задачей – преследовать пруссаков. Ней, услышав 18 июня шум битвы, несомненно устремился бы на этот звук – и тогда в нынешних учебниках европейской истории многое было бы написано по-другому. Он сделал одним из дивизионных командиров своего брата Жерома, того самого «короля Ерему», который в 1812 году упустил возможность окружить Багратиона, а потом, обидевшись на выговоры брата, вовсе бросил армию и уехал к себе в Кассель (тогда у него еще был Кассель!). При Ватерлоо Жером решил навоеваться сразу за все годы и из штурма замка Угумон, задуманного как отвлекающий маневр, устроил едва ли не главное событие всей битвы. Если то, что собрал Наполеон в 1815 году, и было оркестром, то ему надо было еще очень много репетировать. Но как раз на это не было времени. Впрочем, Наполеон всегда репетировал прямо на поле боя – надеялся, видно, что всё сыграется и сейчас.

4 июня в Париже состоялся праздник: из 36 фонтанов текло вино, в буфетах бесплатно раздавали мясо и фрукты, играли бесчисленные оркестры. Когда стемнело, перед Тюильри был дан концерт. Программа его, к сожалению, неизвестна. Настроения были оптимистические: предполагалось, что император начнет с побед, а это заставит союзников начать переговоры, там, может, что и выгорит.

Реконструкторы эпохи иногда размышляют: а что было бы, если бы Наполеон под Ватерлоо победил? Развитие событий видится таким: Веллингтон после поражения был бы отправлен в Индию. Правительство тори вряд ли удержалось бы, а пришедшие ему на смену виги могли бы и мир заключить – все же за 20 с лишним лет невероятно вымоталась и Англия. Без Англии антифранцузская коалиция рассыпалась, не успев родиться. Русские? Их просто не пропустит через свои земли Пруссия. Европа признает Наполеона императором, а Александр махнет на Европу рукой: «Живите как хотите, только ко мне уже за помощью не бегайте!»

Наполеон зажил бы мирной жизнью пенсионера, а бывшие его противники стали грызться между собой, ну, например, за Польшу Однако для этого надо было сначала победить…

К 10 июня у Наполеона было 200 тысяч, из которых на поле боя он мог вывести только 130 тысяч при 334 пушках. У Веллингтона было 95 тысяч при 196 пушках. У Блюхера 124 тысячи при 304 пушках. Русские еще не пришли. Войска союзников были распылены. Наполеон для начала хотел завладеть дорогой Нивель-Намюр, чтобы разрезать сообщения Блюхера и Веллингтона.

15 июня Наполеон выступил в поход тремя колоннами на Шарлеруа (левая колонна Нея, центр – Вандамм, правая колонна – Жерар). Он хотел разбить англичан и пруссаков по-отдельности. Но все сразу пошло не так: Наполеон хотел разгромить корпус Циттена, но Вандамм со своим 60-тысячным корпусом замешкался, и Циттен ушел. К тому же надо было быстро двигаться вперед, как делал это Наполеон еще не так давно, в 1814 году, но остаток дня 15 июня и целую ночь Наполеон провел в раздумьях.

Может, это и стоило ему кампании? Его музыка не выдерживала требуемый темп: нужно было всегда presto, а было в лучшем случае andante (сдержанно), из-за дождя и грязи к тому же переходящий в grave (очень медленно, тяжело). От Наполеона требовалась легкая виртуозная пьеска, он же постоянно сбивался на похоронный марш. 16-го он отослал Нея к Катр-Бра с задачей разгромить англичан, а сам пошел на Линьи, где встретил пруссаков. В один день состоялись два боя: при Линьи Наполеон выиграл, пруссаки едва ушли, Блюхер чудом не попал в плен. А вот при Катр-Бра Ней был отброшен Веллингтоном. (Вот где должен был быть Даву). При этом весь день между Линьи и Катр-Бра скитался 20-тысячный корпус д'Эрлона, не в силах выбрать, кого поддержать – и это когда Наполеону нужен был каждый солдат!

А вот у союзников в этой кампании все получалось, все шло на пользу, даже то, что делалось само собой. Принявший команду над пруссаками (Блюхера не могли найти) Гнейзенау приказал идти к Вавру – потом оказалось, что это хорошо. 17 июня Наполеон потратил на раздумья целое утро и в 12 часов наконец скомандовал свою волю: он с главной армией идет на Веллингтона, а Груши приказано гнать Блюхера. При этом Груши не знал, где пруссаки – их сначала надо было найти.

К концу дня 17 июня Наполеон вышел на плато Бель-Альянс, где увидел ожидающих его англичан. Сражение откладывалось на завтра. Ночью шел дождь. В Тулоне он приказал штурмовать Малый Гибралтар в бурю, при Риволи он атаковал австрийцев ночью. В первый день битвы при Ваграме шел ливень. И он везде победил. Но с тех пор прошли годы. Наполеон растерял свой запал, а вот противники, наоборот, набирались ума: от Веллингтона уже не приходилось ожидать той самонадеянности, которая под Аустерлицем заставила союзников уйти с Праценских высот. Наполеон видел, что неприятель хорошо проштудировал все его партии. Оставалось одно – сочинить нечто новое, необыкновенное. Вместо этого Наполеон 18 июня выждал, пока просохнет земля, а потом устроил объезд линии войск. Он был как старый премьер, который дышит аплодисментами и восторгом публики. Он вернулся не ради побед, а ради этого воздуха – воздуха битвы, воздуха обожания.

В 11.30 французы пошли в атаку. Главный удар предполагалось нанести против левого крыла (его обстреливала 80-орудийная батарея – треть всех французских пушек) и центра англичан. Атака правого крыла – замка Угумон – была отвлекающей, но в результате в нее втянулся весь корпус Рейля. Обработка же левого крыла очень скоро потеряла смысл – в той стороне показались пруссаки. В 14 часов Ней атаковал центр англичан и увяз. Наполеон отправил против пруссаков корпус Лобо и Молодую гвардию. Французы попытались захватить ферму Паплот, чтобы не дать союзникам соединиться. У Наполеона еще оставалась надежда на то, что Груши висит на хвосте Блюхера.

Около 18 часов французы взяли ферму Ла-Э-Сент. Центр англичан начал ломаться. Наполеон для развития успеха бросил 9 тысяч конницы. Но эта атака была отбита.

(Отметим, хотя атаку кирасир на английские каре при описании битвы при Ватерлоо чаще помещают после взятия Ла-Э-Сента, однако майор Баринг, командовавший защищавшими ферму ганноверскими солдатами, оставил воспоминания, в которых пишет, как французские кирасиры медленно ехали к месту начала атаки мимо фермы и ганноверцы из-за ее стен стреляли по ним. «Я видел, как это происходило, и не боюсь признаться, что упал духом…», – писал Баринг. Это было примерно в пятом часу дня).

У Наполеона было 14 батальонов гвардии. В 20 часов он бросил девять батальонов на англичан. Наполеон сам повел их в атаку, но невиданное дело – она не удалась! Когда в 1814 году Наполеон становился впереди 16–17-летних конскриптов, они крушили всех на своем пути. А тут он пошел со своими «ворчунами», и…

Историк наполеоновской Франции Анри Лашук пишет, что над полем звучало: «Спасайся кто может!». Эпоха кончалась бегством героев. В книжках это удивительное событие описывают маловразумительно, как Толстой в «Войне и мире» описывает бегство русских под Аустерлицем («Но в тот же миг все застлалось дымом, раздалась близкая стрельба, и наивно испуганный голос в двух шагах от князя Андрея закричал: «Ну, братцы, шабаш!» И как будто голос этот был команда. По этому голосу все бросились бежать»). При Ватерлоо англичане расстроили гвардию практически одной только ружейной стрельбой и последовавшим затем штыковым ударом. Но ведь надо помнить, что англичане к этому моменту девять часов были под огнем – сколько их оставалось? Пишут, что англичане внезапно поднимались прямо перед французскими рядами (местность при Ватерлоо идет складками, вверх-вниз), и стреляли гвардейцам прямо в лицо – вот, мол, гвардейцы и не выдержали. Сомнительно: за 15 лет с Наполеоном, при Ваграме, Бородине, Прейсиш-Эйлау, Лейпциге гвардейцы наверняка должны были хорошенько привыкнуть к таким штукам. Одно из двух: либо англичанам за все это время не так уж сильно досталось, либо у Наполеона даже гвардия совершенно не хотела воевать.

Вопрос, насколько ожесточенной была битва при Ватерлоо, может показаться странным – а какой же она могла быть? Концерт великого мастера заведомо должен быть грандиозным – а здесь на поле был один великий и два претендента на звание первоклассных. Судя по книгам, это сражение не уступало Бородину, Прейсиш-Эйлау и Лейпцигу. Но так ли это? Обратимся к фактам. На обе армии – французскую и английскую – в начале битвы было 400 пушек (243 – у французов и 156 – у англичан), тогда как, например, при Бородине только у Наполеона было около 600 орудий. Бой за ферму Ла-Э-Сент, ключевой для Наполеона пункт позиции (отсюда он предполагал начать финальную атаку), продолжался пять часов. При Бородине за три-четыре часа в бою за флеши была перемолота вся армия Багратиона – не менее 30 тысяч человек. Ла-Э-Сент защищали 372 солдата из Королевского германского легиона под командой майора Баринга. Легион состоял из ганноверцев, которые в то время были подданными английского короля (так что в Германии считают, что Ла-Э-Сент защищали немцы, а в Англии – англичане). В ходе сражения к ним подходил сикурс, но если к Багратиону Кутузов присылал дивизии, то в Ла-Э-Сент приходили роты. При этом ганноверцы в Ла-Э-Сенте не имели ни одной пушки. Да и против них артиллерия если и была, то незначительная: ферма несколько раз загоралась, но ганноверцы успешно тушили ее, черпая воду из пруда специально принесенными для этого из тыла котлами для каши. Времени для этого у них было достаточно – промежутки между атаками составляли полтора часа. При Бородине обороняющихся как на флешах, так и на батарее Раевского, просто смывало волнами атак, после каждой из которых в укрепления входили новые дивизии взамен погибших. В Ла-Э-Сенте атака французов разбивалась о малейшее препятствие: 12 солдат Баринга довольно долго и успешно обороняли свинарник, а перед задней дверью фермы его бойцы устроили баррикаду из 15–20 французских трупов, из-за которой отстреливались. Стоит ли говорить, что настоящего штурма все эти «препятствия» не остановили бы ни на минуту Действия французов под Ла-Э-Сент больше всего походят на имитацию битвы, чем на саму битву.

В конце концов у солдат Баринга кончились патроны к штуцерам, и после шести вечера Ла-Э-Сент был взят французами. На этот момент у Баринга оставалось 42 человека, но уже на другой день, когда пришли разбежавшиеся и легкораненые, от его отряда была уже половина. Потерять всего лишь около 200 человек почти за семь часов боя при отражении трех французских атак можно только в том случае, если атаки ведутся кое-как и атакующие рады любому поводу отступить.

Интересно еще вот что: если левый фланг англичан обстреливала 80-орудийная батарея, то где же она была, когда с той же стороны появились пруссаки? Когда при Прейсиш-Эйлау 18-тысячный корпус Ожеро вышел на 70 русских пушек, он уже после нескольких залпов перестал существовать. Может, стоило оттянуть пушки с линии огня, чтобы было чем встретить пруссаков?

Все эти факты наводят на мысль, что французы воевали, мягко говоря, без энтузиазма. Мемуаристы пишут, что настроение армии было смутным – будто бы многие солдаты видели в генералах и маршалах, еще недавно служивших Бурбонам, предателей. Однако смятение дум могло быть вызвано и другим: вставшие на волне энтузиазма в ряды армии французы вдруг начали понимать весь масштаб того, что им надо сделать. Если в 1796 году никто и не предполагал, что Наполеон поведет Францию против всего мира, то в 1815 году иного пути не было. Эйфория же наверняка прошла после первых же выстрелов и ночевок на земле, напомнивших ветеранам, как это бывает и чем кончается. Возможно, большинство французов, если не все, ждали лишь более или менее пристойного повода для того, чтобы бросить оружие.

Ватерлоо преподносится как битва гигантов потому, что такая трактовка устраивает все стороны – и побежденных (предпочтительнее уходить героями), и победителей, которым такая трактовка намного нужнее. В 1814 году никто не мог назвать себя победителем Наполеона – а ведь наверняка и Александру, и Францу, и Фридриху Вильгельму, и принцу-регенту не говоря уж об их полководцах, этого хотелось больше всего на свете. Но Наполеона одолела сила обстоятельств. В 1815 году (и особенно позднее) за это звание развернулось некоторое соревнование. Веллингтон не хотел признавать, что без пруссаков был бы бит: когда в 1830-х годах английский офицер Уильям Сиборн решил сделать модель битвы при Ватерлоо, количество оловянных пруссаков (одна фигурка шла за двух человек) по требованию Веллингтона было сведено к минимуму – дабы зрители понимали, что честь этой славной победы принадлежит исключительно сэру Артуру (Сиборну, который пытался отстаивать историческую правду, не оплатили работу и закрыли военную карьеру). Мог ли Веллингтон признать, что в тот день его противник был слаб, делал ошибку за ошибкой и в общем-то разбил себя сам? Конечно, нет.

… Финал эпохи вышел по-своему эпический: вместе с грохотом пушек над полем гремит музыка – это оркестр французской гвардии, 150 музыкантов, посреди океана смерти и ненависти начинает играть марши, будто находится на площади Карусель. В то же время пруссаки, пришедшие от битвы в исступление, ошалевшие от победы (ведь только недавно они едва спаслись в Линьи), запевают гимн Лютера «Могучая крепость»: «Бог нам прибежище, даже если поколеблется земля и трясутся воды морей!». Это 45-й псалом Нового Завета, псалом благодарения, с которым пруссаки ходили в бой еще со времен Фридриха Великого. На поле Ватерлоо опускалась тьма. В великом спектакле дали занавес. 24 июня император отрекся в пользу своего сына, который так никогда и не увидит Франции. Время concerto grosso прошло. Мир так устал от этой музыки, что следующая большая европейская премьера состоялась только в 1914 году…

Болезни, ранения, лечение и военная медицина

Смерть. Военные врачи. Наркоз. Гангрена. Человеколюбие.

1

Если смерть была окончанием страданий, то ранение часто становилось их началом: русскому генералу Ерофею Остен-Сакену в бою под Аустерлицем француз снес саблей часть затылка, но генерал выжил и страдал от этой своей раны еще три года.

При явно смертельном ранении несчастному помогали умереть. Французский офицер Пьон де Комб в сражении при Бородино увидел польского офицера: «Разорвавшаяся граната отрезала ему позвоночник и бок, эта ужасная рана, казалось, была нанесена острой косой». Поляк умолял добить его. Де Комб не смог выполнить просьбу раненого, однако дал ему пистолет. «Я все же успел заметить, с какой дикой радостью схватил он пистолет, и я не был от него ещё на расстоянии крупа лошади, как он пустил себе пулю в лоб».

Авраам Норов, летописец войны 1812 года, а во время нее – семнадцатилетний артиллерийский юнкер, вспоминал другой эпизод Бородинской битвы: «Упал к моим ногам один из егерей. С ужасом увидел я, что у него сорвано все лицо и лобовая кость, и он в конвульсиях хватался за головной мозг. «Не прикажете ли приколоть?» – сказал мне стоявший возле меня бомбардир». Норов приказал оттащить солдата в кустарник – приказать добить, видимо, по молодости не хватило духу. (Через некоторое время самому Норову ядром оторвало ступню).

Кроме ранений, были еще и контузии. Барон де Марбо описывает, как в битве при Эйлау ядро оторвало задний угол его шляпы (одетой, как у всякого адъютанта «в поле» – носом вперед): «Удар был тем более ужасным, что моя шляпа держалась на крепком кожаном подбородочном ремне. Я был совершенно оглушен. (…) Кровь текла у меня из носа, из ушей и даже из глаз».

Надо помнить, что поле боя тогда было заполнено не только людьми, но и лошадьми, которые от страха и запаха крови совершенно зверели. Когда все в той же битве под Эйлау русский пехотинец пытался штыком заколоть Марбо, спасла барона его лошадь Лизетта, которая «бросилась на русского и, вцепившись зубами ему в лицо, одним махом вырвала у него нос, губы, веки, содрала всю кожу с лица, так что он превратился в живой череп, весь красный от крови…».

Ранения холодным оружием – саблями, палашами, пиками – часто не причиняли раненому особого вреда: видимо, нелегко было колоть или рубить движущуюся «мишень» да еще самому находясь на лошади. Петербургский ополченец Рафаил Зотов в своих воспоминаниях описал, как в бою под Полоцком 6 октября 1812 года его пытались зарубить несколько французских латников: «С первых двух ударов палашами по голове я однако не упал, а невинной своей шпагой оборонялся и помню, что одного ранил по ляжке, а другого ткнул острием в бок; не знаю, кто из них наградил меня за это пистолетным выстрелом, потом другим, но один вскользь попал мне в шею, а другой – в ногу. Тут я упал, и тогда-то удары и ругательства посыпались на меня как дождь. На мне был сюртук, мундир и фуфайка, а сверх всего еще ранец. Все это было изрублено как в шинкованную капусту, и изо всех ударов только два еще по голове были сильны, один в руку самый незначащий, и один с лошади ткнул меня в спину острием палаша. Все прочие удары даже не пробили моей одежды». Когда же Зотова осмотрел лекарь, выяснилось, что опасным для жизни и вовсе был только один удар по голове.

Казалось бы, очень велико должно быть количество раненых штыком – ведь считается, что часто (а уж в 1812 году почти всегда) судьба схватки решалась штыковым ударом. Однако это, видимо, некоторое романтическое преувеличение. Пойти в штыки, пойти на штыки, ударить в штыки – эта формула встречается в мемуарах 1812 года нередко, однако как часто штыковая атака приводила к рукопашному бою? Тот же Зотов так описывает штыковую атаку ополчения на баварскую пехоту под Полоцком: «Неприятельский фронт не устоял, дрогнул и, не дождавшись нас, пустился со всех ног отступать».

Одна из причин, заставлявших офицеров командовать отход, была необходимость для сохранения управляемости войсками держать линию, строй, который в рукопашном бою неминуемо распадался. Зотов описывает, как спустя около часа после своей атаки ополченцы приняли бой с пошедшим в штыки неприятелем и из-за расстройства линии это едва не обернулось большими неприятностями: «человек 20 баварцев вдруг прорвались сквозь наш фронт. Офицерская шпага была вовсе не равным оружием противу их штыков».

Впрочем оставались живы и после штыков: известно, что генерал Бонами, взятый на батарее Раевского, был весь исколот штыками («я его видел; лицо его было так изрублено и окровавлено, что нельзя было различить ни одной черты», – писал Николай Муравьев, в 1812 году служивший квартирмейстером). Анджей Неголевский, один из тех улан, которые на глазах Наполеона штурмовали неприступную позицию испанцев под Сомосьеррой, упав с убитой лошади, получил 11 ран штыками прежде чем к нему подоспели свои, и тоже остался жив.

Даже после более серьезных ранений при минимуме средств и возможностей были случаи удивительного спасения. В битве под Фридландом полковнику Санкт-Петербургского драгунского полка Михаилу Балку картечью снесло часть черепа. Полковник по общему мнению был явно не жилец, но врачи заменили разбитые кости серебряной пластинкой, и Балк однажды вернулся в полк! Потрясенные солдаты решили, что у полковника весь череп из серебра и пули ему теперь не страшны. Серебряная пластина отчасти спасла Балка в 1812 году, когда в бою у местечка Громы французская пуля попала ему в голову. Но даже после этого Балк снова вернулся в строй (!), участвовал в Заграничном походе и умер в 1818 году в возрасте 54 лет, что для его биографии совсем не плохо.

Особая история – с ранениями Михаила Кутузова. 24 июля 1774 года в бою с турками под Алуштой пуля, ударив его с правой стороны между глазом и виском, «вышла напролет в том же месте на другой стороне лица». Удивительным образом Кутузов после этого не только не умер, но и глаз его продолжал видеть. 18 августа 1787 года Кутузов в бою с пошедшими на вылазку из Очакова турками снова был ранен в голову в то же место. В книге Николая Троицкого «Фельдмаршал Кутузов: мифы и факты» приводятся слова принца де Линя о Кутузове: «Этот генерал вчера опять получил рану в голову, и если не нынче, то, верно, завтра умрет». Но Кутузов опять выжил и даже оправился от второй раны быстрее – вместо года за шесть месяцев. Известны слова главного хирурга русской армии Массо: «Должно полагать, что судьба назначает Кутузова к чему-нибудь великому, ибо он остался жив после двух ран, смертельных по всем правилам медицинской науки».

Офицеров и генералов без рук или без глаз тогда было немало во всех армиях (адмирал Горацио Нельсон и вовсе не имел ни руки, ни глаза). Австрийский граф Нейперг, покоривший покинутую Наполеоном Марию-Луизу, так же потерял глаз в одном из боев.

Но вот безногие офицеры в эпоху, когда все передвижения осуществлялись верхом на лошади, были большой редкостью. У французов это Луи Мари Жозеф Максимильен Каффарелли ду Фалга. Ногу он потерял на войне в Европе (в некоторых книжках пишут, будто в боях с армией Суворова, однако в надиктованной самим Наполеоном книге «Египетский поход», сказано, что в Самбро-Мааской армии). В Египетский поход Каффарелли отправился уже на деревянном протезе, за что солдаты звали его «Генерал Деревянная нога». Когда в начале похода солдаты пришли в уныние от жары, жажды, постоянных боев, Каффарелли, желая приободрить их, говорил «о красотах страны, о великих последствиях этого завоевания». Один из солдат сказал ему на это: «Вам хорошо – у вас одна нога во Франции!», и эти слова «передававшиеся с бивака на бивак, заставили смеяться все лагеря». Он мог бы получить и прозвище «Генерал Деревянная рука» – при осаде Акры пуля раздробила ему локоть и пришлось отнять руку. Но началась гангрена и 18 апреля 1799 года Кафарелли умер (через много лет среди безымянных французских могил на окраине Акры недалеко от Бохайских садов останки генерала опознают именно по отсутствию руки и ноги). В надиктованной Наполеоном книге «Египетский поход» о Каффарелли сказано: «умирая, он просил, чтобы ему прочитали предисловие Вольтера к Духу Законов, что показалось весьма странным главнокомандующему».

Русскому герою повезло больше. Сергей Непейцын еще в 17 лет, во время штурма Очакова в 1788 году, получил тяжелое ранение, в результате которого ему отняли ногу выше колена. В 1791 году Непейцын, выправлявший себе в Петербурге пенсию, встретился со знаменитым уже изобретателем Кулибиным. В разговоре Непейцын будто бы сказал Кулибину: «Вот, Иван Петрович, много ты разных диковин вымудрил, а нам, воякам, приходится таскать грубые деревяшки». Кулибин принял вызов и взялся сделать герою протез: первую в мире механическую ногу, которая позволяла Непейцыну ходить без трости, садиться и вставать, и вообще оказалась настолько эффективной, что Непейцын остался в военной службе, хотя и в инвалидной команде. В 1807 году Непейцын стал городничим Великих Лук. В 1812 году отставной подполковник Непейцын поступил волонтером в 24-й егерский полк, в составе которого отличился в боях против французских войск, шедших на Петербург. Получив в командование кавалерийский отряд, Непейцын устраивал набеги на французов и даже дважды разгромил их крупные отряды. Уже в сентябре 1812 года Непейцын был восстановлен в службе, а в октябре получил чин полковника и с ним был переведен в лейб-гвардии Семеновский полк, что было большим отличием – обычно армейский полковник мог стать в гвардии капитаном или майором. Непейцын участвовал в боях при Кульме, Лейпциге, вошел с гвардией в Париж. В отставку вышел в чине генерал-майора. Звали ли его солдаты «Деревянной ногой» – неизвестно.

Хотя первым сконструировал практически пригодный металлический протез, сгибавшийся в коленном шарнире, и осуществил принцип опорности и неопорности культи именно Кулибин, изготовление качественных протезов не стало в России массовым. Более того, наработки Кулибина по слухам были выкрадены и потом доставляли немалый доход европейским ортопедам.