Текст книги "От Альбиона до Ямайки"
Автор книги: Сергей Калашников
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 16. Трехдюймовка на вертлюге
«Сонь! Ну вот на что сдалась тебе эта пушка? Сказал же отец, что больше любит убегать от каперов, чем вступать с ними в бой».
«Мне тоже не нравится, когда по его судну стреляют, но он не каждый раз способен избежать схватки. Ему и отстреливаться приходилось, и через мели продираться, и даже на рифы напарываться, потому что пираты подкарауливают в узких местах, прячась за изгибами берега. Или подкрадываются ночью, когда их становится видно на малых дистанциях», – Софи настойчиво давит мне на мозги, побуждая сделать чудо-оружие.
«Понимаешь, мы ведь здесь своими силами не сумеем отлить даже на треть такую же пушку, как хотя бы четырехфунтовка. Не расплавить нам столько бронзы за один раз.
«Расплавим за несколько».
«Тогда орудие при первом же выстреле разорвет из-за неоднородностей».
«Сделай маленькую. Я уверена, что получится хорошо», – вот так юное вместилище моего разума трамбовало мне мозг до тех пор, пока не вынудило взяться за почти обреченную на провал затею.
Насколько я правильно интерпретировал примененный папенькой термин «кабельтов», речь идет о расстоянии порядка пары сотен метров. Точнее ста восьмидесяти пяти, потому что с какой бы погрешностью ни измеряли окружность нашего шарика нынешние астрономы, больше, чем на один процент, они не прокинутся – наука-то в конце семнадцатого века уже не средневековая, а с заметным уклоном в систематичность. А кабельтовым называют десятую часть морской мили, которая составляет расстояние, которое нужно покрыть для того, чтобы продвинуться по меридиану на одну угловую минуту. Чтобы получить длину этой мили, принято делить сорок тысяч километров этой длины на триста шестьдесят градусов полной окружности и еще на шестьдесят угловых минут каждого градуса.
Так про выстрел: дистанция в пару кабельтовых – это та, на которой можно попасть, стреляя с рук. Особенно в целый корабль. Но донести до цели необходимо не девять граммов свинца в медной оболочке, а чугунный шарик весом в четыре фунта, то есть пару килограммов без малого. Следовательно, требуется обеспечить малую силу отдачи, чтобы орудие удержалось в креплении, позволяющем крутить им, как стволом зенитного пулемета. Не то чтобы нечто запредельное, но и не пустячок.
Пока я размышлял да прикидывал, Сонька меня не беспокоила – помогала пацанам делать гвозди. Тут без моего присмотра как-то быстренько образовалась поточная линия, аналогичная той, что клепала цепи. Старшие в поте лица катают квадратного сечения десятифутовый брусок сечением две на две линии. Младшие рубят его на мерные отрезки все на тех же гильотинных ножницах, греют в горне и вставляют в квадратные отверстия в бронзовой плите. Один первым ударом загоняет штырь в дыру на три четверти длины, второй приставляет к тому, что осталось торчать, оправку, по которой лупит третий, формируя полукруглую шляпку и загоняя лишнее в то же квадратное отверстие.
Следующий штырь аналогично вбивается в соседнее – всего я их в плите насчитал двадцать пять. Затем плиту отставляет в сторонку мистер Смит – она чересчур тяжелая для детских рук – опускает в воду, дает немного тихонько пошипеть, а потом переворачивает и вытряхивает в ящик двадцать пять новеньких гвоздей. Младшие тем временем проходят ротацию кадров, а отрезатели заготовки от покупной полосы отгоняют от гильотины рубильщиков отрезков и открамсывают новый будущий прут.
Пока я придумывал противооткатное устройство, гвозди наполнили один ящик и посыпались на дно второго. Да тут же настоящий гвоздильный завод запущен!
– Сонь! А куда такая прорва гвоздей?
– На верфь, конечно. Сколько ни скуешь, все возьмут.
– За деньги?
– Да.
– А деньги куда деваются?
– Делятся, по справедливости. По три фартинга в день каждому ученику и столько же мистеру Смиту. А остальное мне.
– Не понял! Три фартинга это много или мало?
– Столько зарабатывает опытный матрос. Около двух шиллингов в месяц. А я деньги маме отдаю.
* * *
Никогда не возражал против хороших заработков. Так что все отвлекающие факторы в сторону, а то что-то химики наши у дверей топчутся и какой-то флакон друг другу суют. Подошел. Во флаконе масло, причем минеральное.
– Где взяли?
– Выгнали из мазута. Поддали немного жару, а тарелка в верхнем котле начала погромыхивать. Когда перестала, дали остыть, а там вот такое. Но в нижнем котле полный ужас.
Знаю я этот «ужас». Парафин там в смеси со всей грязью, какая только в той нефти содержалась. У нас бензин получался бесцветным, в керосине появился легкий окрас, цвет соляра был чуточку насыщенней, а масло внятно отдает желто-коричневым.
Правильный же парафин – белый. Интересно, умные люди нефть перед перегонкой как-то очищают? Ума не приложу. Да и вопрос этот сейчас неинтересен. Пусть в пустую бочку складывают. Потом разберемся.
Честно говоря, заниматься совершенствованием артиллерии я не собирался – нет во мне милитаристских устремлений, но Сонька не даст уклониться. Настучит по мозгам так, что бегом побегу делать пушку. Знаю я ее настырный нрав – лучше до конфликта дело не доводить.
Так вот, давешней зимой мы немного поразбирались со сталями этого времени. В ассортименте скобяной лавки в Ипсвиче выбор ничуть не хуже, чем в Лондоне. Или нынче на весь мир сталей одинаковое количество сортов? Нас интересовал материал для метчиков и лерок – инструментов по нарезанию резьбы. Не очень-то мы в этом направлении продвинулись из-за трудов с якорем, но заметное количество стали в кузнице накопилось. А она в нагретом до свечения состоянии ничуть не тверже обычного железа, то есть вытянуть из нее трубу мы вполне способны.
Начали с оборудования – наш молот подвесили не к потолочной балке, а возвели для него крепкие козлы высотой под крышу. Массу «снаряда» тоже увеличили, и пустили его по направляющим. Деревянным, конечно. Дело в том, что папенька приставил к нам четверых матросов, которые все сильные дяденьки с умелыми руками, способные справиться и с остругиванием массивных столбов, и с их установкой, отчего проблемы с детским малосилием у нас не возникало.
Отлили бронзовую форму-приемник будущего вытянутого одним ударом ствола, поставили ее вертикально вместо ранее использовавшегося столика, сверху в приемный стакан формы опустили раскаленный стальной цилиндр заготовки и хряснули молотом по бронзовой пике. Прошибли. Дали остыть и извлекли стальной орудийный ствол длиной два фута с идеальным каналом диаметром три дюйма три линии, где половина линии – припуск на расточку.
Вот этот канал мы и «прошли» абразивным кругом, надетым на вертикальную ось квадратного сечения: он свободно скользил вниз и при этом опускался под действием собственного веса по мере того, как растрачивал канал и стачивался сам. Как только он проваливался, его заменяли новым. И так до тех пор, пока не оставили у казенной части внутренний выступ высотой в четверть линии – 0,65 миллиметра, если кто не умеет быстро считать в уме. Длина этого выступа от заднего среза ствола – один дюйм. Вот на этот выступ и оперлась загнанная через дуло стальная пробка – диск дюймовой толщины, что в сумме поглотило два дюйма внутренней длины ствола. Запальное отверстие мы пробили бородком, раскалив весь пушечный ствол в горне – сверловка нам по-прежнему недоступна.
Пушку эту закрепили на здоровенной деревянной колоде, зарядили и выстрелили в склон холма. Выстрелили осторожно, подведя огонь к запальному отверстию с помощью фитиля, чтобы успеть убежать и спрятаться.
Не напрасно опасались – разорвало наше орудие даже от обычного одиночного заряда. Когда мы собрали все разлетевшиеся куски и сложили их в ствол, стало понятно – металл катастрофически неоднороден – растрескивания и вздутия появились в разных местах, абсолютно непредсказуемо распределившихся по телу нашего детища – не напрасно я так ругал нынешние стали. Они пока все из себя какие-то случайные и непредсказуемые. Не напрасно их рекомендуют тщательно проковывать, то есть зверски замешивать молотком в размягченном виде.
Трубу орудийного ствола мы отлили из бронзы, скопировав толщину стенки с настоящей четырехфунтовки, только калибр взяли ровно тот же, что и для стальной нашей же неудачи с припуском на шлифовку. Почему трубу? А для абразивного круга требуется зафиксировать ось в двух точках, для чего ее необходимо закрепить с обеих концов. То есть просунуть сквозь ствол, что невозможно при наличии его заткнутости в казеннике.
Форму-кокиль из керамики сразу сделали так, чтобы образовалось и внешнее обрамление запального отверстия, которое потом долго упорно сверлили, без конца меняя быстро тупящиеся стальные перки – так нынче выглядят сверла по металлу.
Это орудие выстрел выдержало, благо отливали мы его в разогретой форме, которую держали в том горне, где подолгу томили в жару тигли с медью или бронзой. Собственно, заливали металл тоже взрослые дяденьки матросы под руководством мистера Смита. Мы же сразу расплавили порядка сотни наших метрических килограммов бронзы, чтобы отливка была однородной. Только в этот раз пушку не держали полсуток в жару, а погасили огонь, подогревающий форму, и позволили затвердеть обычным порядком. Потом уже обработали изнутри так же, как перед этим стальную, и снабдили пробкой-затычкой, вставляемой спереди.
Те самые четыре матроса тут же подхватили эту недоделку и увезли показывать папеньке. Когда эти парни вернулись из Ипсвича, доложили, что пушка выдержала двойной заряд, хотя четырехфунтовые ядра в нее влезают только-только и не все, зато бьет точно. Ну, так ствол-то гладкий, да еще и ядра точно по калибру подобрали, а то в нынешних пушках они болтаются и при выстреле об стенки бьются. Ничего удивительного.
Как нетрудно догадаться, работы над оснащением на порядок превышают сами труды по выделке орудия – второй ствол мы отлили и «высверлили» буквально за четыре дня. И третий ствол тоже. Зато потом началось новенькое: борьба с отдачей. Я вспомнил, что ствол современных мне пушек при выстреле откатывался назад, после чего возвращался обратно. Занимались этим откатник и накатник. Первый затормаживал движение назад, а второй посылал ствол в начальную позицию. Об устройстве этих приспособлений я ясного представления не имел. То есть мог только догадываться.
В артиллерийских же системах семнадцатого века отдачу принимал на себя станок на колесах, который откатывался вглубь корабля, а обратно пушку накатывали артиллеристы. Эти не самые удобные процедуры я и попытался механизировать. Откатник «срисовал» с амортизатора от «Жигулей», а накатник – с простейшего насоса, рассчитывая на то, что сжавшийся при гашении отдачи воздух расширится и вернет ствол в начальное положение.
Тот есть это было для нас новым, поскольку в одном устройстве я использовал гидравлический принцип, а в другом пневматику. Мучиться пришлось долго, потому что все это встретилось впервые. Резиновые уплотнители в насосе, очистка масла для «амортизатора» – это то, что особенно запомнилось. Кроме этого, пришлось выверять и длину отката, и силу удара казенника ствола об ограничитель. Одним словом, разного рода технологических ухищрений пришлось придумать много, как и технических, раньше нам не встречавшихся. Говорю во множественном числе, потому что идеи генерировали почти все.
Пушечка у нас вышла короткая. Длина ствола два фута. Но увесистая, потому что цилиндры откатника и накатника размерами и массой не сильно уступали собственно стволу. Да и детали, их сопрягавшие и позволяющие стволу продольно перемещаться, тоже не из лебяжьего пуха изготовлены. Это орудие оставалось гладкоствольным и заряжалось с дула, зато легко вращалось на турели, аналогичной вертлюгу. Или это следовало назвать станком?
Громоздко получилось, зато удобно наводить, да и заряжать получалось быстро. Отдача не разрушала станок, а наведение орудия на цель оказалось посильно даже подростку. Компоновка внешне напоминала орудия периода Второй мировой с коротким стволом. Выдерживала она от пяти до десяти выстрелов, после чего начинала спотыкаться – возвращение ствола в исходное положение становилось неполным, приходилось досылать его рукой.
Ну, взрослые парни-матросы опять крепко помогли оформить деревянный станок под нашу громоздкую сборку. Тут хитростей было немало: чтобы ствол при откате скользил назад строго соосно, для чего требовалось удержать его в металлических направляющих и не дать «сломаться» или улететь в сторону. А то бы он или выгнулся, или заклинил, перекосившись.
Наконец испытание. Прицелились орудием в склон холма, всыпали принятую для четырехфунтовки дозу пороха, прибили к дну войлочным пыжом, вкатили ядро и бабахнули. Я напряженно следил за работой противооткатного устройства. При выстреле ствол отбросило назад. К моему огромному удовольствию, строго вдоль собственной оси.
Надо ли говорить, что и эту пушку матросы взяли и увезли прямиком в мокрый док показывать папе. А мы быстренько принялись за третью, в которой цилиндры откатника и накатника вытянули из стали, не опасаясь, что их разорвет. Бронзу тратить было жалко.
И тут примчался папенька – оценил силу отдачи. Под его руководством наша станок-вертлюг-турель была усовершенствована руками умелых парней из его экипажа. Вертикальную и горизонтальную наводку стало можно делать руками, словно держась за рукоятки «Максима». По нынешним временам наводить пушку, словно кулеврину, просто волшебно.
И тут просоленный морской волк – Софочкин батя – видит орудие, ствол которого после выстрела накатывает в исходное состояние его собственная восьмилетняя дочь. Одной рукой. В глазах его тут же сверкнуло всеобъемлющее «отдайте», но подначенная мной Софочка сделала умоляющие глазки и попросила позволить ей еще немного «поиграть». Прикол в том, что у нас шли и работы над боеприпасом.
Представьте себе чашу трехдюймового калибра, стоящую на трех ножках-стабилизаторах. Да еще и с отверстием посередине дна. Мы разок стрельнули такой. Ох, и выла она в полете! Но в землю воткнулась передом, хотя и раскололась при этом – по положению хвоста поняли. На чашу надели встречно еще одну чашу, не полусферическую, а коническую. Тут возникла проблема места стыка двух чугунных деталей, на которое прямо сверху отлили поясок из той бронзы, что при извлечении хрупкости из обычной бронзы оказывалась в нижней части слитка. Она была заметно мягче нормальной и легче плавилась. Предполагаю, некая разновидность баббита, где много свинца и неизвестное количество олова в смеси с медью.
Стрельнули пару раз, тот же результат – летит носом вперед на ту же дистанцию. Даже чуточку дальше, потому что газы в канале ствола не прорываются между снарядом и стенкой, обгоняя снаряд.
Следующим номером у нас зажигательная трубка. Они тоже отливаются из чугуна, вставляются плотно, с молоточком, но и извлечь потом можно, пусть и с усилием. Набили и снаряд порохом, и трубку порохом. Стрельнули под углом сорок пять градусов и на нисходящей части траектории наблюдали превосходный воздушный взрыв. Это я к тому, что при линейной скорости снаряда в триста метров в секунду скорость набора высоты выходит около двухсот, что ускорение свободного падения гасит за двадцать секунд. Потом столько же длится падение, итого сорок секунд полета на дистанцию в восемь километров. Вот тут я и удивился, поняв, что улетело наше хвостатое ядро не на расчетные восемь километров, а на менее чем четыре, простейшие вычисления показали – начальная скорость не дотягивает и до двух сотен метров в секунду.
Папенька тоже попробовал посчитать – справился. И результат получил похожий, хотя про ускорение свободного падения я ему не говорил. И считал он в своих головоломных ярдах. А мы с Сонькой устраивали в трубку кресало и кремни, чтобы при торможении снаряда эта композиция продолжающим по инерции двигаться вперед кресалом посылала сноп искр вперед, воспламеняя порох. Сама эта система работала, но запаздывала – хрупкий чугунный снаряд разбивался о препятствие раньше, чем воспламенялся заряд, так что порох если и вспыхивал, то частично, и уже рассыпанный. Поэтому и от бомбы, и от пустышки эффект получался одинаковым. Зато пустышка летела быстрее по более настильной траектории. В общем, полного вундерваффе у нас не получилось. Но стреляло это сооружение неплохо, да и кучность показывало приличную.
Поручил я парням разработку толкового станка с горизонтальной наводкой, чтобы один наводчик мог крутить стволом не только вверх-вниз, но и вправо-влево, а сам призадумался над взрывателем. Надежней всего работает дистанционная трубка с порохом, воспламеняемым при выстреле в стволе. Если с умом ее использовать, можно осыпать корабли неприятеля чугунными осколками издалека. Со строго определенного расстояния, потому что менять время горения пороха в трубке проблематично. Да и само это время не вполне одинаковое от трубки к трубке.
Еще можно дырявить борта пустышками, тоже с относительно больших дистанций. Хотя забор из двухдюймовой доски легкий снаряд не пробивал. Зато попадал уверенно, потому что наводчик способен скомпенсировать многие неопределенности наведения своей интуицией или учесть качку палубы собственными движениями. Отец это сполна оценил. Можно напугать врагов завывающими чашами, которые, кстати, тоже нанесут повреждения, если попадут. Но очень хочется чего-нибудь фатального по воздействию. Вот не вышло у меня с бомбическими снарядами. А не попробовать ли бензинчиком разжечь пламя?..
Тут же вспомнилось про сгущенный бензин – напалм. И сгущали его, кажется, мылом. Или жиром? Или парафином? А может, и тем, чего тут нет?
Зато тут есть пара начинающих химиков, которым просто нужно доходчиво объяснить, что от них требуется. Пошел я в каменный сарай, а здесь Аптекарь с младшим Смитом фильтруют парафин. Растопленный, конечно. В подогреваемом фильтре – они уже не новички, так что мелких ошибок не делают. Опять же инициативные оба, хотя реальный авантюрист в их команде Гарри.
И уже готовая парафиновая свеча освещает происходящее. Не белая, но и не вонючая, как сальные. Цвет свечи сероватый, а пламя она дает ровное. Кулибины! И ведь знают назубок, что нефть состоит из бензина, керосина, соляра, машинного масла, парафина и пока неисследованной грязи, от которой опилки, щепки или соломенная крошка слипаются.
Глава 17. Третий учебный год
Работы в области артиллерии заняли и май, и все лето. Новую порцию нефти и стеклянных банок отец доставил из Лондона без нашего с Софочкой участия. Так же без присмотра малолеток отлили и три новых якоря. Оказывается, они и на корме бывают нужны. Если хочется сняться с мели, то якорь сразу называется «верп», а если его завозят на шлюпке в определенное место, чтобы потом подтянуть туда судно за цепь, то он мгновенно делается анкером. Еще к нему иногда привязывают поплавок, чтобы видеть, где лежит. И когда такой якорь лежит, а судно стоит, то стоит оно не как-нибудь, а «на бочке». Сонька меня просвещает в разных морских словечках, вот и натрещала. А тем временем наступил новый учебный год, и начались занятия в классе. Вернее, в классах: к нам поступил уже не крошечный – лет девяти – сын гончара из Клейдона, и поселковые мамы привели за руки троих пацанов-семилеток с нулевым уровнем грамотности. Девочкам по местным обычаям нужно не грамоте учиться, а готовиться дом соблюдать, хозяйство вести и не злить мужа. Буквы им без надобности, а считать как-нибудь научатся и без всяких там школ. Женщины здесь и сейчас существа бесправные, что мою реципиентку абсолютно не устраивает. Хорошо, что предки на ее стороне – и папа и мама на фоне подавляющего большинства окружающих выглядят людьми широких взглядов и несвоевременных убеждений. Правда, в глаза это не бросается. Консуэллка – средняя из сестер – имеет сходные представления о своей будущей судьбе. Она у младшаков и тех, кто в силу не самых развитых мозгов отстал по математике, ведет уроки в первую смену, когда мы с Сонькой и Аптекарем грызем латынь в Клейдоне. А уж после обеда во вторую смену место за кафедрой достается мне.
– Дядя Эдуард, – внезапно взвизгиваю весь такой серьезный я и бросаюсь на шею вошедшему в класс мужчине. Софочка от радости не сдержалась и проявила восторг присущим ей способом. – Ты опять все прокутил и приехал просить денег? Молодец, а то я по тебе ужасно соскучилась, – да, вот такая МЫ непосредственная. Вообще-то НАМ всего восемь лет.
– Ох ты ж и вытянулась, – абсолютно взаимно радуется незнакомый дядюшка. Брат отца, как я понял из сумбурных мыслей хозяйки нашей тушки. И наследник поместья, потому что у нынешнего хозяина сыновей нет. Учится этот наследник в Кембридже и довольно молод. Не старше мамы.
В это время на правой стороне доски идущий по индивидуальной программе Аптекарь домучивает квадратное уравнение с использованием теоремы Виетта, а на левой ее стороне соратник его по химическому цеху Гарри Смит разбирается с парой уравнений линейных. Все это исключительно целочисленные примеры, поскольку дроби ученикам известны только в общем виде.
И тут чувствую я нашей совместной с Софи макушкой, как дядина челюсть с этой самой макушкой соприкасается. Отпала, стало быть.
– Профессор Корн, – обращается дядя к племяннице, – разрешите присутствовать на занятии.
– Да, дядя, садитесь на любое свободное место, – в этот момент звучит двойной удар колокола, возвещающий о конце урока математики и начале природоведения. Ученики закрывают одни тетради и открывают другие.
– Профессор Корн, – подняв руку, обращается ко мне Билл из Дальних Вязов. – Разрешите приступить к представлению проекта вертлюга?
Во как! А раньше обращался, как к мисс Софи. Похоже, учиться у профессора ему приятней, чем у девчонки. Он дядины слова не только услышать успел, но и обдумать. Опять же студенческую мантию от профессорской не каждый отличит. Видно, что балахон университетский, да еще и шапочка квадратная. Вот как с картинки – классический грызун науки.
– Да, Уильям. Начинай, – тем временем позволяет Софочка. Парень вешает плакат на склеенных четырех писчих листах, отчего задние ряды приходят в движение – ребятам не видно. Короткая толкучка заканчивается созданием толпы, где более рослые смотрят через головы младших. Тишина, потом вопросы к содержанию рисунка, потому что не все уверенно читают чертежи. И не все их внятно выполняют.
– А почему нельзя наклонять ствол вниз? – быстрее всех разобрался Ник – старший брат Машки.
– Так масло все из цилиндра стечет и торможения не будет. Оно тогда как хрястнет и через другой борт улетит. А при горизонтали масло растекается пополам и тормозит уже достаточно для того, чтобы не хрястнуло.
– Проверяли? – возникает в моем понимании догадка. Шесть повинно опущенных голов выдают состав творческой группы, работавшей над проектом.
– Поршень выбил заднюю стенку рамы и улетел, – докладывает младший из уличенных. Маленькому меньше попадет, поэтому ему и каяться. Нынешние английские дети – великие практики, которых и розгой с младых ногтей вразумляли, и вицей. Чувство товарищества в них связано с понятием семейных ценностей и причудливо переплелось с желанием любого ребенка быть любимым и добиться желаемого. Каша, в общем, в этих головах.
– А эти шары, что по кругу катятся! Они же любую деревяшку размолотят! – встревает Том.
– Не. Мы желоб медью обошьем. Она выколачивается, если отжечь. Ну, наша, которая после выдержки в тигле.
Пока народ обсуждает детали, я с удивлением обнаруживаю еще одну ось вращения – продольную, которой оперирует второй член артиллерийского расчета. Это чтобы при качке ствол ни в одну сторону не заваливало и простенький прицел из мушки целиком оставался бы прицелом именно туда, а не куда-то в ту сторону. Вообще-то здорово придумано, без лишних наворотов. Хотя и на глазок работает эта механика, но до гироскопов нам еще много лет расти. Да и вообще названный вертлюгом пушечный станок неплох. Главное здесь то, что орудие с него снимается легко – ремонт-заменой – в бою вещь актуальная. За полчасика дебатов это признали и те, кто конкретно в данной разработке не участвовал. Осталось полчасика на новый материал про круговорот воды в природе. Про туманы, дожди, облака…
* * *
Как бы на этом на сегодня и все, но ночью будет урок астрономии, потому что погода обещает быть ясной, а отец вместе со своим ремонтируемым флейтом сидит отсюда всего в часе езды верхом. Он часто ночует дома, а на занятия его «подписала» Сонька. Часть школяров остается ночевать здесь, в хозяйском доме. Дело это добровольное, комната с нарами имеется, кормят. Опять же можно тайком пробраться в кузницу и поделать гвоздей, если подберется подходящая компания. Или в сарае арбалетом позаниматься – нынче тут мода такая – делать самострелы, придумывая собственные конструкции. Яблок с друзьями наворовать из сада… За которым ухаживали днем, но тогда яблоки в нем были невкусные. Кто-то и на рыбалку завеется, а другой лошадку разомнет в свободную минутку. У пацанов всегда найдется дело по душе. Есть книгочеи, есть любители вырезать из дерева. Или домой кто уйдет порадовать маменьку честно заработанным пенсом. Нормальное у мальчишек детство. И интересы у всех разные. Вот вижу, как огненный плевок вылетел из-за угла каменного сарая и прямиком в кучу опавших листьев, приготовленных для сожжения. Лежит себе огонек, горит. Подходят к нему две фигуры – большая и маленькая – и начинают гасить пионерским способом. Сонька затаила дыхание и, пока ее не увидели, ушла на цыпочках. Но услышать удаленное замечание мы успели. Вывод прост: Аптекарь и Гарри испытывают очередную рецептуру напалма. Этот вариант их очередной смеси погасить обычным способом не получилось.
– А с солью пламя было красивей, чем с добавкой куриного помета.
– Чего это красивей? Тот же оттенок. И с индийской селитрой таким же цветом горело. Жалко, что эти смеси расслаиваются, если их не перемешивать. Зато с бараньим жиром лучше прилипает. Надо будет еще с козьими катышками испытать.
– С содой не пробовали, и с оливковым маслом, – припоминает Аптекарь, – уксуса не добавляли…
– …и не перчили, – хихикает Гарри. Голоса удаляются, а любопытная Сонька подходит к куче листвы – огонек продолжает тихо гореть – парни его так полностью и не залили. То есть в принципе напалм уже есть, но ребята продолжают перебирать варианты, что-то уточняя. Или исследованиями увлеклись?
* * *
– Спасибо, Джонатан. Денег, которые ты мне присылаешь, вполне достаточно. Просто возникла заминка в занятиях из-за того, что один из преподавателей умер от дизентерии, а еще двое готовятся за ним последовать. Я решил, что лучше переждать это время подальше от заразы, – с этих слов Эдуарда начался разговор за ужином.
– Кембридж отсюда недалеко, – встревожилась мама. Как я ее понимаю! В эту эпоху эпидемии приводят к подчас ужасающим потерям. Чума, холера, оспа – это то, что буквально на слуху. Так что и дизентерия пугает ничуть не меньше. Как и, наверное, тиф, хотя два последних заболевания связаны с гигиеной. Вернее, с ее отсутствием.
Моя-то Софочка руки моет с мылом и когда запачкается, и перед едой. А еще утром, перед сном и после туалета. Да, не только она способна на меня натопать, капать ей на мозги я тоже умею. Последовательница у нас одна – Мэри. Остальные хоть и знают про маленьких невидимых зверьков, от которых портится пища и бывают болезни, но заниматься наведением чистоты на самих себя как-то не торопятся. Поэтому я терпеливо жду, когда братья наговорятся о живущей в Лондоне сестрице Аннабель, вспомнят дела давно минувших дней, откушают вина и отведают угощений. Подобные гости в этом доме нечасты. Хотя Эдуард и не совсем гость – он в этом доме родился и вырос. У него тут имеется своя комната, где хранятся памятные с детства вещи.
Сам же я тем временем припоминаю, что про эпидемии дизентерии как-то раньше не слыхивал, а вот о вспышках заболеваемости что-то проскальзывало даже в двадцатом веке. Ну да я не доктор. Может, и преувеличиваю опасность, но отмахнуться от нее не могу. Тем более что весь такой образованный папин брат попросту сделал ноги из мест, где отмечены случаи этого дающего серьезные последствия недуга. Вплоть до летального исхода. Как ни крути, Эдуард – будущий ученый, человек с не чересчур закостенелым сознанием.
Поэтому утром еще перед началом работ в кузнице у старших и уроков у младших Софочка собрала весь личный состав, построила и объявила чрезвычайное положение по случаю угрозы дизентерии. Напомнила о маленьких невидимых зверьках, объяснила необходимость мытья рук перед едой и после туалета, после чего раздала мыло и направила бойцов в народ. Сначала в собственные семьи, а дальше и по соседям.
Откуда у нас в доме столько моющих средств? Из-за моего прокола с применением мыла в напалме в качестве загустителя. Может, у кого-то оно что-то и загущает, но не у нас. А закупили его с большим запасом, потому что оптом дешевле. Да и выбирали максимально недорогое, похожее на наше хозяйственное. Зато сразу два ящика.
Контролировать исполнение и проверять доходчивость донесения стратегически важных сведений до населения отправились обе дочери хозяев и хозяйская же крестница. Угроза смертельного поноса оказалась убедительной – не напрасно мы четыре дня подряд умоляли наших арендаторов не умирать по-глупому.
Чтобы сразу стало ясно, докладываю: весной случаи этой болезни унесли несколько жизней и в Ипсвиче, и в окрестных деревнях. Даже в отдельных хуторах были жертвы. Но на землях Корнов никто не заболел.
Вернусь, однако, к дяде. Он заметно моложе нашего папы. Науками, похоже, интересуется всерьез, потому что бойко шпарит на латыни – международном языке нынешних ученых. Посещает все наши уроки, отчего Сонька мгновенно запрягла его вести английскую грамматику. Но на математике и природоведении он молча слушает, временами записывая. Бывает и на работах – в кузнице послушно крутит валки. То есть заменяет пару детских сил. Прорвало его, однако, когда мы отстреливали пушку по схеме «полчаса пальбы в режиме боя». Два-три выстрела в минуту. Пуляли березовыми чурбаками, поскольку нормальных подогнанных снарядов у нас мало, а отрезки бревен ободрали в размер на токарном станке, выбрав длину, чтобы получился вес в канонические четыре фунта.
Беспокоил меня процесс отката – нестабильно он выглядел. Разная длина, торможение от участка к участку меняется с неодинаковой скоростью. Поэтому после десятка выпущенных снарядов мы приподняли заднюю часть орудия, вынув ее из рамы, подставили ведро и открутили пробку.
«Семен Семеныч!» – воскликнула Софочка на чистом русском и хлопнула себя ладошкой по лбу – масло было белесым, что указывало на присутствие в нем мелких пузырьков газа. Думаете, воздуха? Отчасти. То есть это мог быть азот, в то время как кислород в условиях высокой температуры, возникающей при сжатиях, сжег сколько-то масла, образовав водяной пар и углекислый газ, которые во взвешенном состоянии и создали белесое облако, висящее в недавно чистом, как слеза, масле. Так мы в эту не от великого ума возникшую топку еще и подпускали свежего воздуха, отчего процессы окисления проходили в трудноописуемых вариациях, причем неоднородно. Хорошо, что стенки цилиндра и поршня толстые, ведь могло и бабахнуть! Оно, может, и бабахало, замедляя скорость отката. Снаружи-то не видно.
