Текст книги "Кисть Аида (СИ)"
Автор книги: Селира Вэль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)
Селира Вэль
Кисть Аида
Глава 1. Красный конверт
POV Вера
Дождь барабанил по жестяному отливу за окном мастерской так, словно кто-то пытался выбить дверь. Я невидяще смотрела на банковское уведомление на экране телефона. Минус сорок тысяч. Просрочка по кредиту за оборудование. Еще немного, и коллекторы начнут названивать маме. А маме сейчас меньше всего нужен стресс – после химиотерапии она едва начала вставать с постели.
Отчаяние липкой паутиной опутывало горло. Я сжала кружку с остывшим чаем так, что побелели костяшки. Руки. Мои руки, способные создавать красоту на коже, сейчас дрожали от бессилия. Заказов не было уже месяц. Люди экономят на искусстве. На мне.
Звонок в дверь резанул по нервам.
Я открыла. На пороге стоял мужчина. Не коллектор. Коллекторы не носят пальто из чистой шерсти и не пахнут так, будто купаются в деньгах и чужом страхе. Лет сорок пять, сухое породистое лицо, седые виски, взгляд как прицел.
– Вера? – голос сухой, без интонаций.
– Допустим, – я машинально запахнула рабочую рубашку, скрывая пятно краски на груди.
Он протянул мне конверт. Толстый, бордовый, без единой надписи. Бумага тяжелая, как бархат. Внутри – пачка купюр. Я провела большим пальцем по краю. Несколько сотен тысяч. И сложенный вдвое лист гербовой бумаги.
*«Работа на семь ночей. Боди-арт по предоставленным эскизам. Полная конфиденциальность. Оплата вперед 500 000 рублей. По завершении контракта – еще 1 000 000. Условия: работа исключительно ночью, глаза заказчика видеть запрещено. Работать в повязке на глазах. Транспорт предоставляется».*
У меня пересохло во рту. Полтора миллиона. Это закрыть кредит. Это курс реабилитации для мамы. Это жизнь. Но условия…
– Я не работаю вслепую, – голос прозвучал хрипло. – Я же не вышиваю крестиком. Боди-арт – это линии, контуры, точность.
– Эскизы простые. Руны. Контуры можно нащупать, – мужчина не моргнул. – Вам выдадут краску с легкой текстурой. Вы почувствуете ее под пальцами.
Я должна была отказаться. Должна была захлопнуть дверь перед этим скользким типом и его шальными деньгами. Но перед глазами стояли мамины руки в синяках от капельниц.
– Почему я? – прошептала я.
– У вас легкая рука. Так сказано в рекомендации, – он впервые позволил себе тень улыбки. Тень, от которой мне захотелось принять душ. – Машина будет у подъезда сегодня в 23:00. Будьте готовы.
Он ушел прежде, чем я успела ответить «нет».
В 22:45 я стояла перед зеркалом. Черные джинсы, черная водолазка, волосы собраны в тугой пучок. Никакой косметики, никаких украшений. В кожаной сумке через плечо – мои кисти. Самые мягкие, из ворса колонка. Я смотрела в свои глаза в отражении. Серые, испуганные. «Ты сошла с ума, Вер», – прошептало отражение.
В 22:55 я вышла из подъезда.
Черный седан с тонированными стеклами ждал меня у тротуара. Тот же мужчина молча открыл заднюю дверь. В салоне пахло кожей и чем-то еще – едва уловимым, древесным, с металлическим оттенком. Так пахнут дорогие мужчины, имеющие власть.
– Наденьте, – он протянул мне бархатную повязку. – С этого момента до окончания первой сессии вы не должны видеть окружающее пространство.
Я хотела спросить «а если я закричу?», «а если меня повезут убивать?». Но рука сама потянулась к повязке. Я надела ее, и мир исчез.
Темнота. Только звуки: шум двигателя, редкие приглушенные гудки, потом – щелчок ворот, долгая дорога вверх (подземный гараж? пандус?), снова щелчок. Меня взяли под локоть сухие пальцы. Вели по коридорам, в которых эхо от моих шагов отдавалось гулкой пустотой. Потом – запах. Древесный, но теперь сильнее. И еще что-то: воск, старое дерево, капля озона, как перед грозой.
– Оставьте нас.
Голос. Мужской. Низкий, грудной, обволакивающий. От него мурашки побежали от шеи вниз по позвоночнику, туда, где ложбинка спины переходит в поясницу. Я замерла. Дверь за моей спиной мягко закрылась.
– Не бойся, – в его голосе промелькнула усмешка. – Я не кусаюсь. Без причины.
Шаги. Тяжелые, медленные, он обошел меня по кругу как зверь, изучающий добычу. Я чувствовала его тепло, его запах, его рост – он был намного выше меня, воздух над моей макушкой стал плотнее.
– Тебе говорили условия. Контур уже нанесен на кожу. Тебе нужно только заполнить его краской. Ровно. Без ошибок.
– Если я ошибусь? – я пыталась говорить твердо, но голос предательски дрогнул.
– Лучше не ошибайся.
Я услышала шорох ткани. Он раздевался. Сначала рубашка, потом… не знаю, что еще, но звук был именно таким – тяжелая ткань скользит по телу и падает на пол. Я стояла, замерев, с повязкой на глазах, вслушиваясь в каждый шорох.
Горячая ладонь коснулась моего запястья.
Я дернулась, но он удержал меня мягко, но властно. Поднес мою ладонь к своей груди и прижал. Кожа. Голая, гладкая, обжигающе горячая кожа. Я почувствовала, как под ней бьется сердце. Медленно. Очень медленно. Как у спящего хищника.
– Вот здесь, – его голос прозвучал прямо над моим ухом, и я почувствовала его дыхание на своей шее, – первая руна. Чувствуешь контур?
Я провела подушечками пальцев по его коже. Да, контур. Слегка шершавый, прочерченный, кажется, тонкой иглой. Руна была над левой грудью, там, где у нормальных людей бьется сердце чаще. У него – нет.
– Да, – выдохнула я.
– Тогда начинай.
Я сняла сумку с плеча, расстегнула молнию. Пальцы дрожали, когда я нащупывала кисть. Легкая баночка с краской – ее тоже вложили мне в руку еще в машине. Я отвинтила крышку. Запах: сладковатый, с легкой горчинкой миндаля.
– Веди меня, – прошептала я. – Я не вижу. Веди мою руку.
Его ладонь накрыла мою. Большая, сухая, с длинными пальцами. Указательный мужчины лег поверх моего, сжимающего кисть. Он медленно повел мою руку вниз, к точке начала контура. Я чувствовала его тепло, его запах, его дыхание – и биение собственного сердца в горле.
– Дави сильнее, – скомандовал он. – Краска должна лечь плотно.
Я нажала. Кисть скользнула по его коже, оставляя влажный бордовый след. Он чуть шумно выдохнул. Не от боли. От чего-то другого.
– Продолжай.
Моя рука двигалась под его рукой. Я рисовала вслепую, доверяясь лишь его ведению и памяти своих пальцев, которые уже запомнили линию контура. Когда мы дошли до места, где кожа была тоньше – ближе к ребрам, он напрягся под моими пальцами.
– У тебя холодные руки, – сказал он с каким-то странным удовольствием, – и горячие запястья. Знаешь, о чем это говорит?
– О чем? – я почти не слышала своего голоса.
– О том, что ты боишься. Но кровь у тебя бежит быстро. Ты уже не просто боишься, Вера.
От того, как он произнес мое имя – низко, тягуче, смакуя «р», у меня подкосились колени. Я поняла, что все это время дышала ртом. И что нижнее белье под джинсами стало влажным.
Боже. Что со мной происходит?
Мы закончили первую руну. Я отняла кисть. Тишина звенела в ушах. У меня кружилась голова – но не от страха, а от его запаха, его близости, его власти надо мной.
– На сегодня достаточно, – объявил он. Голос прозвучал хрипло. Кажется, он тоже не до конца контролировал себя. – Тебя проводят. Завтра в то же время.
Я молча кивнула, собирая кисти. В дверях уже ждал тот самый сопровождающий. Я снова взяла его под локоть, снова шла по бесконечным коридорам, а перед глазами все еще стояла эта руна – та, что я рисовала вслепую, чувствуя, как под моими пальцами бьется сердце чужого, опасного мужчины.
И, Господи прости, во рту у меня был вкус его дыхания. Миндаль и озон. И я хотела еще.
Глава 2. Выбранная
POV Марк
Я наблюдал за ней две недели.
Камеры в ее мастерской – плевое дело. Пара моих людей, пара взяток арендодателю. Смотрел, как она работает, как заправляет за ухо прядь волос, как кусает губу, выводя тонкую линию на чьей-то чужой коже. Каждый раз, когда ее клиентом был мужчина, я испытывал то, чего не испытывал со смерти отца. Ревность. Глухую, черную, нерациональную ревность.
Она не знала, что наши пути уже пересекались. Пять лет назад, когда я выходил из горящего особняка Скворцовых, оставляя за спиной два трупа, я видел ее. Она стояла у ограды, белая как полотно, с глазами-блюдцами. Дочь коллектора, работавшего на Скворцова. Свидетель.
Я должен был убить ее тогда. Но она смотрела на меня без страха. С омерзением, да. С ужасом. Но не с мольбой. И я ушел, оставив ее жить. Дурак.
Теперь она нужна мне.
Ритуал «Кольцо Аида» – древняя защита крови. Семь рун, нанесенных на семь точек силы, пока планета Юпитер в зените. До сделки с «Коршунами» оставалось девять дней. Если я не нанесу символы, Коршуны порвут меня и моих людей в клочья. Но руны работают только если их наносит женщина. И не просто женщина – та, что не знает моего лица. Та, в чьих венах нет корысти. Та, чье прикосновение раскаляет даже мою мертвую кровь.
Вера подошла по всем параметрам.
Я стоял в спальне и ждал, когда ее приведут. Мой дом – это крепость. Три кольца охраны, ни одной прямой дороги, только подземный гараж. Сейчас, ночью, особняк был тих, как склеп. В спальне горели свечи. Их огонь плясал на голых стенах. Я снял рубашку, оставшись в одних брюках из черного шелка. Контуры рун, нанесенные иглой за час до ее приезда, еще саднили. Тонкая работа – мой мастер по тату знает свое дело.
Когда она вошла, ведомая под локоть моим начальником охраны, я замер.
Черная водолазка обтягивала небольшую грудь так плотно, что я видел очертания сосков. Волосы убраны, открывая длинную бледную шею. И эта чертова повязка на глазах, делающая ее беспомощной, беззащитной, целиком в моей власти.
Мой член дернулся в штанах.
Сука. Я не должен этого хотеть. Это рабочий инструмент, не больше. Кисть в ее руках – вот что мне нужно. Но когда она подняла подбородок и замерла, принюхиваясь, как дикое животное, пытающееся угадать опасность, – я понял, что пропал.
– Оставьте нас, – приказал я.
Охрана исчезла. Мы остались вдвоем.
– Не бойся, – я обошел ее по кругу, разглядывая, как волнуется ложбинка на ее груди от частого дыхания. – Я не кусаюсь. Без причины.
Черт. Я уже хочу причину.
Я взял ее за запястье. Тонкое. Если нажать большим пальцем на синюю жилку, она порвется, как струна. Вместо этого я прижал ее ладонь к своей груди, где горел контур первой руны.
– Вот здесь. Чувствуешь контур?
Она провела пальцами по моей коже, и я едва не застонал. У нее действительно легкая рука. Слишком легкая. И холодные подушечки пальцев, от которых моя кожа покрылась мурашками. Я смотрел на ее губы – полные, чуть приоткрытые, влажные. Я представил, как она обхватывает ими…
Блять. Контроль. Соберись, Марк.
Она открыла краску. Запах миндаля поплыл по комнате. Я вложил свою кисть в ее руку, накрыв ее пальцы своими. Повел вниз. Когда краска коснулась моего тела, меня прошило электрическим разрядом. Я смотрел, как она старательно выводит линию – сосредоточенно закусив губу, наклонив голову, – и представлял совсем другую картину. Как эти пальцы обхватывают мой ствол. Как она неумело, но старательно водит по нему вверх-вниз.
Мой член уперся в ширинку брюк. Болезненно. Требовательно. Я почувствовал, как на головке выступила капля смазки.
– У тебя холодные руки, – мой голос прозвучал хрипло, – и горячие запястья. Знаешь, о чем это говорит?
– О чем? – ее голос дрогнул.
– О том, что ты боишься, – я склонился ниже, почти касаясь губами ее уха. – Но кровь у тебя бежит быстро. Ты уже не просто боишься, Вера.
Я вдохнул ее запах. Мыло, кофе и что-то еще – сладкое, женское. Ее возбуждение. Я ощущал его почти на вкус. Она текла там, под джинсами. Я знал это так же точно, как то, что сейчас мое сердце – впервые за пять лет – билось быстрее и громче. Эта женщина даже не подозревала, какой эффект производит. В этом была её сила. И её уязвимость.
Мы закончили первую руну. Я должен был отпустить её сразу. Отправить обратно, запереться в душе, сбросить напряжение и лечь спать. Вместо этого я задержал её пальцы на своей груди ещё на несколько секунд. Просто чтобы чувствовать. Просто чтобы запомнить это ощущение – когда кто-то касается тебя не из страха смерти, а потому что... почему? Я не знал тогда. Но хотел узнать.
– На сегодня достаточно, – я заставил себя разжать пальцы. Голос прозвучал глухо. Кажется, она тоже не до конца понимала, что происходит. – Тебя проводят. Завтра в то же время.
Она молча кивнула, и я увидел, как дрожат её губы. Не от страха. От того же, от чего дрожал я.
Когда дверь за ней закрылась, я остался один. Свечи всё ещё горели, отражаясь в тёмном стекле окна. Я подошёл к нему и посмотрел на своё отражение. Руна на груди – первая, грудная – алела свежей краской. Я коснулся её кончиками пальцев. Она была тёплой. Не от краски – от её прикосновения.
Я стянул брюки. Член вырвался на свободу – красный, пульсирующий, с блестящей от смазки головкой. Я лёг на алтарный стол – тот самый, на котором только что сидел перед ней, – и обхватил его рукой. Закрыл глаза.
В моём воображении она всё ещё стояла передо мной. Повязка на глазах, чёрная водолазка, дрожащие пальцы. Я представил, как опускаюсь перед ней на колени. Как стягиваю с неё джинсы. Как раздвигаю её бёдра и вижу влажное пятно на трусиках. Как провожу языком по нему.
– Марк... – её голос в моей голове был хриплым, умоляющим.
Я не отвечал. Я целовал её там – нежно, потом глубже, проникая языком внутрь. Она стонала и вцеплялась пальцами в мои волосы. Её бёдра дрожали на моих плечах.
Я ускорил движение руки на своём члене.
Вот она садится на меня сверху. Я внутри неё – глубоко, до упора. Она двигается медленно, привыкая. Её влагалище сжимается вокруг меня – тугое, горячее, мокрое. Она стонет в такт движениям. Её грудь подпрыгивает. Я беру её сосок в рот и посасываю, пока она не вскрикивает.
– Да... да... вот так...
Оргазм накрыл меня резко, почти болезненно. Сперма выплеснулась тугой струёй на мой живот, на свежую краску первой руны, на алтарный стол. Я лежал, тяжело дыша, и смотрел в тёмный потолок, всё ещё чувствуя на груди отпечаток её холодных пальцев.
Одна ночь. Прошла всего одна ночь из семи. А я уже на грани провала.
Кисть Аида. Если она и дальше будет так на меня действовать, я не доживу до конца ритуала. Либо сорву повязку, либо сорву с нее всю одежду.
И неизвестно, что из этого убьет нас быстрее.
Глава 3. Холст дышит
POV Вера
Вторую ночь я ждала как приговора.
Весь день я металась по мастерской, не в силах найти себе места. Попыталась рисовать – краски ложились грязными пятнами, линии дрожали. Я смывала их одну за другой. В голове звучал его голос. «Ты уже не просто боишься, Вера». Я передергивала плечами, вспоминая это рокочущее «р» в моем имени. И свои мокрые трусики.
Боже. Я мастурбировала ночью. Впервые за два года – после Паши. Я лежала в своей узкой кровати, зарывшись лицом в подушку, и представляла не лицо – я его не видела, – а тепло. Запах. Ощущение его ладони на моем запястье. И то, как его грудная клетка поднималась под моими пальцами. Я представляла, как эти пальцы спускаются ниже, по линии темных волос от пупка к паху. Как натыкаются на горячую, твердую плоть.
Мой оргазм был резким, почти болезненным. И стыдным. До слез.
Теперь я снова стояла перед зеркалом и завязывала волосы. Руки дрожали. Отвратительно. Я профессионал. Я должна быть холодной и собранной. Но в 23:00 я уже сидела в черном седане с бархатной повязкой на глазах и считала удары сердца.
Раз. Два. Три.
Сегодня все было иначе. В доме пахло по-другому. К воску и озону примешался еще какой-то аромат. Сандал? Мускус? Я не могла понять, но от него кружилась голова сильнее обычного.
– Оставьте нас.
Тот же голос. Низкий. Обволакивающий. Сегодня в нем слышались металлические нотки. Напряжение.
Дверь закрылась. Он подошел ближе. Его запах окутал меня плотным коконом. Я услышала, как он делает вдох – глубокий, шумный, словно втягивает мой собственный запах.
– Ты плохо спала? – спросил он.
– С чего вы взяли?
– От тебя пахнет усталостью. И еще кое-чем.
Я вздрогнула. Что он имеет в виду? Он может чувствовать запах моего вчерашнего греха? Запах моих пальцев, которыми я...
– Не бойся, – усмехнулся он, и я поняла: чувствует. Все чувствует. – Раздевайся.
– Что?!
Мир покачнулся. Я отступила на шаг, выставив руки перед собой.
– Спокойно, – он перехватил мое запястье, и от этого касания меня прошило током от кончиков пальцев до паха. – Сегодня вторая руна. Она идет от плеча вниз, к локтю. Мне нужно, чтобы ты чувствовала руку свободно, без рукава. На тебе будет моя рубашка. Больше ничего.
– Я не...
– Ты подписала контракт, Вера. И взяла деньги.
Его голос стал жестче. Я сглотнула комок в горле.
– Отвернитесь, – прошептала я.
– Я не буду отворачиваться. Я буду смотреть. Но ты этого не увидишь. В этом смысл повязки.
Ненавижу. Ненавижу его. Ненавижу себя за то, что уже расстегиваю пуговицы на водолазке. Ткань скользнула вниз, обнажая плечи. Я стянула ее через голову, оставшись в черном лифе. Руки дрожали, когда я потянулась к застежке джинсов.
– Достаточно, – его голос прозвучал глухо. – Бюстгальтер и трусики оставь.
Я выдохнула. Послышался шорох ткани – он снимал рубашку. Потом его пальцы коснулись моего плеча, и я дернулась.
– Руку, – скомандовал он.
Я подняла левую руку. Он начал просовывать ее в рукав – медленно, обжигая мою кожу случайными касаниями. Горячий шелк лег на плечи. Запах ударил в нос – его запах. Древесный, с дымной горчинкой. Я утонула в этой рубашке. Она доходила мне до середины бедра. Под ней я была почти голая.
– Теперь иди сюда.
Он взял меня за плечи и развернул. Прижал мою ладонь к своей руке – от плеча до локтя. Контур второй руны был длиннее, сложнее. Он пульсировал под моими пальцами легким жаром.
– Начинай.
Я нащупала кисть и краску. Сделала вдох.
Первая линия. Вторая. Он стоял неподвижно, только мышцы под моими пальцами то напрягались, то расслаблялись. Я вела кистью вниз по его бицепсу, чувствуя, как перекатываются под кожей мускулы. Мои пальцы, испачканные краской, скользили по его горячей коже.
– У тебя шрам, – прошептала я, нащупав неровность.
– Пулевое ранение, – ответил он спокойно. – Давно.
– Больно было?
– Нет. А тебе было больно, когда умер твой отец?
Кисть замерла в моей руке. Сердце пропустило удар.
– Откуда вы...
– Я знаю о тебе все, Вера. Я знаю, что твоя мать умирает. Знаю, что ты спишь одна в холодной постели и плачешь по ночам. Знаю, что вчера ты трогала себя, думая обо мне.
Краска потекла по его руке неровной струей – моя рука дрогнула.
– Не останавливайся, – его голос стал низким, утробным. – Линия должна быть ровной. Ты же не хочешь ошибиться.
Я сглотнула слезы. Ненависть и унижение смешались во мне с чем-то третьим, чему я не знала названия.
– Зачем вы это делаете? – выдохнула я. – Зачем унижаете?
– Я не унижаю. Я констатирую факты. Ты возбуждена. Я чувствую твой запах. Ты течешь, стоя передо мной в моей рубашке, с завязанными глазами. И это не унижение, Вера, – он наклонился к моему уху, и его дыхание обожгло мочку. – Это правда.
Я продолжила вести кистью. Линия за линией. Мое дыхание сбилось. Между ног стало горячо и влажно. Я сжала бедра – и он это заметил.
– Не сжимайся, – в его голосе послышалась усмешка. – Это не поможет.
Руна была почти готова. Мои пальцы опустились к его запястью, где кожа была тонкой, почти прозрачной. Я чувствовала его пульс. Быстрый. Очень быстрый.
– Вы тоже не так спокойны, как хотите казаться, – прошептала я.
Он замер. Тишина звенела в ушах.
– Что ты сказала?
– Ваш пульс. Он частит. Как и у меня.
Я не знаю, откуда взялась эта дерзость. Может быть, от отчаяния. Может быть, от того, что он зашел слишком далеко со своими «правдами». Но я сказала это. И мир замер.
Его рука резко поднялась. Я думала – ударит. Вместо этого он коснулся моей щеки. Провел большим пальцем по скуле. Ниже. К губам. Я почувствовала вкус краски на его пальце – горький миндаль.
– Ты играешь с огнем, Вера, – произнес он тихо. – Очень опасная игра.
– Я не играю. Я работаю.
– На сегодня работа закончена.
Он убрал руку. Отступил. Я стояла, дрожа, в его рубашке, с кистью в одной руке, с пульсирующей пустотой внизу живота.
– Рубашку можешь оставить. Завтра привезут новую одежду. Она будет ждать тебя здесь. Переоденешься перед сеансом.
– Я не...
– Это не обсуждается. Тебя проводят.
Сопровождающий уже стоял в дверях. Я нащупала свою сумку, свои джинсы. Стянула рубашку через голову – резко, зло, чувствуя, как его запах сдирается с моей кожи. Протянула ему.
– Мне она не нужна.
Он взял ее. Наши пальцы соприкоснулись на долю секунды. Искра.
– До завтра, Вера.
Я вышла. В машине, все еще в повязке, я молча глотала слезы. От ненависти. От стыда. От желания.
Я хотела его. Хотела этого монстра без лица, который знает обо мне все и играет мной, как марионеткой. Хотела так, что сводило низ живота. Что трусики были уже не влажными – мокрыми насквозь.
Дома, в душе, я снова трогала себя. И на этот раз я выкрикнула его имя. Точнее, то, как я его называла про себя – «Хозяин». Не он меня так назвал. Я сама. Мой личный позор.
Завтра будет третья ночь.
И я не знаю, чем это кончится.
