Текст книги "Забудьте слово страсть"

Автор книги: Сандра Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

Филип оторопел, но уже через мгновение на смену этому чувству пришло абсолютное, прямо-таки дзенское спокойствие. Он покосился на припавшего к иллюминатору и подпевающему наушникам Джонни, потом резко повернулся к Шарлотте и наклонился так близко, что почти коснулся губами ее порозовевшей щеки:

– Коты очень быстро осваиваются на новом месте, мисс Артуа. И начинают считать его своим. В этом их кошачья сущность. А еще котов нельзя приручить. И им категорически нельзя приказывать что-либо сделать. Выйдет только хуже.

Шарлотта чувствовала, как у нее по позвоночнику пробегают электрические разряды. Опять стало жарко и пусто внутри. Она усилием воли не отводила взгляд, а темные глаза Филипа Марча неотрывно смотрели на ее губы. У него красивые глаза, цвета растопленного черного шоколада. Его дыхание щекочет щеку, губы чуть изогнулись в насмешливой улыбке, но самое странное воздействие все же оказывают глаза… Она тонет в их глубине, растворяется в жаркой темноте…

Шарлотта Артуа, Стальная Лоза, как прозвали ее некоторые романтически настроенные партнеры по бизнесу, могучим усилием воли не дала самой себе утонуть в глазах Филипа Марча. Чуть отстранившись, она насмешливо заметила:

– Ай-ай, что же нам делать? Ведь было бы слишком бесчеловечно снова выбросить несчастного кота на улицу – но и мириться с его дикими замашками тоже нельзя. Как же быть?

Теперь в шоколадных глазах загорелся воистину дьявольский огонек. Филип Марч лениво откинулся на спинку кресла, потянулся и промурлыкал, как настоящий кот:

– Только любовь, графиня. Любовь и ласка. Только ими можно приручить котов и детей. Да, и учтите: любовь должна быть искренней.

Слава богу, стюардесса Синтия принесла пледы и подушку!

Шарлотте приходилось много путешествовать, и она привыкла спать в самолетах и поездах. Будь эта поездка обычной, она бы запросто откинулась на спинку кресла, сбросила сапоги и заснула крепким сном смертельно уставшего человека. Однако обычным нынешнее путешествие назвать было нельзя ни в коем случае.

Все внутри у нее кипело от странной смеси возбуждения, злости, смущения и любопытства. Филип Марч удивил ее. Признаться, вчера он выглядел куда менее уверенным в себе. Вчера она посчитала его просто симпатичным и слегка растерянным парнем – но сегодня увидела, что ошибалась. Этот взгляд, эта дьявольская улыбка, эта спокойная грация сильного мужского тела – если уж Филип Марч и был котом, то никак не дворовым тощим кошаком, а по меньшей мере, котом камышовым.

Шарлотта заставляла себя держать глаза закрытыми, но даже самый невнимательный в мире наблюдатель заметил бы, что она только притворяется спящей. Между тем Филип Марч выглядел вполне довольным жизнью. Когда Джонни надоело смотреть на облака и он явно заскучал, Филип ловко поймал за руку проходившую мимо Синтию, о чем-то негромко с ней пошептался – и через пару минут девушка принесла Джонни набор «Лего». Мальчик немедленно занялся игрушкой, а Филип Марч грациозно перебрался через якобы спящую Шарлотту, потянулся и легкой, стелющейся походочкой направился в сторону технического отсека. Через минуту из-за занавески донеслось девичье хихиканье и приглушенный мужской голос. Шарлотта немедленно вытаращила глаза. Вот уж кот так кот! Но… почему это приводит ее в такую ярость?

Шарлотта с трудом подавила желание встать и пойти разобраться с этими весельчаками. Какое ей дело, с кем флиртует Филип Марч?

Филип между тем блаженствовал в обществе двух стюардесс. Синтия была блондинкой, Рейчел – шатенкой, обе были хохотушки и болтушки, так что Филип блистал. Анекдоты и остроты так и сыпались из него, и вот уже Синтия два раза подряд прислонилась к его плечу, якобы ослабев от смеха, а Рейчел бросает вполне красноречивые взгляды, и если так пойдет, то вскоре можно будет сыграть с ними в «города» на поцелуи – вариант беспроигрышный, потому как либо они дурочки и тогда больше городов назовет он, либо они хорошие стюардессы и знают географию, тогда он проиграет, но целоваться-то в любом случае…

… не придется! Занавеска отъехала в сторону, а за ней обнаружилась ОЧЕНЬ сердитая мисс Шарлотта Артуа. На Филипа она демонстративно не смотрела.

– Девушка… Синтия, кажется? Я уже пять минут вызываю вас, но вы, как я вижу, заняты важным делом.

– Простите, мэм. Вам что-то?..

– Да. Кофе. Двойной. И подключить компьютер. Да, мистер Марч, если вы уже освободились, то Жанно, по-моему, требуется посетить одно заведение…

Филип мысленно себя обругал последними словами, но девчонкам все равно дружески улыбнулся и помахал рукой.

– Сделайте кофе и мне, ладно? Уже бегу, мадемуазель Артуа.

Джонни встретил его, подпрыгивая на кресле.

– Скорее, Фил! А то счас будет авария.

– Стоп машина! Лечь на правый галс! Держись, капитан!

К счастью, туалет был свободен. Когда они мыли руки, Джонни наябедничал:

– А она ничего и не спала, она все смотрела в ту сторону, где ты с Синтией хихикал, и губы кусала. Фил, а ты по-французскому умеешь?

– Не особо. «Же ма пель» знаю, «силь ву пле» знаю, «асееву силь ву пле» тоже знаю, «ореву-ар», «мерси», «парбле» и «мерд».

– А чего такое «мерд»?

– Ох, деточка моя, лучше про «оревуар» спроси.

– «Оревуар» я и так знаю, так мама папе говорила, это значит – до свидания. А про «мерд» я не слышал.

– Ну… в общем, это то, что остается после лошадок и собачек в Центральном парке.

– Какашка?!

– Да. Только не повторяй при ней, ладно?

– А она про тебя тоже обзывалась!

– Как же?

– «Кель ша», говорит, а потом вообще обругала.

– Кем?

– «Курёр де жоп»!

– Ай!

– Это я не я говорю, это она сказала.

– Слушай, Джонни, я потом в словаре посмотрю, а ты пока молчи. Может, это и не ругательство даже.

Джонни с явным неудовольствием обещал молчать, и они вернулись на свои места. На столике их уже ожидал обед, и на некоторое время воцарилось перемирие.

4

Когда под крылом самолета возник Париж, было темно, поэтому город очень напоминал гигантскую драгоценность, искрящуюся на черном бархате. Несмотря на поздний час, аэропорт был переполнен. Сотни людей, одетых в самую разнообразную и даже экзотическую одежду, говорили на разных языках.

Прошли таможенный контроль, получили багаж, потом из толпы вынырнул небольшой человечек с роскошными усами и горячо приветствовал Шарлотту Артуа. При взгляде на Джонни глаза человечка немедленно увлажнились, усач прижал руки к груди и разразился горячей, но непонятной речью, в которой проскакивали смутно знакомые слова типа «пти анжель», «мадемуазель Жанет» и «манифик». Джонни неожиданно проникся к усачу доверием, а уж после того, как тот подвел мальчика к роскошному, зеркально отполированному лимузину, и вовсе полюбил шофера, как родного. Только совместными усилиями удалось уговорить малыша сесть на заднее сиденье, после чего Андре – так звали шофера – клятвенно пообещал дать «пти Жанно» порулить, когда они приедут в поместье.

Впрочем, до поместья было еще далеко. Пару дней им предстояло провести в Париже, и Филип с удовольствием разглядывал сияющий всеми огнями древний город, по улицам которого величаво плыл их роскошный экипаж.

Джонни тоже был очарован открывшейся красотой и скакал по всему заднему сиденью от окна к окну. Один раз, забывшись, он даже притих на руках у Шарлотты, и Филип с непонятным волнением увидел, как изменилось лицо молодой женщины. Осторожно приобняв малыша, Шарлотта вдруг стала очень юной и трогательной. Казалось, она боится дышать…

Впрочем, Джонни быстро опомнился. Когда машина остановилась у подъезда большого величественного дома, мальчик нахмурился и вцепился в руку дяди. Шарлотта кашлянула.

– Жанно, давай я покажу тебе дом?

– Не. Я хочу спать.

– Конечно. Путешествие было долгим и трудным. Я отведу тебя в твою спальню…

– Не-ет! Я буду спать с Филом!

Филип вскинул Джонни на руки и нарочито бодро воскликнул:

– Но сначала – душ! Мы грязные и усталые – ведь позади осталось полглобуса! Скажи Андре спасибо и спокойной ночи.

– Спасибо, Андре. Спокойной ночи.

– Бон нюи, маленький хозяин. Сладких снов!

– Не забудь насчет машины.

– Само собой. Мадам, завтра в шесть?

– Да. Благодарю вас, Андре. Дома все в порядке?

– В лучшем виде.

– Тогда до завтра. Идемте?

Филип посадил Джонни на закорки, вскинул на плечо сумку и подхватил чемодан. Шарлотта невольно замерла, с восхищением рассматривая ленивую игру мышц молодого человека. Ноша в общей сложности тянула фунтов на пятьдесят, но Филип справлялся с ней играючи.

Опомнившись, Шарлотта подавила вздох и первой вошла в дом. Филип шел позади и потому невольно смотрел исключительно на бедра графини Артуа. Все-таки удивительная штука – женская походка. Казалось бы, при такой амплитуде покачивания и одновременно вращения ее должно заносить на поворотах, но Шарлотта Артуа словно скользит над полом, изящно огибая какие-то статуи и постаменты…

А дом роскошный. Честно говоря, он вполне мог сойти за небольшой замок, по крайней мере, именно так Филип себе замки и представлял. Градус торжественности несколько снижали только многочисленные кашпо, напольные и настольные вазоны с разноцветной геранью. Замку больше подошли бы розы… впрочем, герань Филипу понравилась. Была она задорная, яркая, пряно-душистая и буйная. Раньше он такой никогда не видел.

Комната, предназначенная для Джонни, могла запросто вместить примерно роту солдат. Домик для игр по метражу был вполне сопоставим с кухней их квартиры на Манхэттене. Кровать выглядела королевским ложем, окна были огромны и прозрачны, в пушистом ковре ноги утопали по щиколотку. Оробевшие Филип и Джонни ошеломленно рассматривали комнату с порога, потом мальчик перегнулся через дядину голову и осторожно подергал тетку за прядь волос.

– Ты что, с ума сошла? Я же в такой кровати заблудюсь!

Шарлотта рассмеялась.

– Да, если не будешь спать, а станешь гулять по ней всю ночь. На самом деле она мягкая, как облачко, и теплая, как печка. И на ней всегда снятся только самые лучшие сны… – Она внезапно запнулась, в изумрудных глазах блеснули слезы, и Шарлотта выговорила слегка осипшим голосом: – В этой комнате жила твоя мама, Жанно. А вон там сидит ее любимая кукла – мадам Анжу.

Филип окаменел. Только не хватало, чтобы они все сейчас зарыдали! У мальчика может начаться истерика…

Джонни привычно и ловко, как обезьянка, соскользнул с дядиной шеи и решительно прошагал к низкому столику с игрушками. Взял в руки большую фарфоровую куклу с изумленно распахнутыми голубыми глазами и с золотыми кудряшками, погладил ее по румяной щеке и сказал совершенно спокойно и строго:

– Послушай-ка, мадам Анжу, я – мужчина и играть с тобой не могу, но ты мамочкина, поэтому я посажу тебя рядом на подушку, и тогда мамочка мне приснится вместе с папой. Фил! Я уж-жасненько хочу спать, можно, сегодня в ванну не полезем?

Филип откашлялся, тщетно пытаясь проглотить комок в горле, и сипло произнес:

– Давай-ка спросим… тетю Шарлотту.

Шарлотта бросила на него быстрый и благодарный взгляд, но Джонни был мужчиной с принципами. Некоторые вопросы требовали разъяснений.

– Сначала пусть скажет, чего такое «курёр де жоп» и почему она тебя им обозвала!

Пауза. Немая сцена. Филип закатил глаза к потолку и уставился на гипсового ангелочка, придерживавшего люстру. Шарлотта некоторое время издавала булькающие звуки, совершенно неуместные при ее внешности, а потом почти простонала:

– Это означает «человек, который любит разговаривать с женщинами». Твой дядя Филип беседовал со стюардессами, ну и…

Джонни величественно кивнул.

– Тогда ладно. ТЕТЯ Шарлотта, можно, я не буду сегодня мыться?

– Можно. Конечно, можно. Ты позволишь помочь тебе переодеться в пижа…

– Еще чего! Фил! Пусть она не смотрит!

– Она не будет смотреть, Джонни. Мы, суровые, молчаливые мужчины, никому не позволяем таких глупостей.

Шарлотта растерянно смотрела на Филипа, а тот спокойно продолжал:

– Мы, собственно, и маму не особенно пускали смотреть. В детстве еще туда-сюда, все же мать, но когда выросли – пи-пи. У мужчины должен быть свой внутренний мир. Тетя Шарлотта, спокойной ночи и… что еще нужно сказать, Маленький Джон?

– Са-па-си-ба. Приятных снов. Ори… Ори-вуяр!

Шарлотта всхлипнула, послала Джонни воздушный поцелуй и бежала с поля боя.

Джонни заснул, едва донеся голову до подушки. Филип осторожно подоткнул одеяло, посадил мадам Анжу поудобнее, грустно подмигнул ей.

Жанет, Жанет… И ты, братишка. Что же вы наделали? Мы могли быть так счастливы. У вас отличный парень, да и сестренка у тебя, Жанет, супер. Возможно, со временем мы все смогли бы наладить отношения…

А сейчас она хочет забрать у меня Джонни, но вы не волнуйтесь. Я не отдам его никогда и никому, даже если нам придется бежать отсюда.

Только если он сам не пожелает остаться…

При этой мысли Филипу вдруг нестерпимо захотелось выпить и выкурить сигарету.

Об этом он задумался впервые, только когда увидел комнату, приготовленную для Джонни.

Дело не в том, что одни эти игрушки стоят столько же, сколько Филип платит в месяц за квартиру. Дело не в личном шофере и не в роскошном ковре, не в богатстве… Дело в том, что в этой комнате – Любовь.

Этого не купишь, это разлито в воздухе. Здесь тепло – не от отопления. Маленькая Жанет росла здесь в любви и нежности, а в какой-то из соседних комнат росла старшая сестра, Шарлотта. И Шарлотта Артуа могла бы просто блистать. Выйти замуж за миллионера – наверняка они пачками валяются у ее ног, тратить мужнины деньги, отдыхать в Ницце и на Мальдивах, украшать собой светские хроники глянцевых журналов. Вместо Шарлотта любила свою младшую сестренку, очень любила, а то, что она сейчас такая замороженная… Иногда о любви не говорят, молчат – но она от этого не становится слабее. И кто он такой, чтобы осуждать эту красавицу с мужским характеромэтого она приняла на себя нелегкие обязанности главы семьи – и, судя по всему, неплохо с этими обязанностями справляется.

Будем же снисходительны к бедной Снежной королеве, такой одинокой в своем ледяном замке, такой неумелой… и такой красивой.

Кстати, совместное распитие спиртных напитков на ночь сближает. А выпить ему сейчас необходимо.

Филип осторожно сполз с исполинской кровати и на цыпочках покинул спальню.

Для начала он заблудился, что было совершенно естественно. Дом был огромен, тих и безмолвен. Филип решил рассуждать логически – стал искать гостиную или столовую.

В конце концов, совершенно случайно, он набрел на источник света – и тут же выяснил, что интуиция не подвела.

Гостиная была на месте, камин в ней присутствовал, собственно, он-то и давал свет, тихий и ласковый, а возле камина стояло несколько кресел и стеклянный столик с приличным набором разнообразных графинов и бутылок. В одном из кресел обнаружилась и Шарлотта Артуа, одетая совсем уж демократично, в голубые джинсы и просторную полотняную рубаху, под которой – к гадалке не ходи! – никакого белья наверняка не было. Черная грива волос кольцами разметалась по плечам, но на этом вся красота заканчивалась. Глаза у Шарлотты Артуа превратились в щелочки, нос распух, губы дрожали, а на щеках цвели алые пятна. Словом, даже очень тупой человек догадался бы, что последние минут двадцать Шарлотта Артуа прорыдала, и, если бы не появление Филипа Марча, самозабвенно отдавалась бы этому занятию и дальше. На столике возле нее стоял бокал с виски, в котором медленно угасали почти растаявшие кубики льда.

Филип плюхнулся в соседнее кресло и тактично уставился на огонь. Через секунду из кресла королевы виноделия донесся несколько гнусавый полушепот:

– Ваша комната следующая по коридору, но если вы считаете, что эту ночь лучше провести с мальчиком…

– Если вы таким образом хотите прогнать меня, то у вас ничего не выйдет. Во-первых, коты независимы и сами выбирают, где разлечься… во-вторых, я понятия не имею, где теперь находится комната Джонни, равно как и следующая за ней по коридору. Этот дом слишком велик. Выпить дают?

– Вы пьющий?

– Я малопьющий. Считайте, что у меня акклиматизация. Кстати, а вы сами-то не зашибаете? Я думал, вы ограничиваетесь красным полусухим.

Тихий смешок, больше похожий на стон.

– Во-первых, я предпочитаю сухое. Во-вторых… мне требовались срочные меры. Наливайте сами. Лед внизу.

Налив себе на три пальца отличного виски, Филип впервые посмотрел на несчастную и зареванную хозяйку дома.

– Знаете, хоть вы сейчас истинное чудовище…

– Ну знаете…

– Но это же правда? Глаз нет, зато нос в два раза больше, чем требуется, насморк, лицо в пятнах… Так вот, несмотря на все вышеперечисленное, вы мне такой нравитесь гораздо больше.

– Почему?

– До этого передо мной маячила античная богиня со склочным характером, а сейчас я вижу несчастную и замученную девчонку, у которой нет сил на шпильки и язвительные замечания по поводу моей социальной неустроенности и неухоженного внешнего вида.

– Мне тридцать лет…

– Бывает. Потом будет еще и тридцать пять, а уж в сорок вообще поголовно у всех начинается кризис среднего возраста.

– Я к тому, что девчонка – это уже не про меня.

– Девчонка – это состояние духа, а не показатель метрики. Вот мы с Джонни, например, считаем себя взрослыми, суровыми мужчинами, хотя нам вместе всего на год больше, чем вам.

– Значит, девчонка?

– Точно. Почему вы рыдали, девчонка?

– Очень много эмоций. Раньше мне всегда удавалось избегать подобных потрясений. Он так разговаривал с куклой… Он похож на Жанет до такой степени, что у меня сердце прихватило.

– Джонни – дитя большой любви. Он очень сильно похож на обоих родителей. Говорит, ходит, голову поворачивает – и передо мной мой старший брат. Потом наклонит головенку, улыбнется – чистая Жанет.

– Вы дружили с братом?

– Дружили – неправильное слово. Вот вы дружите со своей правой рукой? Уважаете свои… гм… ноги? Я и Тревор были – одно. Я потерял не его – часть себя. Джонни – то же самое. Я не могу отдать его, как не могу отдать свою руку или ногу. Придется либо резать по живому, либо ждать, пока само отвалится.

– Знаете, мистер Марч… я вам завидую.

– Знаете, графиня, это очень глупо – сидеть – и звать друг друга по фамилии. Давайте выпьем… ну хоть «на вы»?

– А почему не «на ты»?

– Честно? Вы не располагаете к фамильярности.

– Я и Жанно не нравлюсь.

– Я не сказал – не нравитесь. Я сказал – не располагаете к тому, чтоб общаться с вами по-свойски.

– А Жанет?

– Жанет была совсем другой. Хохотушкой и болтушкой. Выдумщицей, хулиганкой, маленькой хозяйкой, девочкой-подростком. Когда кормила Джонни – Мадонной. Другом была хорошим.

– Ладно, давайте «на вы».

Звякнули бокалы. Снова наступила тишина. Потом Шарлотта вновь заговорила.

– Вы никогда не жалели о том, что пришлось отказаться… из-за Жанно…

– Знаете, как ни странно, мне многие задавали этот вопрос.

– Чего же здесь странного? Вы были преуспевающим топ-менеджером, ваша карьера только началась…

– И посмотрите, как быстро она закончилась. Разве может НАСТОЯЩЕЕ вот так рассыпаться в мгновение ока? И разве карьера – любая карьера – стоит жизни?

– Многие думают, что да.

– Просто им повезло и они вряд ли знают, что значит – потерять навсегда. Мы с Тревором стали круглыми сиротами, когда нам было три и шесть лет. В среднем – как Джонни. А еще через пять лет оказались в детском доме. Нет ничего страшнее, когда приходят взрослые дядьки и тетьки и решают: мы дадим тебе три рубашки и двое брюк в год, ты будешь получать завтрак, обед и ужин, жить вместе с целой толпой таких же одиноких малолеток и испытывать горячую благодарность за то, что у тебя есть крыша над головой. И никому, в сущности, нет до тебя дела. Нам с Тревором повезло, нас не разлучили. Мы выжили, выстояли, смогли не озлобиться. Но мы всегда помнили свой настоящий дом, маму и папу, бабушку Мэри… и поклялись, что у нас будет настоящий дом и настоящая семья. И наши дети никогда не останутся в одиночестве.

– Как вы думаете, Жанно сможет привыкнуть ко мне?

– Не знаю. Правда не знаю. Это зависит только от вас. Если сможете привыкнуть и полюбить его вы – тогда рано или поздно привыкнет и он.

– Рано или поздно…

– Бизнес-план тут не прокатит. Это может занять и годы…

– Вы мягко намекаете, что я зря все это затеяла?

– Как вам сказать… Честно говоря, меня бы больше устроило, если бы вы никогда не появлялись в нашей жизни, но что толку об этом думать, если вы уже здесь. Вернее, это мы у вас здесь.

– Ха! Понимаю. Остается дождаться, когда я совершу ошибку…

– Бедная девочка Шарлотта!

– Что?

– Вы всю жизнь держите круговую оборону? Почему вы так уверены, что я злорадно сторожу момент, когда вы промахнетесь?

– Я вам не нравлюсь. Вы считаете меня бездушным чудовищем, выгнавшим свою младшую сестру из дома и собирающимся отобрать у вас племянника.

– Стоп. Давайте по мере поступления. О ваших отношениях с Жанет я знал исключительно со слов самой Жанет. Кстати, она вас никогда ни в чем таком не обвиняла. Просто… как и все французы, она была несколько импульсивна. Семья не приняла ее избранника – она просто прекратила общение с семьей.

– Я искала ее…

– Позвольте мне быть жестким в этом пункте. Хотели бы – нашли.

– Я боялась…

– Чего?!

– Что она и в самом деле больше не хочет считать меня сестрой. Это трудно пережить.

– Ну… ладно, идем дальше. Насчет бездушных чудовищ – это перебор. Просто у вас выработалась весьма энергичная и агрессивная манера общения. Согласен, в бизнесе это срабатывает, но вы-то явились с этим к двум своим, как ни крути, родственникам. Свалились с неба, брезгливо покрутили носом и заявили: так, здесь все ясно, дядя у тебя, малыш, неудачник, ничего хорошего у него не выйдет, так что сейчас я тебя заберу и дам тебе все самое лучшее, а ты по этому поводу немедленно станешь самым счастливым на свете.

– Я так не думала…

– Думали, думали. Беда ваша в том, что вы слишком давно сами принимаете решения. Все. Всегда. А женщина – не конь, она должна время от времени проявлять слабость.

– Если я проявлю слабость, меня сожрут.

– Не-е-тушки! Это если я проявлю слабость – меня сожрут. А вас пожалеют. Вам захотят помочь. Снисходительно переглянутся и шепнут на ухо друг другу: она так очаровательна, давайте сделаем скидку и поможем ей.

– Я не хочу ничьей жалости!

– Напрасно. Вы думаете, мир кишит слабенькими дурочками? Отнюдь нет, среди мужчин дураков и слабаков куда больше. А слабенькие дурочки гнут свою линию и всегда приземляются на четыре лапки. Проявляя слабость, вы предоставляете тратить силы другим – но добиваетесь при этом своего.

– Да вы иезуит!

– Умнейшие были люди, кстати.

– По вашей логике, если бы я заявилась к вам в Штаты, всплакнула бы, поиграла с Жанно в кубики, рассказала бы вам, как я люблю этого малыша…

– Вы вторгаетесь на запретную территорию. Мы говорим о бизнесе и только о бизнесе. Хитрость и ложь в отношениях между близкими людьми недопустимы. И потом, их же сразу видно. Особенно детям. Они знать не знают, а чувствуют. Джонни Мымру терпеть не мог – и не зря.

– Мымра – это кто?

– Это нянька, которая его бросила в тот самый вечер, когда Тревор и Жанет… Такая… зануда старая. Договорились с ней до девяти вернуться – она в девять и ушла. Ничего личного.

– Какой ужас! Он же испугался, наверное?

– Не то слово. Его разбудили полицейске. Представляете – вам четыре года, вы спите в своей комнате, и вдруг лучи фонарей, дядьки чужие в форме…

– Бедный малыш…

– Он потом месяц не разговаривал, мычал и плакал. И никуда меня от себя не отпускал. У меня все руки в синяках были – так он вцеплялся. Собственно, поэтому так у меня и с работой получилось. Ни с какой няней он бы не остался.

– Да. Понимаю.

– Понимаете? Тогда и дальше должны сообразить. Только он успокоился, только мы чуть-чуть выкарабкались из этого кошмара – появляется такая вся из себя красавица-графиня в соболях и жемчугах и говорит, что заберет у меня Джонни. Кого из нас двоих это могло обрадовать? И откуда тут взяться теплым чувствам?

Шарлотта подозрительно задышала носом, чтобы не сказать – засопела. Филип неожиданно понял, что очень устал.

– Знаете что? Давайте еще по одной – и пошли спать. У меня глаза слипаются, а вам еще и вставать рано.

– Да, через три часа…

– А вы плюньте, не ходите никуда.

Шарлотта неожиданно хихикнула.

– Хороший совет, но, боюсь, совет директоров будет несколько… удивлен.

– Эх, не слушаете вы умных советов. Да они будут у вас как шелковые. Ничего, вот передохнем – я вами займусь. Мы кардинально поменяем ваш имидж.

– Филип?

– А? Что?

– А у вас кто-нибудь… остался в Штатах?

– Это вы насчет девушек? Скорее нет, чем да. Думаю, одна барышня будет с ума сходить от беспокойства, но назвать ее «моей девушкой» не позволяет врожденная честность.

– Коллега?

– Бывшая. Собственно, единственный человек, который до сих пор помнит о моем существовании и даже пытается помочь.

– Влюблена в вас?

– Естественно! Мое всесокрушающее обаяние…

– И скромность.

– И скромность, конечно, тоже, но обаяние – в большей степени. Так вот, женщины от меня без ума.

– Все?

– Поголовно.

– Тогда я буду исключением.

– Зря. Да у вас и не выйдет. Вот увидите, скоро вас начнет охватывать приятное томление при одном моем появлении…

Она все-таки засмеялась, но с кресла поднялась.

– В самом деле пора спать. Пойдемте, провожу вас.

Они шли бок о бок по темному дому, и Филипа вдруг охватило странное ощущение покоя. Дом больше не казался чужим и роскошным. И черноволосая красавица с удивительными глазами больше не вызывала опасений и неприязни. Рядом с ним шла Шарлотта, сестра Жанет…

Приятные мысли были прерваны пронзительным звуком, от которого у Филипа скрутило в тугой комок внутренности. Он ненавидел этот звук.

В темноте и тишине горько и отчаянно плакал Джонни.