Текст книги "Победившие смерть"

Автор книги: Семен Дранов

Соавторы: Николай Струтинский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

ДО ПОСЛЕДНЕГО ДЫХАНИЯ

На квартире Савельевой Наташа Косяченко, Шура Белоконенко и Паша обсуждали план операции, в котором главная роль отводилась Анне Остапюк.

В ожидании Измайлова боевые подружки вспомнили школьные годы, своих учителей, любимых поэтов.

– Как-то на вечере я читала стихотворение Маяковского «Ленинцы». Оно написано про нас, – мечтательно Сощурила красные от недосыпания глаза Паша. – Послушайте:

 
Если
      блокада
                  нас не сморила,
Если
       не сожрала
                        война горяча —
это потому,
                что примером,
                                     мерилом
было
        слово
                и мысль Ильича.
 

– Да, ты права, – согласилась Шура. – Только не всегда мы тем мерилом Ильича пользуемся. Духу не хватает.

– Ничего, понемногу научимся, – уверила Паша.

Речь зашла о разбитых войной надеждах, о страданиях, которые принесли с собой фашисты.

– Неужели они не понимают, что без мечты, без любви, без радости созидания человек не может жить! —> как на уроке, говорила Шура. – А они всего этого лишают людей, да еще и называют такую жизнь «новым порядком»!

– Я боюсь только одного: не продлилась бы такая жизнь слишком долго, – высказала опасение Наташа.

Косяченко глубоко вздохнула и сквозь слезы произнесла:

– Я все думаю о тех, кто на фронте, в окопах. Трудно им там...

Паша и Шура подсели ближе к подруге. Да, ей во много раз тяжелее с двумя детьми...

Открылась дверь, и Паша бросилась к Виктору Измайлову.

– Как ты рискуешь, Виктор! Я так боюсь, что тебя выследят. Куда спокойнее было, когда ты был на легальном положении. Ну, проходи, дождемся Громова и...

Придвигая Виктору табурет, Паша заметила на ею лице бледность и какую-то растерянность.

– Что с тобой, Виктор?

– Час тому назад Громова арестовали!..

– Громова? – машинально переспросила Паша и села, свесив руки, как плети.

Застыли в тревожном молчании Наташа и Шура. Виктор рассказал, что Громова арестовали на чужой квартире.

Паше страшно было думать об аресте боевого друга. С трудом поднявшись, она подошла к окну, в которое заглядывало хмурое серое небо. Долго стояла безмолвно. Потом резко повернулась и возбужденно проговорила:

– Ну, за Громова мы им отплатим! Так отплатим!.. Рассказывай, Виктор, как там у Анны.

– Группа к делу готова. Проверьте, чтобы дома ничего не было лишнего,– напомнил Виктор.– Листовки расклейте только с наступлением полной темноты: меньше риска.

Он передал девушкам несколько листовок с кратким изложением сводки Совинформбюро о новых победах советских войск на фронте,

Когда Паша и Виктор остались вдвоем, они долго и взволнованно говорили о чрезвычайном задании, переданном им связным партизанского отряда. На склады Луцка завезли химические снаряды. Их усиленно охраняли. Перед подпольщиками ставилась задача похитить хотя бы один снаряд и переправить в партизанский отряд.

– Как же после провала Громова взяться за такое сложное дело? – задумалась Паша.

– Добыть снаряд мы обязаны во что бы то ни стало, – твердо заявил Виктор. – Без Громова, конечно, труднее. Кто все-таки предал Николая?

– Ты знаешь, мне страшно не нравилась хозяйка квартиры, где его арестовали, – ответила Паша. – Чем занимается, не поймешь. То ли спекулирует, то ли погуливает...

– И то и другое с предательством в тесной дружбе... Паша, ты с Гербертом еще видишься? Попробуй у него узнать о Громове...

Незадолго до истечения комендантского часа Измайлов взял у Савельевой план расположения гитлеровских учреждений, который должен был передать на «маяке» партизанам. У порога Паша напомнила:

– Не задерживайся, нам еще многое нужно уточнить по операции с химическим снарядом.

– Постараюсь.

Крепко, по-мужски Виктор пожал теплую нежную руку Савельевой. Ее глаза, большие, задумчивые, засветились...

– С «маяка» заходи прямо ко мне!

– Обязательно.

На партизанском «маяке» Виктор передал план, собранную информацию и заспешил в город.

– Я хочу побыстрее возвратиться в Луцк, предстоит большая работа, – прощаясь, говорил Измайлов партизанам.

На обратном пути тесные сапоги натерли Виктору ноги. Связной предложил заночевать в маленьком селе.

– Места мне эти хорошо известны, – хвалился он.

Остановились в хате молодой, быстроглазой вдовы.

Она накормила гостей. Между делом все время жаловалась на плохое житье, на издевательства фашистов. Рано утром хозяйка проводила гостей за село и попрощалась.

А возле леса подпольщиков встретила бендеровская сотня.

– Неужели предала нас хозяйка? – присматриваясь к банде, сказал связной. Помощник сотенного, хмурый усатый мужик с изрытым оспой лицом, выдвинулся вперед, преградил дорогу.

– Куда, молодцы, торопитесь?

– Домой.

– Что в этих краях делали?

– Меняли вещи на продукты.

– Ты – поляк? – ткнул пальцем в грудь Виктора.

– Нет, русский.

– Откуда родом?

– Змеингородский.

– Это где же такой водится?

– В Алтайском крае.

Бандиты переглянулись. Хмурый зловеще ухмыльнулся и съехидничал:

– А я бывал в Сибири. Но такого змеиного города не слыхал. Наверно, партизан?

– Нет, я рабочий.

– А ты? – обратился он к связному отряда.

– Я бодзячивский, в город иду, – может, обувку какую достану.

– Обыскать!

Виктор вспомнил: при нем нет никаких документов, только пистолет. А милости ждать от бендеровцев нечего. Он выхватил пистолет и в упор два раза выстрелил националисту в грудь.

Бандиты не ожидали такой дерзкой выходки. Воспользовавшись коротким замешательством, Виктор и связной побежали. Бандиты открыли по ним огонь.

Связной неестественно закружился на месте и упал. Виктор пробежал еще десяток шагов и тоже свалился... Пуля ударила в левое бедро. По телу разлилась острая боль. Стиснув зубы, Измайлов отполз в сторону, к поросшему мхом пню. До «маяка» было километра три. О, если бы он мог снова добраться туда!.. Но силы его покидали. В руках еще есть оружие. Сдаваться нельзя! Превозмогая боль, истекая кровью, Измайлов пополз по траве к лесу, где его могли укрыть деревья. «Лишь бы продержаться, подальше уйти, а там помогут товарищи»,– тлела надежда. Но прошла еще минута, другая... и Виктору стало ясно – не уйти от преследователей. Совсем оставляют силы.

Он лежал на спине, глядя в серое небо. Веки невольно смежились. Он забыл о преследователях. Какое ему до них дело! Он весь, казалось, стал невесомым, только чувствовал близость неба, чистого, родного...

Виктор снова открыл глаза. Пряный запах леса кружил голову. Напрягая остатки сил, Виктор попытался понять, где он, что с ним. До помутневшего сознания слабо донесся людской говор, окрики. Он разобрал: «Взять... семь шкур!..» Виктор нацелился на появившийся перед ним силуэт. С неимоверным усилием выстрелил. Силуэт упал. Но с разных сторон нарастал шум, замелькали пригнувшиеся фигуры. Направил пистолет на того, кто был ближе. Снова раздался выстрел. Еще один бандит рухнул на землю. Но тут его самого ударило в плечо, обожгло. В ушах зазвенело. Подскочили трое бендеровцев.

– Кончай! – крикнул один из них. Грянуло несколько выстрелов...

* * *

...Узнав о гибели Виктора Измайлова, Паша разрыдалась, как ребенок. И может, впервые в жизни не стыдилась своих слез. Ей было очень больно и обидно – ведь Виктор, с которым совсем недавно рассталась, был ее самым близким наставником в этой тяжелой борьбе. Вместе они прошли не один день испытаний. Рядом с ним она всегда чувствовала себя увереннее, сознавая, что с ней верный друг, опытный и смелый товарищ. Что делать сейчас без Виктора? Кто будет руководить борьбой, которая с каждым днем становится ожесточеннее и труднее?..

Арестовали Громова, погиб Измайлов... Два коммуниста! В самые ответственные моменты они всегда были с ней, честные, мужественные, ничего не боящиеся. Теперь их нет! Как быть?

И в эти трудные для нее минуты явился Иван Денисович, связной подпольного обкома. Обменявшись паролем, который ей сообщил еще раньше Виктор Измайлов, «часовщик» сказал:

– Вашей самоотверженности завидуют многие. Товарищ Добрый не раз ставил вас в пример другим. Я уполномочен передать благодарность обкома за смелую деятельность вашей группы.

– Спасибо, но в первую очередь эту благодарность заслужил... Виктор Измайлов.

– Его имя никогда не забудем... – Паша и связной помолчали. Иван Денисович прервал молчание: – Теперь вам придется возглавить группу. Вы готовы к этому?

Савельева задумалась: «Хватит ли сил, ведь впереди так много дел? Должно хватить!» И она сказала твердо:

Постараюсь оправдать доверие.

Вот и хорошо, – одобрил Иван Денисович. – Проявляйте максимальную осторожность. Обо всем своевременно информируйте.

И на хрупкие плечи комсомолки Савельевой легла большая, суровая ответственность.

На первой же встрече с подругами по борьбе Паша Савельева говорила:

– Если случится так, что фашисты арестуют меня, то группу возглавит Наташа Косяченко... К тебе, Анна, на несколько дней перейдут партизаны. Они помогут нам в операции с оружием. Если будет необходимость, то после выполнения задания уйдешь с ними в лес.

– Нет, я постараюсь остаться с тобой.

– Да, Паша, теперь ты нас не жалей, – поддержала Наташа Анну Остапюк. – Мы надеемся на тебя, а ты на нас.

Нет Громова, нет Измайлова, вот беда, – вздохнула Савельева.

– Будет каждая из нас, как Громов, как Измайлов, – бросила Наташа, и в ее глазах прочли твердую решительность и готовность пойти на любое испытание.

Паша Савельева, как никогда раньше, почувствовала себя в кругу верных, надежных товарищей. Она выглянула в окно. В чистом небе летела вереница журавлей. Паша засмотрелась на них. Какую весточку несут они в родные края?..

СРЕДИ БЕЛА ДНЯ

Стоило Анне Остапюк появиться в офицерском особняке, как старший офицер напустился на нее:

– Черт знает где ты пропадаешь! Поворачивайся быстрее, чтобы в комнатах все блестело!

Раздраженный тон гитлеровца озадачил Анну. Было лишь семь часов утра. Обычно в такое время офицеры только продирали глаза. А сегодня все они суетились.

– Поторапливайся! – понукали ее. – Почисть рукомойник! Выбей ковер! Убери коридор!

Пока собирались завтракать, белокурый обер-лейте-нант достал из тумбочки бутылку коньяка и с улыбкой поставил ее на стол.

– Чудесный сюрприз! – громко похвалили коллеги. Но тут же выразили сожаление: что значит для них одна бутылка?.. Раз начал, выставляй остальное!

Обер-лейтенант с меньшим энтузиазмом, но все же достал бутылку красного портвейна.

– Не скупись, друг, на шестерых маловато.

Наконец офицер расщедрился и достал еще одну бутылку коньяка.

– С вами запасешься! – недовольным тоном пробурчал он.

Но ты ведь у нас самый предусмотрительный!

– Это помог мне счастливый случай. Другой такой едва ли скоро подвернется.

Молодой на вид лейтенант, который всегда отличался от других высокопарными фразами и изысканными манерами, по-дружески похлопал обер-лейтенанта по плечу.

– Э, дружище! Вся жизнь полна случайностей. Разве это не счастливый случай, что у нас отныне будет новый и такой прославленный командир дивизии?

С появлением на столе вина настроение у офицеров заметно улучшилось. Они шутили, болтали между собой. Главной темой разговора был, конечно, фронт.

Анна Остапюк, прислушиваясь к их болтовне, невольно обратила внимание на новое обстоятельство: в выражениях гитлеровцев почти исчезли слова «молниеносная война», «непобедимая армия» и т. п. Фашисты больше уже не надеялись на быстрое продвижение на восток и легкие победы.

– Большевики рвутся к Днепру. Если мы их не остановим, они пойдут дальше! – с горечью констатировал белокурый.

– Завоеванное надо закреплять, а мы неудержимо рвались вперед, – робко вставил лейтенант. – Покорение России я раньше представлял несколько иначе, – откровенничал он. – Мне казалось, что мы пройдем по стране победным маршем и на том исчерпается наша славная миссия перед будущими поколениями великой Германии. А получается гораздо сложнее,

– Что-то ты, Курт, расчувствовался! – грубо оборвал лейтенанта молчавший до последней минуты обер-лейте-нант с выдававшимся вперед раздвоенным подбородком,

Анна вышла за дверь и встряхнула половик. Для Алексея Абалмасова и Любы Шерстюк, сидевших недалеко во дворе и ждавших сигнала, взмах половика означал: «Будьте начеку».

Наведя чистоту в комнатах, Анна спросила старшего офицера:

– Нынче идти мне на кухню?

= Да, поторапливайся, помоешь посуду.

– Ну, я пошла. Замкнете двери сами? – обратилась она к офицеру, сделав ударение на последнем слове.

Через несколько минут после ухода Анны Остапюк офицеры отправились в столовую. Дверь особняка запер начищенный и подтянутый обер-лейтенант.

Для партизан все складывалось как нельзя лучше. Операция начиналась по предусмотренному плану. Алексей и Люба поддельным ключом открыли дверь в особняк. По схеме, составленной со слов Остапюк, Абалма-сов отыскал комнату, где обычно хранились автоматы и гранаты. В дозоре у окна осталась Люба.

Добыча была невелика. Под стеной стояло три автомата, на тумбочке лежало несколько гранат. Алексей нагрузился трофеями и направился к выходу.

Люба взяла две офицерские формы, завернула в них пишущую машинку и последовала за Абалмасовым.

Во дворе стояла новая легковая машина «мерседес», шофер которой, по сведениям Анны, в это время обычно отсыпался в маленькой комнатенке с другой стороны дома. Алексей и Люба сели в машину и уехали.

А Остапюк в это время старательно помогала в столовой, подмела полы, перемыла тарелки. И когда офицеры возвратились в особняк, она еще оставалась там. В уме прикинула: «Прошло тридцать минут, Алеша и Люба теперь далеко».

Гитлеровцы не сразу заметили пропажу. Началось с костюма.

– Куда девался мой френч? – недоумевал обер-лей-генант. – Как в воду канул!

Стали искать френч. Но тут белокурый объявил, что и его френч исчез.

Кто-то воскликнул:

– Нет пишущей машинки!

Кинулись в комнату, где находилось оружие, но его там не оказалось. Больше всего ошеломило исчезновение автомашины. Раздались возбужденные голоса:

– Немедленно доложить командованию!

– Где уборщица?

Взбудоражились все. У шофера спросили:

– Где автомобиль?

Тот не сразу понял, почему его об этом спрашивают, а когда узнал, в чем дело, от испуга стал заикаться.

К особняку подкатили машины гестаповцев «оппель-капитан» и «мерседес».

– Как же так?! Среди бела дня! – возмущались гестаповцы.

Два офицера и несколько гестаповцев помчались на машинах в погоню за предполагаемым похитителем. Когда они выбрались на трассу, ведущую к лесу, старший гестаповец спросил у дежурного офицера, ехавшего с ним:

– Давно произошло хищение?

– Минут тридцать тому назад. Мы завтракали, и все как будто было на месте.

– Да, время упущено!..

Партизаны проехали несколько кварталов, Алексей набросил на плечи немецкий мундир, надел высокую форменную фуражку. Люба наготове держала автомат.

Едва миновали городскую черту, гарнизонный патруль остановил машину.

– Куда следуете?

– По поручению офицера Курта Гопнера еду за продуктами для генерала, – ответил на немецком языка Абалмасов.

– Документы?

Алексей полез в карман, нащупал пистолет и готов был выстрелить в патрульного. Но тот, увидев у шофера офицерские погоны и колодки на мундире, поспешно скомандовал:

– Проезжайте!

Машина плавно взяла разбег.

– Все, Алеша? – облегченно вздохнула Люба.

– Не уверен. Крепись!

В нескольких километрах от Луцка машина свернула на проселочную дорогу и, подпрыгивая на кочках и ухабах, устремилась в сторону леса.

– Теперь им нас не достать! – заверил Алексей. – Воображаю, как там паникуют! Не заподозрят ли в соучастии Анну Остапюк?

Происшествие вызвало среди гитлеровцев панику. Больше всего их удручало то обстоятельство, что командир только прибыл, а ему умудрились преподнести такой сюрприз. Не одному перепадет за беспечность! Кто же осмелился сюда забраться? Партизаны? Но дверь особняка была заперта на ключ. В ста шагах столовая. Там находились все офицеры. А где была уборщица?

За Анной Остапюк отправились два солдата.

– Я вымыла и прибрала, что от меня еще нужно? – притворно жаловалась Анна.

– Не разговаривай! Тебе все скажут. Иди! – толкнули ее автоматами.

Анну завели в комнату, где только что спал шофер. Курт Гопнер давно утратил веселое расположение духа и с растерянным видом сидел на диване.

– Все успела сделать? – явно невпопад спросил он Анну и закурил.

– Все, господин офицер. В каждом уголке чисто.

– Когда мы были в столовой, ты никуда не отлучалась? – пристально посмотрел ей в глаза немец.

– Нет, господин офицер, никуда.

Гопнер выждал. Он надеялся в разговоре уловить особую интонацию или неосторожное слово, которые бы подтвердили его подозрения.

– А костюмы ты чистила?

Нет, господин офицер, никто не требовал.

– Ты видела, где стояла пишущая машинка?

– Как же, господин офицер. Во второй комнате, на маленьком столике. Сегодня я с чехла пыль стерла.

– А ты никого не впускала, когда нас не было? А?

– Никого, господин офицер. Вы же меня на кухню послали.

Гопнер не выдержал и крикнул:

– Что же, по-твоему, святой дух все отсюда унес?! Притворяешься? Мы из тебя это притворство выколотим! Обыскать!

Солдат грубо обыскал ее. Вынул из кармана носовой платочек, коробок спичек, сухарик.

– Где берешь сухари? – прокричал офицер, лишь бы задать ей вопрос.

– Дома, с чаем пью.

– А спички?

– Попросила у вашего шофера.

Анна осталась в комнате одна и с радостью подумала, что вела себя правильно, иначе бы уже не одна косточка хрустнула. Вспомнила последний разговор с Пашей Савельевой: «Если нервы сдают, не берись, обойдемся». «Что ты, Паша! – ответила Анна. – Я свои нервы на всю войну железными болтами привинтила!»

Сейчас жизнь сурово проверяла крепость ее нервов. Выдать себя хотя бы в малейшем – значит обречь на гибель боевых друзей и себя. Нужно и дальше держаться твердо.

Четыре часа довелось просидеть взаперти, пока жандарм приказал выйти и следовать за ним. Анна прикинулась перепуганной, забитой женщиной.

– Куда же за вами, когда я должна идти домой?

– Не балуй, баба! – строго предупредил жандарм. – На том свете тоже устроишься неплохо.

– Да я... мне домой нужно...

«Какой ужас, – волновалась Анна. – Неужели догнали? Какая беда! Но что бы ни было, все равно скажу, что никого в глаза не видела и знать не знаю. Мало ли каких шатается в городе?» Сама, казалось, поверила в этот домысел. Однако ноги подкашивались, когда ввели в жандармский участок. «Буду молчать!» – твердила сама себе.

В полночь Анну вызвали на допрос. Очень хотелось спать, слипались глаза, а жандармы нарочно сделали яркий свет, чтобы больно стало глазам. Под таким светом продержали до пяти утра. Веки опухли, слезы затуманивали воспаленные зрачки, стало больно моргать... А ей все в ухо твердили: «Не спи!»

Жандарм наигранно ласковым тоном склонял Остапюк к признанию:

– Чего упираться, ведь мы тебя знаем, ты прилежная, к тебе ничего не имеют, только скажи, кто приходил в особняк. Вот и все!

– Никого не видела, – прослезилась Анна.

Два жандарма пытались хоть что-нибудь услышать от уборщицы о тех, кто пробрался в особняк и среди бела дня похитил машину, оружие и форму. Анна упорно твердила:

– Никого не видела, я же все время была на кухне, спросите судомойку! Из столовой не уходила.

Два года Остапюк добросовестно выполняла свои обязанности, и никто не мог уличить ее в плохом отношении к работе. Не было никаких улик и на сей раз. И все-таки из-под стражи ее не освободили...

КРОВЬ НА СНЕГУ

...В воздухе закружились пушистые снежинки. Они задерживались на оголенных ветвях деревьев, садились на железные крыши домов, покрывали замерзшие лужицы. К вечеру улицы Луцка, парки и скверы оделись в белый наряд.

Первый снег! Сколько радости доставлял он прежде детворе и взрослым! А ныне люди стали словно другими... Первый снег не вызывал у них радости. Каждый, кто был не с фашистами, – жил в страхе и ожидании ареста, пыток, расстрела. В тюрьмах томились врачи, инженеры, учителя, артисты, научные работники. Гитлеровцы спешили обезглавить городскую интеллигенцию. Свирепость фашистов вскипала еще больше, когда в городе то в одном, то в другом месте появлялись все новые и новые листовки, которые предупреждали:

«Фрицы, за все ответите! Смерть за смерть! Кровь за кровь!»

«Советские воины наступают по всему фронту. Близится час расплаты!»

На листке из ученической тетрадки чья-то смелая рука вывела чернилами:

«Мы ведем счет вашим преступлениям, ничего не забудем!»

А на дверях магазина для офицеров кто-то аккуратно написал мелом: «Трепещите, людоеды!»

Партизанское подполье поредело, но оно продолжало жить и бороться.

Паша Савельева, Антон Колпак и Варфоломей Баран-чук решили, что им пора вооружиться.

– Мы должны быть в постоянной готовности вступить в открытый бой, – говорила Паша.

Порадовал Баранчук – он надежно припрятал два автомата и пять гранат.

– Где? – обрадовался Колпак.

– В стоге сена, недалеко от города. Утром заберу.

– Не откладывай, пожалуйста. Чем быстрее привезешь, тем лучше, – просила Паша.

...Полозья приземистых санок легко скользили по снегу. Сидевший вместе с Баранчуком десятилетний сын Володя восторгался:

– Ух как хорошо!

У развилки шоссе Горка – Полонка – Луцк стоял мужчина в кожаной куртке. Санки с Баранчуками приближались, а он не сходил с места. Что-то недоброе почуял Варфоломей Иванович. И невольно вспомнил, что ему неоднократно грозили расправой за отказ сотрудничать с националистами. <

«Жаль, до оружия не добрался», – досадовал Баранчук и решил прибегнуть к хитрости. Остановил лошадь, слез с саней и начал возиться с подпругой, искоса наблюдая за незнакомцем. А тот по-прежнему молча стоял на месте и казался безразличным ко всему на свете. Тем и подкупил он Баранчука. «Чего я верчусь, словно на ежа сел?»

– Но! – крикнул он на буланого. Когда подвода поравнялась с незнакомцем, тот поднял руку.

Стой!

Баранчук ударил коня кнутом, однако незнакомец успел схватиться за уздечку.

– Слезай! – повелительно потребовал он.

– Я до места еще не доехал, чего же мне слезать! – упорствовал Варфоломей Иванович.

В незнакомце Баранчук узнал учителя из села Гонча-ривка, который в последнее время куда-то исчез. Баранчук побледнел: он догадался, чью волю тот выполняет и от чьего имени действует. Володя пугливо, по-детски следил за страшным, чужим человеком с пистолетом в руке. «Учитель» сел в сани сзади Баранчуков и доставил задержанных в пригородное село.

– Слезайте! – злобно приказал он.

Баранчук не спешил повиноваться, все обдумывал, как выпутаться из глупого положения, а главное – спасти ребенка. «Надо решиться». Он прыгнул на «учителя», схва-

тил его за горло и стал душить. Раздались выстрелы. Один, другой... Варфоломей Иванович упал.

Володя, в страхе наблюдавший поединок, выпрыгнул из саней и побежал.

– Стой! – понеслось вдогонку.

Но мальчик словно бы не слышал окрика, он убегал изо всех сил.

– Стой, чертенок! – крикнул еще раз бендеровец, и в воздухе прозвучал выстрел. Раненный в плечо, Володя упал, сгоряча поднялся, сделал несколько шагов и снова свалился. Обессиленный, он продолжал ползти, оставляя за собой кровавый след на снегу.

Бандит, подбежав к Володе, ударил его по голове рукояткой пистолета. Взял за ноги потерявшего сознание мальчика и поволок к саням.

Варфоломей Иванович очнулся в темном сарае. Он ощутил острую боль в животе и сильную слабость. Услышал рядом стон. Кто это? Боже, да это же Володя! Нет сил подняться... Рукой дотянулся до стонавшего мальчика. От нового потрясения сознание опять покинуло его. Но ненадолго. Превозмогая боль, он подполз к сыну. Пальцами ощутил, что голова и лицо мальчика в крови. Рванул кусок своей рубашки, начал обтирать лицо Володи.

– Помогите! Спасите! – безответно звал на помощь Паранчук.

Ворота открылись. «Учитель» с двумя бандитами ухватили за руки и ноги раненого Баранчука и бросили его, а потом и мальчика на сани и повезли. Володя ничего не ионимал: почему стреляли в отца, куда их везут? Ему было очень больно и страшно. Последнее, что он услышал об отце, – это пробасивший чугунный голос бендеровца:

– Стяни сапоги, а то застынет, тогда намаешься.

Падал снег. Поскрипывали полозья. Снежинки ложились на лицо, на большой лоб отца. Ложились —и не таяли.

* * *

...В квартиру Баранчука постучали.

– Кто?

– От Варфоломея Ивановича.

Прасковья Марковна впустила в дом неизвестного человека.

– Женой его будете?

– Да-

– Неприятную весть вам привез. Мужа подстрелили. Просил вас срочно приехать.

– А Володя? Сын мой? Где он? Что с ним? – вскричала женщина.

– Жив, просил вас не задерживаться.

Прасковья Марковна засуетилась. Тихо плакала, нашептывала про себя: «О боже, что же теперь с ними? Родненькие!»

– Быстрей собирайся, Людочка, – сквозь слезы поторапливала дочку.

Захватив с собой узелок с харчами для мужа, заперев квартиру, Прасковья Марковна и Люда сели в сани.

– Но-но! – погнал лошадей «учитель».

Когда доверчивая Прасковья Марковна с дочкой оказалась в логове националистов, те, как змеи, зашипели на нее:

– Твой муж большевикам прислуживал, а с нами отказался бороться за самостийную Украину. Не ходить ему и тебе больше по украинской земле.

В тот же день мать и дочь были расстреляны. Бандиты вспомнили о Володе, оставшемся в санях, и кинулись искать. Но найти мальчика им не удалось.

– Все равно от ран подохнет! – успокаивал сподвижников «учитель».

А Володя метался в жару на теплой крестьянской печи. Когда он открыл глаза, перед ним, как в пелене, расплывалось морщинистое лицо старушки.

– Попей водички, – участливо предлагала она.

На следующий день возле мальчика хлопотала деревенская лекарка, поила его настоем из каких-то трав.

– Наберется силенок. Молодой! – успокаивала она хозяйку.

Сколько Володя пробыл на печи у сердобольной старушки, он не знал. Только однажды, когда смог уже повернуться на бок, а сознание полностью прояснилось, слабым голосом спросил:

– Бабушка, а где мой папа?

– Он далеко, не скоро ты его увидишь, уехал... лечиться.

– А мама?

– И мама с ним поехала. И сестричку твою взяли ,

с собой... – Заметив в его глазах испуг, она добавила: – Поправишься, тогда и повидаешься.

Володя выздоровел, встал на ноги. Женщина не удержалась и рассказала о несчастье.

– И тебя бы доконали, проклятые, если бы я не выкрала из саней. Знаю их – живыми никого не выпускают.