Текст книги "Легенды о Христе (с илл.)"

Автор книги: Сельма Оттилия Ловиса Лагерлеф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

И он сел у края расщелины, чтобы получше рассмотреть Райский мост.

Он сидел и думал о том, как отрадно было бы попасть в рай и с какой радостью перешел бы он через этот мост. Но он хорошо понимал, что нечего было и пытаться сделать хоть один шаг!..

Так сидел он и мечтал, не замечая, как летело время… Уже прошло два часа, а он все еще сидел на том же месте и предавался мечтам о рае. Как раз в той части двора, где находился Райский мост, возвышался большой алтарь для жертвоприношений. Кругом него ходили священнослужители в белых одеждах, поддерживая священный огонь и принимая дары для жертвы. На дворе было много приносивших жертвы и еще больше народу, который только присутствовал при служении Богу.

В числе других пришел принести жертву один бедный старик. Он нес маленького, тощего ягненка, у которого, кроме того, зияла большая рана от укуса собаки.

Старик подошел к алтарю и попросил служителей Бога принести в жертву его ягненка, но они отказали ему, сказав, что такое жалкое животное нельзя принести в жертву Богу. Старик просил сжалиться над ним и принять его приношение, потому что сын его лежал при смерти, а у него нет ничего иного, что он мог бы принести в жертву за его выздоровление.

– Примите моего ягненка, – просил он, – молитва моя без жертвоприношения не дойдет до Господа, и сын мой умрет.

– Поверь мне, нам очень жаль тебя, – сказал священник, – но закон воспрещает нам приносить в жертву раненых животных. Исполнить твою просьбу так же невозможно, как перейти через Райский мост.

Мальчик сидел так близко, что слышал все это. Острая жалость охватила его при мысли, что никто не может перейти этот мост. Может быть, сын старика остался бы в живых, если бы ягненка принесли в жертву.

Убитый горем, старик пошел со двора храма. Мальчик поднялся, подошел к дрожащему мосту и поставил на него ногу.

Он не думал о том, что если он перейдет мост, то, наверное, попадет в рай. Все его мысли были заняты стариком, которому он хотел помочь.

Но он отдернул ногу, подумав: «Это невозможно. Мост слишком стар и весь заржавел. Он не выдержит меня».

Но тут он вспомнил о старике, сын которого лежал при смерти. И он снова ступил на стальной клинок.

На этот раз ему показалось, что мост больше не дрожит и становится под его ногой как бы шире и надежнее.

А когда он сделал еще шаг, то почувствовал, что окружающий воздух поддерживает его и не дает ему упасть. Он нес его, словно мальчик был птицей и имел крылья.

Как только мальчик ступил на висящий клинок, раздался дрожащий нежный звук. Один из стоявших на дворе, услышав этот звук, обернулся. Он громко вскрикнул, и тогда все обернулись и увидели мальчика, идущего по Райскому мосту.

Все, видевшие это, пришли в смятение. Первыми опомнились священники. Они сейчас же послали воротить бедняка и, когда он пришел, сказали ему:

– Бог сотворил чудо, чтобы показать нам, что Он принимает твой дар. Давай сюда твоего ягненка, мы принесем его в жертву!

После этого они спросили о мальчике, перешедшем через бездну. Но когда стали искать его, то не могли больше найти.

Как только мальчик перешел бездну, он вдруг вспомнил об отъезде и о родителях. Он не знал, что утро уже прошло и наступил день, и думал: «Мне надо спешить обратно, чтобы они не ждали меня. Только взгляну еще разок на Голос Князей Мира».

Он проскользнул в толпу и быстрой, легкой поступью поспешил в полутемную галерею, где стоял у стены медный рог.

Когда он увидел и вспомнил, что тот, кому удастся извлечь из него звук, соберет под своей властью все народы земли, – он забыл обо всем, опустился на каменный пол возле чудесного рога и не мог оторвать от него своего взора.

Он думал о том, какая слава, величие и могущество ждут того, кто подчинит своей власти все народы земли, заставив зазвучать Голос Князей Мира. И все существо его было охвачено одним желанием – затрубить в чудесный рог… Но он был убежден, что это невозможно, и даже не решался попытаться.

Так просидел он несколько часов, не замечая, как идет время, и думая только о том, что должен чувствовать человек, соединивший под своей властью все народы земли.

Между тем в этой прохладной галерее сидел святой старец и поучал своих учеников. И вот он обратился к одному юноше, сидевшему у его ног, и сказал ему, что он обманщик. Мудрость открыла святому старцу, что этот юноша был чужестранец, а не израильтянин. И святой спросил юношу: зачем он проник в число его учеников под чужим именем?

Тогда поднялся юноша чужестранец и сказал, что он прошел пустыни и переплыл безбрежные моря, чтобы услышать истинную мудрость – учение об едином Боге.

– Душа моя изнемогала от ненасытного желания, – сказал он святому. – Но я знал, что ты не захочешь просветить меня, если я скажу, что я не израильтянин, поэтому я солгал тебе, чтобы попасть в число учеников твоих и утолить жажду знания истины. И я прошу тебя: позволь мне остаться.

Но святой поднялся и, гневно потрясая рукой, поднятой к небу, воскликнул:

– Ты не можешь остаться среди нас, как никто не может поднести к губам большой медный рог, называемый Голосом Князей Мира, и затрубить в него! Ты не смел даже войти в эту часть храма, потому что ты язычник. Уходи отсюда, или ученики мои бросятся на тебя и растерзают тебя, ибо ты оскверняешь своим присутствием храм.

Но юноша стоял не двигаясь и сказал:

– Я не уйду отсюда, где душа моя находит себе пищу. Лучше я умру у твоих ног.

Едва он произнес эти слова, как ученики святого вскочили и бросились на него.

И когда он стал защищаться, они повалили его и хотели убить.

Мальчик сидел совсем близко, он все видел и слышал, и душа его переполнилась скорбью и страхом за жизнь юноши. «О бессердечные люди! – подумал он. – Если бы я мог затрубить в рог и спасти несчастного!»

В волнении он вскочил и положил руку на рог. В эту минуту он хотел поднести его к губам не для того, чтобы стать великим царем, но потому, что надеялся спасти жизнь юноши.

Он обхватил рог своими маленькими руками и попробовал приподнять его.

И вдруг почувствовал, что громадный рог сам поднимается к его губам. И как только дохнул он в него, древний Голос Князей Мира зазвучал и наполнил весь храм мощными трубными звуками.

Тогда все оглянулись и увидели, что какой-то мальчик держит огромный рог в руках и трубит в него так, что дрожат своды и колонны.

В одно мгновение все собравшиеся побить чужестранца опустили руки, а святой учитель сказал юноше:

– Пойди и сядь у моих ног, где ты сидел раньше! Бог сотворил чудо, чтобы показать мне, что Он хочет, чтобы ты познал учение истинной веры в Него!

* * *

Когда день склонялся к вечеру, муж с женой поспешно возвращались в Иерусалим. Испуганные, взволнованные, они еще издали кричали всем, кто шел им навстречу:

– Мы потеряли сына! Мы думали, что он ушел с родственниками или соседями, но никто из них не видал его. Не видали ли вы по дороге заблудившегося мальчика?

Люди, шедшие из Иерусалима, отвечали им:

– Нет, мы не видели вашего сына. Но в храме мы видели чудесного мальчика. Он похож на ангела небесного и прошел чрез Врата Справедливости.

Они охотно рассказали бы все подробно, но у родителей не было времени их слушать.

Пройдя еще немного, они встретили других прохожих и обратились к ним с тем же вопросом. Но люди, шедшие из Иерусалима, твердили только о прекрасном ребенке, словно сошедшем с неба, который прошел по Райскому мосту.

Им хотелось остановиться и до самой ночи говорить об этом, но мужу с женой некогда было их слушать – они спешили в город.

Они ходили взад и вперед по улицам и нигде не находили сына. Наконец они дошли до Иерусалимского храма. И жена сказала своему мужу:

– Раз уж мы здесь, войдем и посмотрим, что это за ребенок, о котором все говорят, что он словно сошел с неба!

Они вошли и спросили, где бы им увидеть ребенка, совершившего чудо.

– Идите прямо туда, где сидит с учениками святой учитель. Там и мальчик. Старцы посадили его рядом с собой, они спрашивают его, и он задает им вопросы, и все дивятся на него. И весь народ стоит на дворе храма, чтобы хоть взглянуть на того, кто поднес к своим устам Голос Князей Мира.

Муж и жена пробрались через толпу и увидели, что ребенок, сидевший среди мудрецов, был их сын.

Как только жена узнала мальчика, слезы полились из ее глаз.

И мальчик, сидевший среди мудрых мужей, услыхал ее рыдания и узнал голос матери. Он встал и подошел к ней. Отец и мать взяли мальчика и увели из храма.

Но мать все время не переставала плакать, и сын спросил ее:

– О чем ты так плачешь? Ведь я же подошел к тебе, как только услыхал твой голос?

– Как же мне не плакать? – отвечала мать. – Я думала, что потеряла тебя.

Давно городские ворота остались позади них, наступила уже темнота, а мать все продолжала плакать.

– Почему ты плачешь? – спросил мальчик. – Я не знал, что день уже прошел. Я думал, что еще утро… а как только услыхал твой голос, я подошел к тебе.

– Как же не плакать мне? – сказала мать. – Я искала тебя целый день. Я думала, что навсегда потеряла тебя.

Всю ночь шли они, и, когда начало светать, мальчик, увидев лицо матери в слезах, сказал ей:

– Ты все еще плачешь? О чем же? Верь мне, я сделал это не ради собственной славы. Бог помог мне совершить эти чудеса, потому что Он хотел помочь этим несчастным людям. А как только я услыхал твой голос, я вернулся к тебе.

– Дитя мое, – ответила мать, – я плачу так горько оттого, что навеки теряю тебя. Ты уже не принадлежишь мне. С этого дня стремлением твоей жизни будет справедливость, твоей заветной мечтой – рай и любовь твоя обратится на всех несчастных, населяющих землю.

Покрывало святой Вероники

В один из последних годов царствования императора Тиберия какой-то бедняк виноградарь поселился с женой высоко в Сабинских горах в одиноко стоявшей хижине. Они были здесь пришельцами, жили очень уединенно, и никто никогда не посещал их. Но однажды утром виноградарь, отворив дверь своей хижины, увидел, к своему удивлению, что у порога сидит, сгорбившись, старая женщина. Она куталась в простой серый плащ и казалась очень бедной. Однако когда она поднялась и обернулась к нему, то вид ее показался ему таким благородным, что он невольно вспомнил сказания о богинях, которые иногда являются людям в образе старой женщины.

– Друг мой, – сказала старуха виноградарю, – не удивляйся, что я эту ночь проспала здесь, у порога… Родители мои жили в этой хижине, и я родилась в ней почти девяносто лет тому назад. Я думала, что найду ее пустой и заброшенной. Я не знала, что люди снова поселились в ней.

– Неудивительно, – ответил тот, – что ты думала найти необитаемой и заброшенной эту хижину, приютившуюся среди диких скал на такой высоте! Но я и жена моя пришли из далекой страны, и, бедные чужестранцы, мы не могли найти лучшего пристанища. Для тебя же, проголодавшейся и уставшей после длинного пути, в твои годы, конечно, приятнее найти в этой хижине людей, а не наткнуться в ней на волков Сабинских гор. У нас ты найдешь постель, на которой можешь отдохнуть, и чашку козьего молока с куском хлеба, если только это тебе угодно.

Старуха слегка улыбнулась, но эта улыбка не могла согнать выражения затаенной скорби, лежавшей на ее лице.

– Я прожила всю мою юность здесь, в горах, – сказала она. – Я еще не забыла, как выжить волка из его берлоги.

И действительно, она выглядела еще крепкой и сильной, и виноградарь не сомневался, что, несмотря на свою глубокую старость, она сохранила еще достаточно силы, чтобы вступить в борьбу с диким зверем.

Однако он снова повторил свое приглашение, и старуха вошла в хижину. Она присела к завтраку бедняков и без уговоров приняла в нем участие. Она осталась очень довольна едой – грубым хлебом, размоченным в молоке, – но муж и жена не переставали думать: «Откуда могла забрести к нам эта странница? Она, наверное, чаще ела фазанов на серебряных блюдах, чем пила козье молоко из глиняной кружки».

По временам старуха поднимала глаза от еды, как бы припоминая постепенно эту хижину. Бедная обстановка, голые глиняные стены, истоптанный пол, конечно, очень сильно изменились. Она даже показала теперешним хозяевам на сохранившиеся еще кое-где на стенах следы изображений собак и оленей, которых рисовал там ее отец, чтобы позабавить своих малюток. А наверху, на полке, она как будто нашла черепки глиняного сосуда, из которого когда-то сама пила молоко.

Но муж и жена думали про себя: «Возможно, конечно, что она родилась в этой хижине; а уж позже занималась не доением коз и приготовлением сыра».

Они заметили также, что часто мысли ее уносятся куда-то далеко и что каждый раз, когда она приходит в себя, она тяжело и печально вздыхает.

Наконец встали из-за стола. Старушка приветливо поблагодарила за оказанное ей гостеприимство и направилась к двери.

И вдруг она показалась виноградарю такой жалкой, одинокой и бедной, что он сказал:

– Если я не ошибаюсь, то, взобравшись вчера ночью к этой хижине, ты вовсе не думала так скоро покинуть ее. Если ты действительно так бедна, как кажется, то ты, вероятно, надеялась провести здесь оставшиеся годы твоей жизни… А теперь ты собираешься уйти, потому что мы, моя жена и я, уже поселились в этой хижине.

Старуха не стала отрицать, что он угадал ее желание.

– Но, – добавила она, – эта хижина, стоявшая столько лет заброшенной, принадлежит тебе столько же, сколько и мне. Я не имею никакого права выгонять тебя отсюда.

– Но ведь это хижина твоих родителей, – ответил виноградарь, – и у тебя на нее, конечно, больше прав, чем у нас. Кроме того, мы – молоды, а ты – стара. Поэтому ты оставайся, а мы уйдем.

Услыхав это, старуха крайне удивилась. Стоя уже на пороге, она обернулась и пристально посмотрела на виноградаря, как бы не понимая, что хотел он этим сказать.

Но тут в разговор вмешалась молодая женщина.

– Если мне позволено будет высказать свое мнение, – обратилась она к мужу, – я просила бы тебя спросить эту старую женщину, не пожелает ли она смотреть на нас, как на своих детей, и не позволит ли она нам остаться здесь и заботиться о ней. Что пользы в том, что мы уступим ей эту хижину и затем оставим ее здесь одну? Для нее было бы ужасно жить одинокой в горах. И чем стала бы она жить? Это значило бы обречь ее на голодную смерть.

Тут старуха приблизилась к мужу и жене и испытующе взглянула на них.

– Отчего вы так говорите со мной? – спросила она. – Почему вы так ко мне сострадательны? Ведь вы же чужестранцы!..

Тогда молодая женщина ответила:

– Потому что мы сами встретили однажды в жизни великое сострадание!..

* * *

Таким образом старуха поселилась в хижине виноградаря и скоро очень привязалась к молодой чете. Однако она никогда не говорила им, откуда она пришла или кто она, и они чувствовали, что ей бы не понравилось, если бы они стали ее расспрашивать.

Однажды вечером, окончив работы, они сидели втроем на большом плоском обломке скалы, лежавшем перед хижиной, и ужинали; вдруг они увидали поднимавшегося по тропинке старика.

Это был человек высокого роста, крепкого сложения, широкоплечий, как борец. Лицо его было мрачно и жестоко. Лоб резко выступал над глубоко запавшими глазами, и в линиях рта сквозили разочарование и презрение.

У него была военная выправка и быстрые движения. Старик был просто одет, и виноградарь, завидев его, подумал: «Это старый легионер, получивший отставку; он идет теперь на родину».

Приблизившись к ужинавшим, старик в нерешительности остановился. Виноградарь, знавший, что дорога сейчас за хижиной кончается, положил ложку и обратился к нему:

– Ты, верно, сбился с дороги, путник, что пришел к этой хижине? Обыкновенно никто не забирается сюда, если только у него нет дела до кого-нибудь из нас, живущих здесь.

В это время старик подошел ближе.

– Ты прав, – сказал он, – я потерял дорогу и теперь не знаю, как мне пройти. Я буду тебе благодарен, если ты позволишь мне отдохнуть здесь и потом укажешь, как добраться до деревни.

С этими словами он опустился на один из камней, лежавших перед хижиной. Молодая женщина предложила ему поужинать с ними, но от этого он с улыбкой отказался; зато, видимо, очень охотно стал беседовать, пока они ели. Он спросил молодых людей об их образе жизни и занятии, и они ему приветливо и откровенно отвечали.

Но вот виноградарь, в свою очередь, обратился к путнику и стал его расспрашивать.

– Ты видишь, – сказал он, – как замкнуто и одиноко мы живем. Уже целый год, как я ни с кем не говорил, кроме пастухов и виноградарей. Не можешь ли ты, пришедший, конечно, из какого-нибудь лагеря, рассказать нам что-нибудь о Риме и императоре?

Едва муж произнес эти слова, как жена заметила, что старуха бросила на него предостерегающий взгляд и сделала рукой знак, как бы давая понять, что надо всегда осторожно относиться к своим словам.

Путник же очень дружелюбно ответил на вопрос:

– Я вижу, что ты принимаешь меня за легионера, и ты действительно отчасти прав, хотя я уже давно оставил службу. В царствование Тиберия для нас, военных, немного было работы. А ведь он был когда-то великим полководцем! Это было порою его счастья… Теперь же он только и думает о предупреждении заговоров. Весь Рим говорит о том, что на прошлой неделе он приказал, по самому ничтожному подозрению, арестовать сенатора Тита и казнить его.

– Бедный император! – воскликнула молодая женщина. – Он перестал понимать, что делает. – Она заломила руки и с сожалением и удивлением покачала головой.

– Ты в самом деле права, – ответил старик, и глубокое огорчение отразилось на его лице. – Тиберий знает, что все его ненавидят, и это еще больше сводит его с ума.

– Что ты говоришь! – воскликнула молодая женщина. – За что нам его ненавидеть? Мы только жалеем, что он перестал быть великим императором, каким был в начале своего царствования.

– Ошибаешься, – сказал старик, – все презирают и ненавидят Тиберия. Да и как же иначе? Он ведь только жестокий, не знающий пощады тиран. И в Риме думают, что в будущем он станет еще невыносимее, чем теперь.

– Разве случилось что-нибудь такое, что может превратить его в еще большее чудовище? – спросил простосердечно виноградарь.

И снова молодая женщина заметила, что при этих словах ее мужа старуха вторично сделала ему знак быть осмотрительнее, но так осторожно, что он не заметил.

Старик спокойно ответил, но в то же время на губах его скользнула странная улыбка.

– Ты, вероятно, слыхал, что Тиберий до сих пор имел около себя друга, которому он мог довериться и который всегда говорил ему правду. Все прочие, живущие при его дворе, – искатели счастья и льстецы, одинаково превозносящие его злые и низкие поступки, как и добрые и благородные дела. Но было, как я сказал, одно существо, которое никогда не боялось открывать ему глаза на его поступки. Этот человек, имевший больше мужества, чем сенаторы и полководцы, была старая кормилица императора, Фаустина…

– Да, я слыхал о ней, – прервал виноградарь. – Говорили, что император всегда был к ней очень расположен.

– Да, Тиберий умел ценить преданность и верность этой женщины. Он относился, как ко второй своей матери, к этой простой крестьянке, вышедшей когда-то из жалкой хижины в Сабинских горах. Пока он сам пребывал в Риме, она жила в отдельном доме на Палатинском холме, чтобы быть всегда вблизи императора. Ни одна из знатных римских матрон не жила лучше ее. Ее носили по улицам на носилках, и одевалась она как императрица. Когда император переселился на остров Капри, она должна была его сопровождать, и он велел купить ей там виллу со множеством рабов и драгоценной утвари.

– Ей действительно жилось хорошо, – снова вставил виноградарь, который один только и поддерживал разговор с гостем.

Жена его сидела молча и с удивлением следила за переменой, происшедшей со старухой. С тех пор как пришел путник, она не проронила ни слова. Она совсем утратила свое обычное приветливое и мягкое выражение. Отодвинув от себя еду, сидела она теперь прямо, словно застывшая, прислонясь к двери и глядя в пространство, а лицо ее стало строгим и как бы окаменевшим.

– Такова воля императора, чтобы она жила счастливо, – сказал старик, – но, несмотря на все эти благодеяния, она теперь оставила его.

При этих словах старуха вздрогнула, но молодая женщина ласково погладила ее и, обратившись к старику, сказала своим мягким, нежным голосом:

– Я все же не могу поверить, чтобы старая Фаустина была так счастлива при дворе, как ты это описываешь. Я уверена, что она любила Тиберия, как собственного сына. Я представляю себе, как гордилась она его благородной юностью, и также могу представить, как велико было ее горе, когда он под старость отдался во власть подозрительности и жестокости. Она, наверное, каждый день говорила ему об этом и останавливала его. Ужасно тяжело было ей видеть, что все ее мольбы тщетны. И наконец, она не в силах была видеть, как он все глубже и глубже падает.

При этих словах старик удивленно придвинулся ближе, но он не мог разглядеть молодую женщину. Она сидела с опущенными глазами и говорила очень тихо и грустно.

– Ты, быть может, права в том, что ты говоришь о старухе, – ответил он. – Фаустина в действительности не была счастлива при дворе. И все-таки странно, что она оставила императора в старости, после того как у нее хватило терпения оставаться около него в течение всей жизни.

– Что ты говоришь!.. – воскликнул виноградарь. – Старая Фаустина покинула императора?

– Она скрылась с острова Капри, никому не сказав об этом ни слова, – ответил путник. – Она ушла такой же нищей, какой пришла. Она не взяла с собой ничего из своих сокровищ.

– И император в самом деле не знает, куда она ушла? – спросила молодая женщина.

– Нет, никто точно не знает, куда направилась старуха, но считают очень вероятным, что она отправилась искать убежища в родных горах.

– И император не знает причины, заставившей ее уйти от него? – продолжала спрашивать молодая женщина.

– Нет, император не знает причины. Ведь не может же он поверить, что она покинула его потому, что он как-то раз сказал ей, что она служит ему, чтобы получать плату и подарки, как и все остальные. Она ведь знает, что он никогда не сомневался в ее бескорыстии. Он все еще надеялся, что она добровольно к нему вернется, потому что никто лучше ее не знает, что у него теперь совсем нет друзей.

– Я не знаю ее, – сказала молодая женщина, – но думаю, что могу все-таки тебе сказать, почему она ушла от императора. Эта старая женщина воспитана была здесь в простоте и благочестии, и ее всегда влекло назад, сюда. Но все же она, конечно, никогда не оставила бы императора, если бы он не оскорбил ее. И я понимаю, что после этого она наконец сочла себя вправе подумать о себе самой, так как дни ее уже близятся к концу. Если бы я была бедной женщиной, родившейся в горах, и я бы, вероятно, так же поступила, как она. Я сказала бы себе, что довольно сделала, прослужив моему господину всю жизнь. Я ушла бы наконец от роскоши и царской милости, чтобы дать душе моей насладиться истиной и правдой, перед тем как она меня оставит и направится в свой далекий путь.

Старик окинул молодую женщину мрачным и печальным взглядом.

– Ты не думаешь о том, что жизнь императора станет теперь страшнее, чем когда бы то ни было раньше. Теперь не стало более никого, кто мог бы его успокоить, когда им овладевают недоверие и презрение к людям. Ты только подумай, – и старик мрачным взглядом впился в глаза молодой женщины, – во всем мире нет теперь человека, которого бы он не ненавидел, которого бы он не презирал, ни одного!..

Когда он произнес эти слова горького отчаяния, старуха сделала резкое движение и обернулась к старику, но молодая женщина посмотрела путнику прямо в глаза и ответила:

– Тиберий знает, что Фаустина снова вернется к нему, как только он этого пожелает. Но она должна раньше знать, что старым глазам ее не придется видеть при дворе его порока и бесстыдства.

При этих словах они все поднялись, но виноградарь и его жена стали впереди старухи, как бы защищая ее.

Незнакомец не произнес больше ни слова, но устремил на старуху вопросительный взгляд.

«И это твое последнее слово?» – казалось, говорил этот взгляд.

Губы старухи дрожали, и язык не повиновался ей.

– Если император любит свою старую прислужницу, то он должен дать ей покой в последние ее дни, – сказала молодая женщина.

Путник еще медлил, но вдруг его мрачное лицо прояснилось.

– Друзья мои, – сказал он, – что бы ни говорили о Тиберии, но есть одно, чему он научился лучше всех других – самоотречению. Еще одно я должен вам сказать: если бы старая женщина, о которой мы говорили, пришла в эту хижину, примите ее ласково. Милость императора будет оказана каждому, кто поможет старухе.

Он завернулся в свой плащ и ушел той же дорогой, по которой пришел.

* * *

После этого случая виноградарь и жена его никогда больше не говорили со старухой об императоре. В беседах же между собой они удивлялись, что, несмотря на глубокую старость, она нашла в себе силы отказаться от роскоши и влияния, к которым привыкла.

«Не вернется ли она скоро снова к Тиберию? – спрашивали они себя. – Она, конечно, все еще любит его. Она оставила его в надежде, что это образумит его и заставит отказаться от жестокостей…»

– Такой старый человек, как император, никогда уже не начнет новой жизни, – говорил муж. – Как хочешь ты отнять у него беспредельное презрение к людям? Кто позволил бы себе выступить перед ним и учить его любви к человеку? А пока этого не случится, он не может исцелиться от своего упрямства и жестокости.

– Ты знаешь, – ответила жена, – что есть только одно существо во всем мире, которое действительно в силах было бы это сделать. Я часто думаю о том, что было бы, если бы эти двое встретились!.. Но пути Господа непостижимы.

…Старуха, по-видимому, совсем не чувствовала ни лишений, ни потребности вернуться к своей прежней жизни.

Когда через некоторое время молодая женщина родила, старуха стала ходить за малюткой и казалась такой довольной, словно забыла все свое горе.

Каждые полгода, закутавшись в свой длинный серый плащ, она обыкновенно отправлялась в Рим. Но там она ни к кому не заходила, а пробиралась прямо на форум. Она останавливалась перед небольшим храмом, стоявшим на одной из сторон богато украшенной площади.

Этот храм состоял, собственно, из очень большого алтаря, воздвигнутого под открытым небом, среди выложенного мрамором дворика. На алтаре восседала Фортуна, богиня счастия, а у подножия стояла статуя Тиберия. Кругом двора шли помещения для жрецов, кладовые для дров и стойла для жертвенных животных.

Странствования старой Фаустины не шли никогда дальше этого храма, посещаемого всеми желавшими молиться о счастье Тиберия. Заглянув в храм и увидав, что статуи богини и императора украшены цветами, что жертвенный огонь пылает и толпы молящихся благоговейно собираются вокруг алтаря, послушав тихие гимны жрецов, она выходила из храма и возвращалась в горы.

Так, не говоря ни с кем ни одного слова, узнавала Фаустина, что Тиберий еще жив и что все идет у него благополучно.

Когда старуха в третий раз совершала свое путешествие, она увидела нечто неожиданное. Приблизившись к храму, она заметила, что он заброшен и пуст. Перед изваянием не было ни одного светильника, а в храме не видно было ни одного молящегося. На одной из стен алтаря висело еще несколько сухих венков, и это было все, что осталось от былой пышности. Жрецы исчезли, и статуя императора, более не охраняемая, была попорчена и в пыли.

Старуха обратилась к первому встречному.

– Что должно это означать? – спросила она. – Разве Тиберий умер? Или у нас уже другой император?

– Нет, – ответил римлянин. – Тиберий все еще царствует, но мы перестали молиться о нем. Наши молитвы ему больше не помогут.

– Друг мой, – сказала старуха, – я живу далеко отсюда, в горах, где ничего не знаешь о том, что делается на свете. Не будешь ли ты так добр сказать мне, какое несчастье постигло императора?

– Самое ужасное несчастье обрушилось на Тиберия, – ответил тот, – его поразила болезнь, которая до сих пор неизвестна была в Италии, но, говорят, нередкая на Востоке. Болезнь изуродовала императора, голос его стал похож на рычание зверя, а пальцы на руках и ногах разъедены язвами. И от этой болезни будто бы нет никакого лекарства. Предполагают, что через несколько недель он умрет; если же он не умрет, то его придется низложить, так как несчастный человек не может дольше царствовать. Ты понимаешь теперь, что судьба его решена. Теперь бесполезно молить богов о даровании ему счастья, да и не стоит, – прибавил римлянин с легкой усмешкой, – нечего теперь заискивать у него и трепетать перед ним. К чему же нам теперь заботиться о нем?

Он поклонился старухе и отошел, а она застыла на месте, ошеломленная словами прохожего.

В первый раз в своей жизни она почувствовала себя обессиленной и выглядела старухой, придавленной своими годами. Она стояла, согнувшись, с трясущейся головой, а руки ее бессильно ловили что-то в воздухе.

Ей хотелось поскорее уйти отсюда, но ноги у нее подкашивались, и, пошатываясь, едва подвигаясь вперед, она искала взглядом что-нибудь, на что могла бы опереться.

Через несколько минут невероятным усилием воли ей удалось, однако, преодолеть упадок сил.

Она снова выпрямилась во весь рост и заставила себя идти твердыми шагами по кишевшим людьми улицам.

* * *

Спустя неделю старая Фаустина взбиралась по крутым склонам острова Капри. Был жаркий день, и удручающее чувство старости и слабость снова овладели ею, пока она плелась по извилистым дорожкам и прорубленным в скалах ступенькам, ведшим к вилле Тиберия.

Это чувство еще более усилилось, когда она заметила, как сильно изменилось все за время ее отсутствия. Прежде здесь всегда встречались целые толпы людей, то взбиравшихся, то спускавшихся по ступеням. Здесь были сенаторы, несомые великанами либийцами; чиновники со всех провинций, являвшиеся в сопровождении длинной вереницы рабов; искатели должностей и вельможи, приглашенные на пир к императору.

А теперь все лестницы и переходы опустели. Серо-зеленые ящерицы были единственными живыми существами, которых старуха встретила на своем пути.

Она поражалась, видя, что все начинало уже приходить в упадок. Со времени заболевания императора могло пройти не более нескольких месяцев, а между тем между мраморными плитами пробивалась уже сорная трава. Благородные растения в прекрасных вазах уже засохли, и наглые разрушители, не встречая помехи, уже разломали в нескольких местах ограду.

Но больше всего ее поразило совершенное отсутствие людей. Хотя посторонним и запрещено было появляться на острове, но все же здесь еще должны были находиться эти бесконечные толпы солдат и рабов, танцовщиц и музыкантов, поваров и прислужников за столом, дворцовой стражи и садовников, которые принадлежали ко двору императора.