Текст книги "Моя судьба"

Автор книги: Саша Канес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Егоровна вышла на крыльцо и, щурясь, осмотрела всю нашу компанию.

– Опять, нехристь, паралитика привез? – обратилась она к Евпатию.

Несмотря на то что Архипушка имел славу колдуна, Егоровна считала и его, и себя людьми православными.

– Привез, привез, Егоровна! – ответил старушке Евпатий. – Паралитик, не паралитик, но человек больной. Надеемся, что Архип Матвеевич нам поможет, как дяде моему помог.

– Ладно, заходьте, – Егоровна открыла калитку. – Не на улице же ждать! Только продуктов у меня нет, сами знаете! Хотите кушать, несите свое!

Леша с Евпатием вытащили часть сумок, внесли их во двор и поставили на крыльцо.

– Да мы же все привезли! Как всегда, Егоровна! Ты же знаешь! – затараторил Евпатий. – И тебе гостинцев привезли! Вот – торт вафельный! Ты говорила, что любишь – мы и привезли! И чаю вот пять пачек, какого ты в прошлый раз заказывала! Хотя русскому человеку, как я думаю, все же квас или взвар травяной лучше…

– Опять ты за свое! Говори говорильня – уж в прошлый раз от тебя мне все уши заложило!

Егоровна посмотрела в сторону соседнего дома.

– Вот, кто из вас с болящим, ведите туда. Архипушка вона к вам вышел, Архип Матвеич.

Мы оглянулись и увидели возле соседнего плетня невысокого кряжистого деда, заросшего седой бородищей. Он был бос, одет в старые линялые джинсы и в стеганую телогрейку. Рядом с ним стояла абсолютно белая коза. Она равнодушно жевала жвачку и безо всякого интереса нас разглядывала.

«Боже мой! Куда мы приперлись!» – подумала я. Долгая поездка была мучительна для Лени. Мы с Олей тоже страшно устали. Затекли наши руки, поддерживавшие Ленину шею, а он сам так мучился от боли, что искусал свои губы в кровь и до сих пор не мог выговорить ни единого слова.

К Архипушке подошли все, кроме водителя Алексея, оставшегося возле машины. Евпатий опять тащил пластиковые сумки с покупками. Оля подошла к целителю первой и, вытащив из портфеля увесистую пачку бумаг и рентгеновских снимков, протянула ему через забор.

– Здравствуйте, Архип Матвеевич!

В ответ на ее приветствие Архипушка кивнул. Одновременно заблеяла коза.

– Вот наши документы! Здесь есть снимки, результаты анализов. Выписка из истории болезни в переводе на русский язык.

Дед оглядел всю нашу компанию. Вслед за Олей стоял Евпатий с пакетами, а за ним – Леня с костылем и палкой. Я поддерживала его за локоть. Архипушка внимательно посмотрел на один из пластиковых пакетов, забитый экзотическими фруктами. Евпатий поднял пакет вверх, и старик вытащил из него маленький ананас и пару плодов киви. Вначале он протянул козе ананас. Та моментально вцепилась в бок ананаса крепкими желтыми зубами и с хрустом отгрызла большой кусок. Архипушка удовлетворенно кивнул и закинул одобренный животным фрукт назад в мешок. Потом он протянул козе киви. Та заблеяла и отвернулась.

– Больно шерстист! – заметил целитель надтреснутым старческим голосом.

– Вот видите, хозяюшка! Я же говорил! – обрадовался своей правоте Евпатий.

Мне страшно захотелось назвать его придурком и скорее уехать отсюда. Как можно доверить моего, нашего, Леню сумасшедшему старику. Но какое-то иррациональное чувство помешало мне это сделать. Архипушка внимательно посмотрел на Олю, замершую возле плетня с бумагами в руке.

– Сестрица? – Он то ли задал вопрос, то ли констатировал очевидный для себя факт.

Оля согласно кивнула.

– Уходи отсюда!

– Куда? – опешила Оля.

– К Егоровне иди. Поешь и спать ложись. Вечер уже. Скоро солнце сядет!

И впрямь, через час должна была наступить темнота.

– Какой тут сон? – вздохнула Оля, глядя на брата.

Оля наконец опустила руку с бумагами и, поняв, что Архипушка ничего читать не будет, засунула их назад в портфель.

– Ничего, уснешь! Иди, я сказал.

Коза сердито мекнула. Архипушка опять залез в протянутую Евпатием сумку и вернул животному надкусанный ананас. С каким-то необычным для травоядного утробным урчанием коза продолжила поглощать тропический фрукт.

– А ты что – баба его? – старик обратился ко мне со свойственной ему деликатностью.

– Вроде как да, – пожала я плечами.

– Как это вроде? Он с тобой как с бабой-то своей живет?

Леня вздрогнул от такой простоты. Но развернуться и уйти мы не могли. Практически любой ответ на этот милый вопрос звучал бы по-идиотски, но я нашлась:

– Пока нет, но при случае, надеюсь, попробует!

Дед хмыкнул.

– Готовить умеешь?

– Приходилось.

– Вместе с ним пойдешь!

Потом он повернулся к Евпатию.

– Ну, чего встал, землееб? Заноси сумки и назад к бабке ступай.

При слове «землееб» я не удержалась и хихикнула. Дед, похоже, был не лишен чувства юмора. Впрочем, более ничего смешного он так и не сказал. Евпатий забежал в избу и выскочил оттуда уже без сумок.

– Пока не скажу, к нам не суйтесь! – крикнул Архип Матвеевич вслед уходящему от нас Евпатию. – Егоровне скажи, пусть Козулю подоит.

«Козуля – хорошее имя для козы!» – подумала я.

Мы проковыляли в избу. С особенной осторожностью я помогла Лене взобраться на крыльцо. Полусгнившие доски стонали и трескались под ногами. Я обратила внимание, что слева от крыльца свален какой-то странный мусор: обмотанные грязными бинтами обгорелые костыли, пластмассовые распорки, обломки алюминиевых трубок. Венчал гору мусора старинный ночной горшок с отломанной ржавой ручкой и отбитой во многих местах эмалью. В избе было не то чтобы грязно, но как-то неуютно, пахло сыростью и запустением. Большую часть единственной комнаты занимала печь с лежанкой. Из мебели были только струганая лавка в углу и неказистый самодельный табурет возле печи. Когда мы вошли внутрь, Архип Матвеевич захлопнул входную дверь, кряхтя, сел на лавку и принялся изучать содержимое сумок.

– Картошка с селедкой – это хорошо! Селедки я давно не ел! – сказал он, не обращая на нас никакого внимания.

– Извините, пожалуйста, но я не могу больше стоять, – обратился к старику Леня. – Куда я могу присесть?

– А чего тебе сидеть? Все одно ничего не высидишь. Лезь давай на печь, на лежанку – там у меня тряпье накидано.

Внутри меня все клокотало. Как я смеялась всю жизнь над всеми этими рассказами про знахарей и колдунов, а тут сама влипла!

– Как он туда залезет? – прорычала я. – Он и идти-то не может!

– Ничего! Пущай попробует! – ответил Архипушка и изъял из полиэтиленового пакета две сельди холодного копчения. Рыбины шлепнулись прямо на лавку. Характерный селедочный запах моментально распространился по всему помещению. – Так лезешь, что ли? Или русского языка не понимаешь?

– У него поврежден шейный отдел позвоночника! Я вам уже сказала! – Я готова была разорвать горе-целителя на куски.

Леня бросил костыль и палку и вцепился в стенку печи.

– Ладно, попробую!

Я ухватила его за талию и начала толкать вверх.

– Не надо, – прохрипел он. – Пододвинь табуретку, пожалуйста…

Я сунула уродскую деревяшку Лене под ноги. Сделав нечеловеческое усилие, он сдержал стон и, сначала взобравшись на табурет, вполз на лежанку.

Дед тем временем нашел какой-то кусок фанеры, отдаленно напоминающий разделочную доску, и, положив на нее селедки, протянул Лене.

– Чтоб так просто не валялся на печи, давай селедку чисть!

– А где нож? И куда потроха выбрасывать?

– Нет ножа. Руками давай. А потроха на пол кидай. Все равно потом убирать!

– А руки вытереть?

– Тряпки под тобой лежат. Об них и вытирай!

Я не успела высказать все свое негодование по поводу этих дурацких указаний, как меня тоже припахали.

– А ты давай картошку вари!

Я никогда не была неженкой. С детства меня приучили к походному быту. Но возиться в такой грязи без ножей, нормальных мисок и котелков мне было мерзко.

– А как ее чистить? И где вода?

Архипушка с кряхтением пододвинул мне два мятых и ржавых ведра, в каждом из которых было налито меньше чем до половины отдающей болотной гнилью воды.

– В одном мой, а в другом вари. В мундирах вари – не чисть!

– Воды мало – давайте я к колодцу какому-нибудь сбегаю!

– Тут сиди! – прикрикнул на меня дед. – Нету у нас колодца! Засыпали колодец! А до речки полверсты – с тачкой ходим! Темнеет уже – не пойдешь никуда!

Леня с омерзением потрошил пальцами сельдь, а я, помыв два десятка картофелин в одном из ведер, переложила их в другое.

– Давай печь затапливай! – продолжал командовать Архипушка.

Я открыла створку и увидела там несколько недогоревших, явно сырых головешек. Дед протянул мне спички.

– Зажигай!

– Так они же не загорятся! Бумага нужна!

Архипушка опять закряхтел и потащился в дальний темный угол. Оттуда он вытащил обрывки старых газет и две ржавые керосиновые лампы. Лампы пришлись очень кстати. Электричества не было, а солнце за окном уже село. Он отдал мне газету, а сам начал возиться с лампами. К селедочной вони прибавился характерный тошнотворный запах керосина.

– Может быть, мы не будем ждать обеда, а займемся Лениным здоровьем! Не хочу я есть, понимаете?!

– Ты делай, что тебе говорят! – просипел старик и запалил наконец лампы. – Не ты здесь командуешь, девка!

Существенно светлее не стало. Зажженная мной газета прогорела в печи и погасла, оставив после себя немного пепла. Дрова так и не загорелись.

– Эх! Неумеха ты, неумеха! – отругал меня целитель. – Кому же ты нужна, такая криворукая!

Он опять порылся где-то в темноте и притащил кучу грязных тряпок. Принес он и банку с керосином. Смочив в нем тряпки, он затолкал их в печь и приказал мне:

– Давай! Поджигай теперь!

Я выполнила команду. Комната наполнилась едким вонючим дымом. Мы начали кашлять. Особенно досталось лежащему наверху Лене. Он буквально зашелся в кашле. Я бросилась к нему, но не успела. Задыхаясь на своей лежанке, он случайно сорвал пластмассовый ошейник-фиксатор и уронил его вниз. Вместе с ошейником на пол упали обе селедки. На одну из них я наступила и, поскользнувшись, с проклятиями рухнула на табурет. Тот оказался столь хлипким, что рассыпался подо мной.

– Что же вы творите такое! – заорала я на безумного Архипушку и, схватив ведро с грязной водой из-под помытой картошки, попыталась выплеснуть его в печь.

Но старик с удивительной силой выбил ведро у меня из рук, и грязная, смешанная с землей вода выплеснулась прямо на Леню.

– Спускайся, лежебока! – рявкнул «целитель». – Угоришь там в дыму! Вниз, давай!

Залитый грязной жижей Леня, продолжая кашлять, полез вниз. Спустив ноги с печи, он только было нащупал правой рукой прислоненный к стене костыль, как Архипушка первым вцепился в этот костыль и стал с его помощью проталкивать глубже в печь горящее тряпье.

– Чего стоишь, дура! – рявкнул он. – Давай табуретку кроши и в печь!

Дед сунул мне в руку ножку от только что рассыпавшейся табуретки и велел затолкать ее в топку. Сам же он проталкивал ее в глубь печи костылем. Теперь смердело уже не только тряпьем и керосином, но и горящими пластмассовыми частями Лениного костыля.

Описать ту мерзость, которая образовалась в избе, просто невозможно. Но хозяин жилища, наоборот, несколько успокоился. Отгоняя рукой клубы жирного дыма, он пристально смотрел на Леню. Тот стоял, прислонившись к бревенчатой стене, и сжимал в руках свою палку.

– Чего встал! – почти миролюбиво обратился к нему Архипушка. – Палкой своей шуруй давай!

– Где шуровать? – ответил Леня, заходясь кашлем.

Дым уже начал уходить куда-то вверх, но дышать было по-прежнему тяжело.

– В печи шуруй! Табуретку не жалей! Уже все равно пропала. Доламывай – и туда ее, в печь! И палкой, палкой шуруй!

Леня поплелся было к обломкам табуретки, но так же, как и я перед тем, поскользнулся то ли на самой селедке, то ли на потрохах и повалился на колени. Я вскрикнула. Но он вроде бы особо не пострадал и с каким-то непонятным отчаянием стал доламывать табуреточные ножки и швырять их в огонь. Старик уже вытащил из печи то, что осталось от израильского костыля, и швырнул в окно. Грязное стекло разбилось с печальным звоном. Но нет худа без добра, внутрь дома проникла живительная струя свежего воздуха.

«Псих и маразматик, псих и маразматик! – единственное, что крутилось в моем мозгу. – Как мне угораздило сюда припереться?! Зачем я уговорила Леню и Ольгу?! Евпатия убью и уволю, уволю и убью!»

Леня уже затолкал в печь все доски и «шерудил» в печи своей палкой, сделанной под заказ в той же ортопедической мастерской, что и погибший уже костыль. Дрова горели, палка воняла и превращалась в такой же кусок алюминиевого говна, как выброшенный в окно костыль.

«Ничего – я дотащу тебя на руках! – думала я. – А Евпатия точно убью! Прямо тут убью! Убью этого землееба! Какое правильное для него название – землееб!»

– Картошку-то на огонь ставь! – услышала я надтреснутый голос целителя. – Чего мы печь просто так, что ли, топим? Просто так дрова жжем?

Опять что-то сверхъестественное остановило меня, не позволив послать деда той самой или заделать ему ведром по башке. Не говоря ни слова, я шваркнула ведро с картошкой на чугунную конфорку. Леня, сидя на корточках, продолжал шевелить горящие деревяшки в печи. Что-то странное показалось мне в его занятии и в его позе, но мой усталый и отравленный дымом мозг отказывался понимать даже самые простые вещи. «Наверное, – подумала я, – мне странно, что у него такая закопченная и испачканная физиономия».

Архипушка тем временем подобрал с полу отвратительный кусок раздавленной селедки и, понюхав, сунул его себе в рот.

– Селедка слишком соленая, – заметил он, сплюнув на пол. – Такую отмачивать надо!

В неверном свете керосиновой лампы я все же увидела, что в бороде у него застряла обмотанная кишками селедочная кость. Тошнота стала невыносимой. Чтобы меня немедленно не вырвало, я даже ухватила себя рукой за горло.

– Не могу я больше! Архип Матвеевич! Выпустите меня, умоляю!

Мысль о том, что придется с ним вместе есть картошку из вонючего ведра, меня убивала. Воздуха, прорывающегося из разбитого самим хозяином окна, все равно не хватало, и я боялась, что не удержусь и просто-напросто захлебнусь собственной блевотиной. То, что Лене Архипушка помочь ничем не мог, да и не собирался, мне казалось уже очевидным.

– Ладно! Будь по-вашему! Да и надоели вы мне оба, – пробормотал старик. – Уходите прочь и езжайте домой! Только все ваши у Егоровны спят сейчас. Поутру домой поедете. Сейчас ступайте вона за дом. Там под навесом Козулино сено. На него и ляжьте.

С этими словами он поднялся с карачек, подошел к тому пакету, где были сложены фрукты, и протянул нам четыре плодика киви – все, что были привезены.

– Я, как картошка сварится, тут кушать буду, а вы это с собой возьмите на сеновал-то. Нам с Козулей они все равно ни к чему! – Он провел ладонью по бороде и еще больше размазал по ней селедочные потроха. – Шерстистые они больно, фрукты эти, – мы с Козулей брезгуем такие кушать!

Архип Матвеевич отвернулся и, отломив короткий кусок от прогоревшей Лениной палки, помешал ею закипающую картошку. И показался он мне таким старым и жалким в своем разрушенном доме, что не стала я ничего говорить ему из того, что накипело у меня за этот безумный вечер. Леня тоже молчал. Мы отворили дверь и пошли по темному двору, куда сказал Архипушка. Там и впрямь находилась целая гора сена, прикрытая сверху ветхим дощатым навесом. Обессиленные, мы буквально рухнули в душистую сухую траву.

Несмотря на усталость, спать не хотелось. Я обняла Леню и вдруг осознала, что обнимаю его впервые в жизни. Я сама положила его руку на свою грудь и мгновенно забыла обо всем: о своих проблемах, о его болезнях, о бестолково и пошло прожитых годах. Он ласкал меня и говорил нежные чудесные слова. Это глупо, но я даже не поняла, когда и как он проник в меня, я ощущала, что мы с ним единое целое. Это не было похоже ни на что из того, что случалось со мной прежде. Все мое тело содрогалось от счастья, когда я ощущала, что в мое лоно изливается семя любимого человека. Какими глупыми были мои сомнения тогда в Москве. Он мой, мой! А я – его! И это – навсегда! И плевать, что ни врачи, ни кудесники пока не смогли нам помочь! Вдвоем мы преодолеем и немощь, и боль!

Едва забрезжил рассвет, мы поднялись на ноги. Нужно было будить всю остальную нашу команду, разместившуюся у Егоровны. Пора ехать в Москву. На сене рядом с нами валялось четыре кивины, и, только взглянув на них, мы поняли, что голодны. Съев каждый по две штуке, мы направились к калитке. Со двора нас провожала Козуля. Она равнодушно смотрела нам вслед, не переставая жевать свою жвачку. И мне показалось, что от нее за версту разит ананасом.

Несмотря на ранний час, возле «Мерседеса» уже стоял Алексей. Он смотрел в противоположную от нас сторону и нервно курил.

– Доброе утро! – поприветствовала его я. – Буди остальных! Уезжаем!

Он уронил сигарету.

– Слава богу! Наконец-то! Я уже думал – все, кранты! Сгинули! А Чертков, не моргнув, меня в расход пустит! Слава богу, явились! Но сестру его сами будите! Полтора суток уже в отключке – даже в сортир не встает!

– Какие полтора суток?! – гаркнула я на него. – Ты что, с Евпатием браги его набрался? И шести часов небось не прошло!

– Шести часов?! – взвился Алексей. – Нате, посмотрите!

Он сунул мне в глаза часы с календарем. Если это была правда, то мы вошли в дом Архипушки тридцать два часа назад! Но я ясно помнила, что на всю эту пакость с топкой печи ушло никак не больше часа. Ну, еще пару-тройку часов мы пробыли на сеновале. И все! Я повернулась было к Лене, но он уже бежал к дому Егоровны проверить, что случилось с Ольгой. И вдруг меня поразило будто молнией! Леня бежал! Бежал!А ведь что-то дернулось во мне еще тогда, когда я увидела его сидящим на корточках возле печи! Мне что-то мешало понять тогда, что он не мог сидеть на корточках! И сейчас он не мог бежать! Безумный старик изувечил его костыль и сжег его палку! Но палка и костыли Лене были уже не нужны!

Навстречу бегущему Лене из избы вышла Егоровна с ведром-подойником, а вслед за ней брел заспанный Евпатий.

– Да не волнуйся ты! – крикнул он Лене. – Ей Архипушка велел спать до твоего прихода – вот она и спала! Просыпается уже!

Мне казалось, что теперь я уже окончательно сошла с ума.

– И вот этот водитель ваш, хозяюшка, Лешка, – форменный псих! Я же ему говорю – не дергайся! У Архипушки и неделями сиживают!

– Но дядьку-то твоего он за два часа излечил – сразу домой поехали! – вновь закуривая, завелся Алексей.

– С дядькой случай другой, – возразил Евпатий. – Дядьку от пьянства кондрашкой разбило. Его достаточно было пару раз вожжами по жопе отходить, вот все и прошло! Данила мне сам рассказывал потом про эдакую «терапию», но просил, чтоб я про методу лечения никому не говорил! Стыдно ему, вишь ты! А у Леонида случай другой! Ему, видать, по жопе не прописано! Террористический акт – дело сложное!

– Какая разница, от чего человек заболел, – гаркнул на него Алексей, – коли болезнь одна?!

– А это не нам с тобой судить! – развел руками Евпатий. – Такими делами Перун один ведает!

– Тьфу, нехристь! – повернулась к нему Егоровна, уже было дошедшая до ожидающей ее за плетнем Козули.

– Сама ты – тьфу! – Евпатий еще два раза плюнул через левое плечо и трижды постучал по калитке. – Чего перед добрыми людьми с пустыми ведрами расходилась! Нам же в дорогу сейчас!

Из избы тем временем вышли Леня с совершенно невменяемой Ольгой. Глаза ее округлились. Не веря случившемуся, она то и дело оглядывалась на брата. Потом она бросилась ко мне и предприняла попытку поцеловать мои до сих пор не мытые, воняющие керосином и селедкой руки. Я оттолкнула ее:

– Ты что, одурела?!

С ужасом и стыдом я вспомнила, как вела себя с Архипушкой, и побежала к его хибарке, чтобы поблагодарить и попросить прощения. Егоровна сидела на какой-то чурке возле самого крыльца чудесного целителя и доила Козулю.

– Стой! – крикнула бабка, когда я попыталась открыть дверь. – Нету его!

– Как это его нет? – он был же тут.

– Вчера еще ушел, – возразила Егоровна. – Я вот вечером вчера Козулю доила, его уж не было. Видать, на ручей ушел. Ни бидонов, ни тележки евоной нету. У нас колодец-то засыпали. Вот он на речку и ходит. Только маленькая она, речка-то, одно слово – ручей.

Я ничего не понимала.

– А когда он вернется?

– Откуда ж мне знать?! Он, бывает, долго ходит. Иногда бидоны там бросит, а сам то в лес, то в соседнюю деревню пойдет. Та уж вроде совсем пустая. А может, и есть еще кто из стариков живой. С Архипушкой-то не особо поговоришь. Мне-то говорит: «Язык у тебя, Егоровна, что помело! Иди вот Козулю подои». Вот и весь разговор.

– Мы должны ему дом отмыть, починить все и стекло вставить! – Я помнила, какой разгром был устроен в избе.

– Какое еще стекло? – удивилась бабка.

– Оконное, разумеется! Оно же вдребезги разбито! Еще бы ноги не порезал – он же босиком ходит!

– Так здесь же в дому только одно окно! – удивилась Егоровна. Пока она говорила, из-под ее пальцев вылетали тонкие белые струйки и с характерным звяканьем падали в ведро.

– Ну, – ответила я. – Оно и разбито.

Я сделала три шага, чтобы посмотреть на стену, в которой было прорублено маленькое оконце и… увидела, что давно не мытое заляпанное стекло абсолютно цело. Совершенно опешив, я вернулась назад и настежь распахнула хлипкую входную дверь. В единственной комнате пахло все той же сыростью, тоской и неуютом. Но грязи не было. Все та же печь с лежанкой, закиданной тряпьем, лавка в углу и неказистый табурет напротив топки. Отшатнувшись, я захлопнула дверь.

– Что ж за молодежь такая, – проворчала Егоровна, закончившая уже дойку. – Как это можно – в дом без хозяина?

В этот момент я взглянула почему-то на ту кучу мусора возле крыльца, что заметила, еще войдя вслед за Архипушкой в дом. На самом верху кучи, прямо поверх битого ночного горшка, валялись сломанные израильские костыли, обгорелая палка и пластмассовый ошейник-фиксатор, без которого еще недавно Леня не мог обойтись. Теперь я поняла, что это за куча!

Леня с Олей подошли к калитке, и я подала им знак остановиться.

– Егоровна! – обратилась я к старухе. – Здесь невозможно жить! Я куплю и Архипу Матвеевичу, и вам два дома в Подмосковье, а Козуля будет есть только ананасы! Скажите ему и собирайтесь! Через три дня я пришлю машины забрать вас с Архипушкой, козу и то барахло, с которым вы не захотите расстаться!

– Нет, милая моя! – ответила Егоровна, вытирая руки. – Не думай, что ты самая первая предлагаешь. Не поедет он никуда. А значит, и я тут останусь.

– Но почему?!

– А потому! Сама не знаю почему! Жизнь каторжную прожили, а перед смертью, как в ссылке, в своих же избах живем. Не понять тебе, коли я сама не понимаю. И он не понимает, но не поедет никуда. Так-то вот!

Бабка взяла ведро, на дне которого плескалось литра полтора козьего молока, и потащила его со двора.

– А если не хотите в долгу оставаться, то заезжайте, хоть в год раз. Проведайте – живы ли еще будем!

Ненавижу всякую шваль, от алкашей в подъезде до ублюдочного истеблишмента. Но в самое лютое бешенство приводит меня тихая покорность безответных моих соотечественников!

– Спасибо, Егоровна! Непременно будем заезжать! – единственное, что я смогла из себя выдавить, сдерживаясь, чтобы не наорать на старую женщину.

Взяв с собой Леню с Олей, я пошла к машине. Пока мы усаживались в «Мерседес», Леша обнаружил в багажнике забытые вчера два ящика рыбных консервов. В каждом из них лежало по тридцать двухсотграммовых банок туны в масле.

– Куда это? – спросил водитель. – Назад повезем?

– Отнеси Егоровне! Еще раз поблагодари и скажи, что обязательно скоро приедем!

Пока он таскал коробки, я обняла за плечи Евпатия.

– Спасибо вам, Евпатий Микулович! Вы можете просить у меня любую прибавку к жалованью! И я не буду возражать, даже если вы переебете не только всю теплицу, но клумбы, газоны и вообще любой приглянувшийся участок территории.

– Спасибо вам, хозяюшка! – прочувственно ответил мой язычник, и только тут я заметила, какими глазами смотрят на меня сидящие рядом Леня с Олей.

Они-то не были в курсе самоотверженной деятельности Евпатия, и наша с ним беседа их изрядно впечатлила.