Текст книги "Забудьте слово страсть"
Автор книги: Сандра Мэй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)
– Фил… Ты обиделся?
– Я? Вовсе не обижался. С чего ты взял?
– С того, что… я тетю Шарлотту спросил, а тебя нет.
– Правильно сделал. Она же хозяйка.
– Ну да. И потом, ты-то точно разрешишь, ты всегда мне все…
– Вот что, вождь. Ты уже большой. Большие должны отвечать за свои слова и поступки.
– Я плохое сделал?
– Нет. Ни в коем случае. Просто… щенок – он же живой, правильно? И маленький.
– Ну… да.
– Если ты его возьмешь – это навсегда. На всю вашу с ним жизнь. Уже нельзя будет поиграть и отдать обратно, сказать дяде Жилю, возьмите, он мне надоел.
– Я никогда не отдам Феликса! Я его Феликсом назову, как в мультике…
– Я про другое. Щенка мы в Америку отвезти не сможем. Здесь его дом, его мама, братья-сестры, здесь ему есть где гулять, а в нашей с тобой квартире его держать нельзя.
– Ой…
– Погоди, не ойкай. Я вот думаю… Ты же подружился с тетей Шарлоттой?
– Да! Она хорошая.
– И с бабушкой Клементиной?
– Ага. Она смешная.
– Может быть… ты захочешь остаться с ними? Здесь, во Франции?
Ну, вот я это и сказал, подумал Филип. И теперь уже от меня ничего не зависит, а зависит все только от маленького мальчика, который так похож на тебя, брат. И на твою жену. От того, что он скажет…
Джонни остановился и сильно дернул Филипа за руку. Филип в недоумении посмотрел на племянника. В ясных глазенках закипали злые слезы, алые губки дрожали.
– Что с тобой, Маленький Джон?!
– Ты же сам сказал! Если взять – это навсегда! Нельзя отдавать…
Филип как стоял, так и бухнулся на колени перед мальчиком, прямо на сырую дорожку. Обхватил за плечи, затряс, прижал к себе.
– Да ты что! Ты думаешь, я хочу тебя отдать? Да ни за что, и никому, и никогда! Я вообще без тебя погибну, понимаешь? Я думал просто – ведь это твой дом, дом твоей мамы, тебя здесь ждут и любят, тебе здесь тоже хорошо. Вдруг ты ХОЧЕШЬ остаться? Тогда бы я стиснул зубы и потерпел бы без тебя. Потом в гости бы приезжал. Мне было бы очень плохо – без тебя, но хорошо – потому что хорошо тебе. Джонни, не смей плакать, слышишь? Я никому тебя не отдам, парень!
Джонни обхватил шею своего молодого и испуганного дяди обеими руками и сказал очень серьезно:
– Не пугай меня так больше, Фил. Вот что. Шал… Шарлотта мне нравится, и бабушка тоже, и Андре, и собаки… но живем мы с тобой в Америке. Я не хочу, чтобы ты уезжал без меня. Хорошо бы, конечно, взять с собой еще и Шалр… Шарлотту, и бабушку, но они же живут здесь? Значит, будем к ним иногда приезжать. Только давай не сразу уедем, ладно? Андре обещал мне показать птичьи гнезда с я-и-цы-ми!
– Конечно! Поживем пока. И давай Шарлотте пока ничего не говорить, а то она расстроится?
– Давай. Фил… а ты на ней не хочешь больше жениться?
– Как тебе сказать… Вообще-то хочу, но у нее много дел. Мы с тобой это обсудим попозднее.
– Как мужчины?
– Естественно!
– Фил! Ты меня сегодня сам мой в ванне. А то уже давно мы не ныряли в батискафе.
Филип обнял мальчика и одной рукой легко вскинул его на плечи. Душу переполняло такое облегчение, что хотелось орать в голос и петь что-нибудь жизнерадостное…
Вечером садовник Огюст делился в людской своими соображениями.
– Бросит он ее, как пить дать бросит. И то сказать, мамзель наша шибко строгая. Все работа, работа – а парнишка попался хороший, веселый. И мальчонку любит, сразу видно. Скучно им будет с нею, холодно… Э-э-эх…
Тайна беседы Филипа и Джонни не давала Шарлотте покоя, и потому поздним вечером, когда Джонни уже улегся, пожелав всем спокойной ночи, а Филип удалился в свою комнату, непривычно тихий и задумчивый, она решила нанести своему молодому супругу дружеский визит. В конце концов, у них же есть семейная традиция – выпивать по рюмочке на сон грядущий!
Филипа в комнате не было, а в ванной шумела вода. Шарлотта хотела уже уйти – но любопытство взяло верх, и она осталась…
В Париже она ни разу не заходила в его спальню, а квартира в Нью-Йорке была слишком мала, чтобы составить по ней представление о натуре ее хозяина. Шарлотта подошла к прикроватной тумбочке, на которой лежала книга, стоял флакон одеколона.
П. Г. Вудхаус, «Сага о свинье». «Шанель Эгоист платинум». Шарлотта воровато оглянулась, торопливо сняла с серебристого флакона крышку и брызнула немного на рукав своего свитера.
«Шанель» долго не выветривается. Когда Филип уже уедет, свитер сохранит отголосок его запаха…
Позади Шарлотты открылась дверь, девушка торопливо повернулась – и буквально примерзла к полу. Филип Марч вышел из душа с песней на устах, полотенцем на голове и… совершенно голый!
Он вытирал голову и потому даже не заметил Шарлотту в первый момент, но потом отнял полотенце от лица – и тоже окаменел. Они стояли и смотрели друг на друга, время растягивалось в вечность, и кровь глухо бухала в висках. Шарлотта, забыв обо всем на свете, любовалась каждым дюймом атлетически сложенного, стройного и мускулистого тела Филипа. Молодой человек очень напоминал античного бога – не мощного и грозного Зевса, но юного, прекрасного Гермеса-Душеводителя, такого же насмешника и шута, покровителя воров и актеров…
Только это тело было не из мрамора. Оно излучало энергию и тепло. Взгляд Шарлотты непроизвольно скользил по узким бедрам, мускулистому животу, длинным ногам…
Она схватилась за горло, покраснела быстро и жарко.
– Прости… я не постучала… не подумала…
Филип медленно отбросил в сторону полотенце. Он выглядел АБСОЛЮТНО спокойным и невозмутимым, только вот в шоколадных глазах разгоралось темное пламя.
– А что ты так перепугалась? У меня есть что-то, чего нет у других мужчин? Или чего-то недостает?
Ты прекрасен! – хотелось закричать ей. Ты – совершенство, ты единственный, кого я хочу…
– Я пойду…
– Не-ет, сначала расскажи, что тебя так смутило. Ты же видела раньше раздетых мужчин? Одна моя знакомая говаривала: видела голым одного мужчину – видела всех.
– Филип…
– Даже удачно вышло, не находишь? Теперь ты запросто сможешь назвать мои особые приметы. Шрам в паху, например…
И, конечно, она туда и посмотрела! Шрам, кстати, действительно был. Крестообразный.
Филип шагнул вперед. Его руки легли на бедра Шарлотты. Голос стал глуше и нежнее.
– Давеча перед ужином одна надменная аристократка кое-что сказала мне, прижимаясь к моей груди. Скажу честно, я был потрясен. Потрясен настолько, что не сразу нашел, что ответить, а потом было уже поздно. Сейчас моя очередь ошарашить аристократку. Ты прекрасна, девочка Шарлотта.
– Филип…
– Ты обворожительна. А еще – еще ты трогательна и беззащитна, ты отважна и честна, ты внушаешь уважение и любовь. Но все это меркнет перед тем фактом, что я хочу тебя, Шарлотта. Я никогда еще не чувствовал себя таким счастливым, как в эти странные дни нашего странного брака. И знай: если ты сейчас скажешь, чтобы я отвалил, я отвалю. Но если ты не скажешь это немедленно, то через минуту будет уже поздно.
Шарлотта медленно, точно во сне, положила ладони на широкую крепкую грудь Филипа. Подняла пылающее лицо. Посмотрела в горячие темные глаза.
– Я уже сказала, вождь. Я люблю тебя. И я не хочу, чтобы ты отваливал…
Все любовники каким-то образом оказываются в постели впервые. Первый этот путь всегда бестолков и неловок. Филип и Шарлотта не стали исключением.
Они посшибали все встреченные на пути стулья, они чудом не свалились в камин, когда Филип наступил Шарлотте на ногу, они разбросали одежду Шарлотты вдоль всего пройденного до кровати маршрута – и все это время они непрерывно целовались. Да, самое странное, что кровать все это время была у них буквально под боком.
Они задыхались от ощущения вечности, навалившейся на них. Время убыстрило свой бег, потом остановилось вовсе, а затем свернулось в тугую серебряную спираль и улетело в небеса, оказавшиеся странно близкими.
Сердца бились со скоростью, не подвластной измерению. Это больше не было сокращением мышц, это было ровным гулом в груди, в висках, на губах – сердца стали чем-то единым – и иным.
И кровь превратилась сначала в обжигающе-холодное шампанское, а потом – в раскаленную лаву, выжигающую тела изнутри. Выжженные и легкие, они взлетели туда, в распахнувшиеся небеса, и понеслись в вихре под названием Страсть…
Она ничего не знала и не умела, оказывается. Она помнила про любовь, что это ритмичные вздохи, ненатуральные стоны и бодрые физические упражнения.
Это – не любовь.
И даже не секс.
Хорошо, что ей почти нечего было вспоминать.
Настоящая Шарлотта выплеснулась наружу шампанским и лавой, нежными прикосновениями и страстными объятиями, смелостью опытной куртизанки и пугливостью утреннего цветка…
Настоящая Шарлотта растворилась в дыхании мужчины, стала с ним единым целым, сплавилась кожей, кровью, золотом в жилах, единственными словами, имеющими значение для женщины…
Люблю. Твоя…
Он много их знал. Разных – симпатичных, красавиц, хорошеньких, милых, опытных… Даже профессионалок, пожалуй. И хорошо, что он знал только их. Потому что они тоже не имели никакого отношения к любви. Разве только к сексу…
Когда говорят «опытный любовник» – говорят ерунду. Опытным может быть слесарь. Дантист. Электрик. Но никакой опыт не поможет тому, кто впервые – после сотни женщин – испытывает вдруг удивительное и ни на что не похожее ощущение…
… когда кожа нежна как шелк, холодна как ручей, жжет как огонь, раздирает в клочья твое тело, и ты смеешься от счастья и благодарности за эти муки…
… когда целуешь и понимаешь, что раньше не жил, потому что жить – это дышать и пить, а ты только сейчас пьешь ее дыхание и не можешь напиться им, да это и невозможно. Напьешься – умрешь…
… и взлетишь в бесконечность темноты, где глазам больно от золота еще не родившихся солнц, где тьма бархатистая на ощупь, где вечность можно потрогать рукой, просто некогда это делать, руки заняты другим, совсем другим, и глаз не нужно, чтобы понять: эта грудь идеальна и создана Господом именно для твоей ладони.
И когда Высшие думали, как сделать розу царицей цветов, то вспоминали женщину, уставшую от любви и раскинувшуюся на груди своего мужчины – и зацелованные соски стали бутонами, а кровь на искусанных и улыбающихся губах – лепестками…
Он ласкает сейчас тело своей первой женщины, ибо первая – та, которую любишь. Он еще в силах удивляться и восхищаться – как тонка эта талия, как ненасытны эти губы, как шелковиста и нежна кожа, как сильны стройные ножки, сомкнувшиеся у него на спине…
Не разомкнуть счастливых рук. Не прервать поцелуя, растворившегося в гордой улыбке.
И перед полетом в бесконечность повторить два самых главных мужских слова.
Люблю. Моя…
Шарлотта совсем ничего не боялась и не стеснялась. И у нее как-то все очень правильно и хорошо получилось – и в первый раз, и… потом тоже.
Она вообще мало что помнила из материального, так сказать, мира, а вот очень хорошо – глаза Филипа, карие, теплые, распахнутые, сияющие, счастливые и немножко испуганные.
Он все время за нее боялся – это было так здорово, что она засмеялась, уткнувшись носом в его плечо. Гладкое, мускулистое плечо, нормальное, не накачанное. Он вообще был очень… обычный.
Но разве ОБЫЧНЫЙ сумеет так нежно коснуться твоих губ, так обнять, так уверенно и легко провести тебя по дорожке, ведущей прямо в небо, а потом вернуться с тобой вместе на грешную землю и засмеяться в ответ на твой смех…
Потом они отправились в душ вместе, и все это едва не кончилось травмами, ибо было скользко и бурно, рискованно и разнузданно.
Филип умирал от счастья, пожирая глазами это безупречное тело, принадлежавшее отныне только ему одному.
Он даже не думал о ней, как о БУДУЩЕЙ жене – Шарлотта не зря уже стала его законной женой. Все было сделано чертовски правильно, в этом больше нет сомнений.
Струйки воды стекали по перламутровой коже, и загорались от прикосновений его пальцев соски, и выгибалась изящная спина, и стоны – все громче и громче – вырывались из горла, и Шарлотта зажмуривалась, запрокидывая голову, а потом распахивала свои немыслимые сине-зеленые лучистые очи и смотрела на Филипа взглядом, исполненным такого обожания, что он немедленно воспарял в небеса…
А потом она опустилась перед ним на колени, ее горячее дыхание опалило его бедра и живот – и через секунду Филип малодушно вцепился в какую-то ручку в стене, потому что сил оставаться на грешной земле больше не было…
Ее грешные губы были нежны и настойчивы, она была неутомима и ненасытна, и не дала ему прервать ее на самом интересном месте. Когда ограниченный ядерный взрыв, в просторечии именуемый полноценным оргазмом, сотряс тело Филипа, Филип не упал только потому, что у него было сильно развито чувство ответственности. Упади он сейчас – графине Артуа несдобровать…
А потом настал его черед, и она стонала и кричала, прижатая к кафельной стенке, распятая его поцелуями, выпитая до дна его жадным ртом…
Они обнялись под тугими струями воды так тесно, словно и впрямь хотели стать единым целым. Передохнули немного – и блаженное безумие повторилось вновь…
Уже под утро он сжимал ее в своих объятиях и тихо стонал, не в силах напиться этим свежим дыханием, этой мягкой сладостью нежных губ. Опьяненный и бессильный перед очарованием Шарлотты, он с радостью сдавался на милость победителя в этой неравной схватке.
Он прижал ее к себе еще крепче, стиснул бедра ладонями, и она тихо охнула, ощутив, как сильно он возбужден. Теперь наступила очередь ее стонов, и Филип преисполнился горделивого восторга, видя, как она подчиняется каждому его движению.
Они сплелись в тесном объятии, покатились по покрывалу, а потом Филип замер, вытянувшись на спине, так что Шарлотте пришлось оседлать его сверху, и он едва сдерживался, чтобы не овладеть ею немедленно, но ему не хотелось причинить ей боль или неудобство…
Она медленно раскачивалась на нем, целуя все самозабвеннее и отчаяннее, Филип стискивал ее бедра, придерживая свою отчаянную всадницу – и одновременно страстно желая ее.
Шарлотта склонилась совсем близко к нему, черные, как ночь, волосы опутали мир вокруг Филипа искрящейся тьмой. Ее грудь скользила по его груди, и напряженные твердые соски, казалось, почти царапают его горящую кожу.
Она ритмично стискивала и отпускала его бедра своими, и Филип медленно умирал от нешуточной боли в паху, но все еще держался героем. Когда же Шарлотта сомкнула нежные пальчики на его напряженной плоти и издала восхищенный и удивленный вздох, Филип в смятении едва не покраснел. Сам он боялся даже смотреть на свои нижние ярусы. Ему казалось, что там помещается что-то вроде баллистической ракеты в момент запуска…
Через несколько мгновений стало ясно, что если не поменять ситуацию кардинально, то страшное случится уже через секунду. Филип с глухим ревом вывернулся из-под божественной мучительницы, завалил ее на постель и почти упал сверху, больше не позволяя ее рукам своевольничать. Он снова держал ее распятой, в исступлении целуя ее нежную кожу, загоравшуюся от его прикосновений.
Она выгнулась и обхватила его ногами, раскрывшись вся, словно дивный тропический цветок, навстречу лучам жаркого солнца.
Это было легко и естественно, плавно и прекрасно, правильно и божественно. Это было как поцелуй ангела.
Плоть стала едина, и дух стал един, и Шарлотта Артуа только прерывисто и жадно втянула воздух искусанными и счастливо улыбающимися губами, когда мир вокруг завертелся в золотой карусели и взорвался мириадами сверхновых звезд.
Последнее, что Шарлотта видела, улетая в небеса, было юное, счастливое и растерянное лицо Ее Мужчины, бестолкового, как и все мужчины мира…
Тьма взрывается золотом, кровь в жилах мгновенно превращается в лаву, потолок распахивается прямо в небеса, и ангелы встречают вас радостными песнями, хотя, возможно, это просто стоны счастливой женщины, вместе с которой вы с облегчением ныряете в бездонные выси неведомых вселенных.
Вы свободны и всемогущи, в этот пронзительный миг вам открыты все тайны мира, истина ярким светом горит под стиснутыми веками, стынет на искусанных губах, трепещет последним отблеском на кончиках ресниц той, с кем вместе вы только что на мгновение обрели бессмертие, – и будущие болезни и неминуемая кончина в возрасте девяноста семи лет, в окружении безутешных внуков и правнуков, больше совершенно не пугают вас и пугать не могут, потому что бессмертного бога не напугать смертными проблемами…
Вы безумны, как Мартовский Заяц и Шляпник в одном лице, и ваш смех заставляет испуганно сжаться все черные дыры, а спирали галактик в смущении закручиваются в другую сторону. Вы безумны – и всесильны, ибо это безумие подарено вам богами.
И женщина у вас на груди блаженно вытянется, обнимет вас устало и властно, лениво коснется губами вашей груди – прямо напротив сердца – и скажет самые примитивные, банальные, старомодные и прекрасные слова в мире.
Я люблю тебя. Я – твоя.
11
Она проснулась в постели одна, резко, как от толчка, и первой ее мыслью было: теперь надо привыкать с этим жить.
Нельзя же сделать вид, что ничего не было? Но как смотреть Филипу Марчу в глаза? Графиня, ты ужасно себя вела. Графини себя так не ведут.
Шарлотта перекатилась на живот и тихо застонала. Потом засмеялась.
Сегодня ночью она вышла замуж по-настоящему.
Шарлотта вскочила с постели и отправилась в душ. Здесь царил идеальный порядок, а это значит, что все их ночные безобразия прибрали горничные. Шарлотта немедленно залилась краской и решила не выходить из комнаты.
И все это время она была счастлива, так счастлива, что сама себе казалась воздушным шариком, рвущимся с привязи. Дурацкая и счастливая улыбка то и дело наползала на лицо, и в большом зеркале отразилась счастливая черноволосая девчонка с шалыми зелеными глазами, ничем не напоминающая надменную графиню Артуа. Шарлотта рассмеялась, прижав ладони к щекам, быстро оделась и отправилась искать Филипа.
Хохотушка Мари одарила хозяйку солнечной улыбкой и сообщила, что мсье Филип в библиотеке. Шарлотта тихонько приоткрыла тяжелую дверь, осторожно проскользнула внутрь.
Библиотека в доме Артуа служила и рабочим кабинетом – когда-то отцу Шарлотты и Жанет, а теперь Шарлотте. Здесь стоял мощный компьютер, имелся полный набор оргтехники, спутниковая связь и всевозможные технические приспособления для ведения бизнеса без отрыва, так сказать, от производства. Шарлотта не любила подолгу жить в Париже. Дом в Артуа был и крепостью, и тихой гаванью, здесь дышалось легче, чем в большом городе.
Дубовая половица скрипнула под легкой ножкой графини Артуа – и Филип, вздрогнув, торопливо нажал какую-то клавишу. Шарлотта почувствовала, как по ее спине пробежал легкий холодок. Филип не хочет, чтобы она видела… что именно?
Филип повернулся к ней вместе со стулом и улыбнулся.
– С добрым утром, развратница!
– С добрым утром. Почему ты спрятался?
– Я приступил к работе. Сегодня ночью я стал главой семьи, теперь придется пахать. Двух графинь поди прокорми!
Шарлотта уселась верхом на колени Филипа, украдкой заглянула ему через плечо. Логотип Сельскохозяйственного банка… Там лежат основные активы семьи Артуа… Филип настаивал на их проверке… И он почему-то не хочет, чтобы она видела, чем он занят…
Холодок стал ощутимее. Шарлотта через силу улыбнулась.
– Раз уж все так повернулось… тогда у нас медовый месяц, не так ли? Работа может подождать.
– Слышу речи влюбленной женщины, а не бизнес-леди. В принципе я согласен, тем более что там много документов на французском. Мне понадобится переводчик. – Думаю, Робер с радостью поможет тебе разобраться…
– Нет! Только не Робер. И вообще, желаю быть семейным тираном. Роберу Нуво не место в нашем доме.
– Еще чего! Он мой друг.
– Не раздражай меня. Где Джонни?
– Унесся в сад с Андре. Ты вчера не разрешил ему взять щенка? Ты против?
Филип помрачнел и ссадил Шарлотту с колен.
– Видишь ли, события слишком стремительно меняются. Вчера я точно знал, что уеду через месяц, а про Джонни уверен не был. В любом случае щенка нельзя взять, а потом бросить.
– Но сегодня ты уже не хочешь уезжать, правда?
Он посмотрел на нее серьезно, без улыбки.
– Скажем так: сегодня моя уверенность серьезно поколебалась. Но ведь ты понимаешь, то ничего еще не решено окончательно?
– Почему? Не понимаю.
Филип растерянно взъерошил волосы, закряхтел.
– Солнышко, я с тобой превращаюсь в зануду-резонера. Все время что-то объясняю, прошу не торопиться, бла-бла-бла!
– Но ведь все действительно изменилось!
– У нас была прекрасная ночь, Шарлотта. Я был счастлив и горд. Я старался сделать тебя счастливой…
– У тебя получилось.
– Спасибо. И все же – это был порыв. Страсть, налетевшая, как ветер. Между нами с самого начала существовало притяжение. Сначала мы ему активно сопротивлялись, теперь так же бурно отдаемся ему. Клянусь, я сам не верю, что произношу эти слова, но… брак требует более серьезного обдумывания. Брак – это таинство, принятие на себя определенных обязательств…
– То есть ты меня бросаешь?
– Шарлотта, как тебе не стыдно? Так рассуждают только очень глупые девочки…
– А она и есть очень глупая девочка.
Филип и Шарлотта обернулись к двери.
Там стоял Робер Нуво, на его руку опиралась сердитая и разом постаревшая Клементина Артуа, за его спиной маячили испуганные и встревоженные лица домочадцев семьи Артуа – одним словом, мизансцена была самая пугающая!
Робер преувеличенно заботливо усадил Клементину в кресло и налил ей воды из хрустального графина. Потом повернулся к Шарлотте и взял ее за руки, душераздирающе вздохнув. Филип процедил сквозь зубы:
– Отпусти ее, крысеныш.
Робер и ухом не повел.
– Разве я тебя не предупреждал, Шарлотта? Разве я не говорил с самого начала, что от семейки Марч одни неприятности?
– Робер, я ничего не понимаю…
– Помнишь, я сказал, что этот негодяй будет охотиться за твоим состоянием? Ты еще говорила о его бескорыстии…
– Говорила и повторяю это. Филип Марч – порядочный человек… и мой муж.
Клементина кашлянула:
– Дочь моя, к счастью, вы еще не обвенчаны, так что расторжение брака не займет много времени.
– Мама, я достаточно долго прислушивалась к твоим словам. ЭТО решение за мной.
– Разумеется. Умоляю только об одном: не дай себя обмануть. Сексуальная привлекательность – страшное оружие. Ты всегда была рассудительной, ты сможешь…
– Мне до смерти надоело быть рассудительной, мама. И я прошу говорить о моем муже с уважением! Он не альфонс и не жиголо…
– О нет. Он – вор.
Филип вскочил, собираясь броситься на Робера, но Шарлотта удержала его. Лицо Снежной королевы превратилось в прекрасную и безжизненную маску, только странные глаза мерцали опасными искрами…
– Робер, как ты понимаешь, мы ждем объяснений, Филип и я. Подобное обвинение требует доказательств.
– Неужели ты думаешь, что я способен оговорить невинного человека?
– Чарли, дай я ему врежу… И у тебя еще хватает совести, подонок…
– Тихо все! Робер, я слушаю.
– А мне не нужно ничего рассказывать. Шарлотта, попроси своего супруга принести платиновую кредитку, которую ты ему дала. Надеюсь, ты помнишь, сколько денег на ней лежало?
– Да, конечно. И меня не волнует, какие траты…
– Пожалуйста, попроси принести карту.
Филип ухмыльнулся и перевел взгляд на перепуганную Мари.
– Детка, слетай ко мне в комнату и принеси бумажник, он лежит на тумбочке. Для чистоты эксперимента, так сказать.
Мари умчалась за бумажником, в библиотеке воцарилась тишина. Шарлотта все пыталась поймать взгляд Филипа, но он был не похож сам на себя. Его обычно добродушное лицо окаменело, темные глаза сверкали, затвердевшие скулы выдавали страшное внутреннее напряжение.
Шарлотта вспомнила, как Филип торопливо выключил компьютер… Он не хотел, чтобы она видела…
Мари влетела в библиотеку и боязливо протянула Шарлотте бумажник Филипа. Клементина подалась вперед. Шарлотта посмотрела на мужа.
– Ты позволишь?
– Естественно.
Она вынула карту негнущимися, похолодевшими пальцами. Подошла к компьютеру, включила его, быстро нашла нужную страницу, набрала код карты. Некоторое время она просто смотрела на экран. Потом Клементина взвыла у нее за спиной:
– Что там, дочка?
Шарлотта ответила ровным и безжизненным голосом:
– Четыре миллиона восемьсот шестнадцать тысяч двести шестьдесят четыре евро.
Робер шагнул вперед:
– Если вам еще интересно, я поясню. Этот ваш финансовый аналитик нашел способ перевести все живые деньги семьи Артуа на карту, которую Шарлотта сама отдала ему в руки. Арестовать его за это невозможно – ведь он законный муж Шарлотты. Он просто выждал бы некоторое время, а потом уехал бы с картой, перевел бы деньги на свой американский счет…
Шарлотта повернулась к Филипу. Он спокойно и доброжелательно смотрел на нее. Шарлотта тихо спросила:
– Сегодня, когда я вошла, ты как раз лазил на сайт моего банка…
– Да, это так.
– И ты не хотел, чтобы я это заметила?
– Не хотел.
– Значит, Робер…
– Абсолютно прав. Все твои деньги переведены на эту карточку.
– Ты… украл…
– Он же тебе сказал – я твой муж. Я не могу украсть то, что и так принадлежит мне.
Клементина шумно втянула воздух носом, а потом выругалась такими словами, что Жиль закашлялся. Шарлотта чувствовала, как в голове у нее становится звонко и пусто. Она безучастно произнесла:
– Уходи. Убирайся.
Филип улыбнулся грустно и совершенно спокойно.
– Разумеется. Джонни!
Шарлотта вскинула голову.
– Нет! Джонни с тобой не поедет! Он останется здесь.
Малыш растолкал взрослых и остановился перед Шарлоттой. Глазенки его были наполнены слезами, губы дрожали, но он не плакал.
– Я ухожу с Филом! Мы возвращаемся домой, в Америку. Я с тобой жить не буду. Ты Фила назвала плохим словом.
– Я не…
– Ты сказала, что он курёр де жоп! А Андре мне сегодня рассказал, что это значит на самом деле. И ты считаешь, что он украл твои деньги, а он мне все покупал на свои собственные, мы твою карточку даже в руки не брали!
Филип мягко вмешался:
– Вот что, вождь, кончай воевать, иди и собирай свои вещи. Мари тебе поможет.
– Мы вам не отдадим мальчика! – вскрикнула Клементина. – По закону вы с Шарлоттой равны в правах, но наше материальное положение дает нам преимущества…
Филип быстро подошел к теще и прежде, чем она успела отдернуть руку, крепко поцеловал дрожащие морщинистые пальцы. Потом повернулся к Шарлотте.
– На прощание я скажу тебе пару слов. Я ведь имею право оправдаться, не так ли? Позволь…
И Филип шагнул к компьютеру.
– Я бы ни о чем не догадался никогда в жизни, а ты – тем более. Он очень торопился, наш Робер. Он знал, что у него очень мало времени. Если бы не ангел-хранитель в образе одного смешного старичка… Вот уже шесть лет Робер Нуво, твой друг детства и управляющий винодельческой компанией «Вин де Артуа», планомерно обкрадывает тебя, Шарлотта, пользуясь тем, что ты всецело доверяешь ему. За эти шесть лет он распродал почти все виноградники, пару заводов, новые, десятилетней давности погреба… Все, до чего мог дотянуться. Осталось совсем немного – неотчуждаемая фамильная собственность, ваши родовые земли, виноградники, давильни и погреба семнадцатого века…
– Робер не виноват, виноделие в наше время не приносит прибыли…
– Но и убыточным быть не может, а Робер ухитрился продать твои заводы по дешевке. Ему нужны были деньги – он активный и на редкость бестолковый биржевой игрок. Полагаю, свою брокерскую контору он тоже купил не на жалованье, а на твои, Шарлотта, деньги. Он залез в долги, запутался, к тому же все время боялся, что правда всплывет и ты… В общем, у тебя, милая, репутация крайне жесткого и принципиального руководителя. Оставался один выход – жениться на тебе и стать полноправным владельцем имущества Артуа – оставшегося имущества, потому как на сегодняшний день все, что у вас есть, – эта долина и дом.
Жанет он устранил еще пять лет назад, оклеветав моего брата и заставив Клементину вычеркнуть Жанет из завещания – дорогая теща, я вас прощаю, вы не ведали, что творили, а темперамент у вас бурный. Все шло хорошо, и на твоем туалетном столике, Чарли, уже появилась его карточка – среди прочих семейных фотографий. Он действительно стал самым близким тебе человеком! Но тут Жанет погибла – и я прислал письмо с известием об этом и о том, что у Жанет остался маленький сын. Робер узнал о наличии очередного наследника и впал в ярость. Единственный путь – убедить вас всех, что мальчик не имеет отношения к семье Артуа, а я просто мелкий жулик. Но Робер не успел ничего предпринять. Шарлотта действовала стремительно. Она привезла нас с Джонни во Францию, она – и ее мать – фактически признали Джонни членом своей семьи, а дальше… Шарлотта очень хотела, чтобы мальчик привык и признал ее. Теща, вы очаровательный, но тиран – Шарлотта видела единственную возможность оставить меня вместе с Джонни в вашем доме. Мы согласились на фиктивный брак ради Джонни, только на время. Никто из вас этого, естественно, не знал. Болтушка Жюли не удержалась и рассказала все Роберу. Он примчался в Париж в состоянии почти неконтролируемой ярости. Позвонил и наговорил мне кучу комплиментов – в своем стиле…
– Ты все врешь, мерзавец!
– Дворецкие любопытны. Биггинс подслушивал наш разговор. Впрочем, это уж совсем не важно. Я приближаюсь к концу истории. У Робера оставалось крайне мало времени, и он сыграл ва-банк. Он перевел оставшиеся на твоем, Чарли, счете деньги на карточку, которую ты отдала мне. Наверное, ты сама ему об этом рассказала…
– Да, я говорила…
– Он быстро сообразил, что можно сделать. Меня не посадят и не арестуют – перед законом я чист. Но из дому выгонят, это точно. Карточка останется здесь. На меня можно будет списать и все прочие махинации с деньгами. Собственно, это даже и не важно. Главное – скандал погромче, это же принцип дымовой завесы. Некоторое время Шарлотте будет не до бизнеса – а незаменимый и верный друг Робер Нуво возьмет на себя все трудности. В конце концов, как знать, ты, возможно, захочешь вознаградить его за верность и все же выйдешь за него замуж. Тогда уж точно никто не станет разбираться в том, как он разорял вас с матерью.
Единственное, чего он не рассчитал, – что я успею во всем разобраться. Он же не знал, что я действительно хороший аналитик. К тому же меня предупредили, и я предпринял некоторые шаги еще в Париже… Короче, это все. В компьютере все материалы. Извини, Чарли, я немножечко полазил по твоим счетам… там выложены все действия Робера Нуво за последние три года, любой хороший бухгалтер разберется в остальном.
– Филип…
– Теща, целую ваши ручки. Вы очаровательны и вам привет от мэтра Жювийона. Он тоскует по вашим вечерам с преферансом.
– Шарлотта, останови его…
Шарлотта шагнула к Филипу, но он улыбнулся и покачал головой.
– Помнишь, я говорил тебе про брак? Знаешь, что это такое? Жанет пошла за Тревором в бедность и неизвестность, в маленькую квартиру – и в счастье. Брак – это верность и доверие. Дело не в том, что ты поверила Роберу. Ты не поверила МНЕ. А ведь это я, а не Робер, говорил тебе сегодня ночью… впрочем, присутствующих это не касается.
