Текст книги "Рассказы"

Автор книги: Самсон Гелхвидзе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Завидев постороннего человека, поинтересовались им, опережая встречными вопросами.

Арчил предпочел говорить с главарем “красной” бригады, определив его с виду сразу же, прежде, нежели он представился и сообщил, что начальника и его зама на месте нет.

– Они по утрам чуток задерживаются,– пояснил он собеседнику.

– Шалва, выручай, брат! Есть одно дело,– пояснил в свою очередь собеседник.

Шалва внимательно выслушал Арчила и, поразмыслив, пресек всякую надежду на выполнение просьбы.

– Арчил, пойми, после того, как объединили несколько районов, наш остался с одной машиной. Лестница у нее достает лишь до пятого этажа, а вода тебе не нужна! Нужны штурмовики со спецпоясом и хорошая, длинная, прочная веревка. Штурмовиков мы, пожалуй, найдем у себя, а вот веревки нет.

– Веревку я вам, во-первых, куплю,-пообещал Арчил,– а во-вторых, вон откуда ее временно можно снять. Со шлагбаума, у входа.

– Да ты что, сдурел? Такая тонкая! Там нужна специальная, прочная и толстенная.

– Может, подождать и переговорить с начальством?

– Какой смысл? Скажут тебе то же самое,– усомнился пожарный.

Арчил огорчился.

– Ну, вот что, дружище, не вешай носа, а поезжай в центральную объединенную пожарную станцию, попытай счастья там. Думаю, у них точно веревка найдется.

По дороге Арчил встретил знакомого, после приветствия и обычных вопросов тот полюбопытствовал:

– Куда ты собрался?

– Веревку ищу! За веревкой,– проинформировал его Арчил.

– Хм,– усмехнулся знакомый,– но зачем она тебе? Не скажи, что собрался вешаться.

– Да не для себя хочу, для других!

– Видать, попросили?

– Да. Для дела нужна.

– Ну, тогда понятно, давай, будь здоров.

В центральной объединенной районной подстанции разговор с диспетчером тоже получился нелегкий.

– Веревка в принципе есть, и ребят можно подыскать, но ты что, гражданин? Какое время возиться с ласточками? Вообрази, снял я бригаду на это дело, а тут вызов. Что тогда?

– Батоно Гурам, придумайте что-нибудь, иначе я не уйду отсюда,– уселся на подвернувшийся стул Арчил.

– Ну и сидите, сколько влезет.

Довольно скоро, убедившись в решительности и настойчивости посетителя, диспетчер внутренне отозвался-таки на его душевный порыв.

– Позовите ко мне Левана!– отдал он распоряжение. – Леван, такое, стало быть дело. Стрижа спасать надо. Поедешь?

– Поеду, Гурам Владимирович,– несколько нерешительно согласился пожарник.

– Да, а кстати, сколько ты за это дело заплатишь?– как бы походя бросил главный диспетчер.

Арчил выгреб из кармана все оставшиеся карманные деньги…

– Ты что, издеваешься или шутишь? За такие шиши лезть на последний этаж?

– Все, что есть,– уныло и чистосердечно признался Арчил.

Торги затянулись.

– А ты знаешь, что если ребята слетят с верхотуры, то мне грозит тюрьма.

– Гурам Владимирович, поедем пока с Леваном, посмотрим, там, на месте будет видно. Дело рискованное, но возможное и выполнимое.

Главный понял, что спорить с Арчилом нет никакого смысла. Он еще раз переглянулся с Леваном. Тот, помешкав, слабенько кивнул головой.

– Ну, ладно, езжайте пока, разберетесь на месте. И еще, Леван, смотри там! Если дело сверхсерьезное, из-за птички себя не губите. Прихватите еще кого-нибудь и легковую машину по-быстрому у ребят! Дорогу Арчил оплачивает. Ну, давайте.

– Вот пройдоха, а,– удивился Арчил,– добился-таки своего..

– Анзор, поди-ка сюда, дело есть,– подозвал Леван низкорослого парня,– стрижа спасать надо, за ногу несчастный висит на карнизе.

– Нет, я их никогда не буду спасать принципиально!-решительно отказался тот.– Они хищники, вон в прошлом году они у воробышков яйца в гнездах поели.

– Заза, выручай,– обратился Леван к другому, легкому стройному скороходу,– бензин за ними!

Заза, не долго думая, согласился, и вскоре трое пожврных неслись в легковой машине.

Несчастная жертва все барахталась, выбиваясь из последних убывающих сил.

Леван подстраховывал молодого легкотелого Зазу, обвязанного по спецпоясу толстой веревкой. Леван понемногу отпускал ее конец, а Заза медленно и осторожно подбирался к пленнице с крыши технического этажа. Уже было добрался, птица в испуге затрепыхалась с новою силой. Заза выпростал из кармана плоскогубцы-кусачки, подтянулся, подрезал торчащие концы проволоки.

Птица начала было падать вниз, но тотчас с завидной легкостью, выйдя из штопора, пулей взметнулась в небесный простор, издав радостный торжествующий клич, словно и веря, и не веря освобождению.

Спасатели уже собрались внизу, возле машины. Заза с заразительной радостью рассказывал подробности операции.

– Уж больно здоровеньким и везучим он оказался,– весело пояснял он,– только на левой ноге осталась-таки глубокая вмятина от проволоки и тщетных попыток высвобождения, ну, да ничего, теперь будет долго жить.

Леван радостно улыбался.

– Ну, что,– обращался к нему Арчил,– сколько мялся твой мини-шеф по поводу этой операции? А теперь что скажешь, положа руку на сердце? Надо было это делать или не надо?

– Конечно, Арчил, несомненно,– отвечал Леван с убежденностью.

– Вот, Леван, все что у меня есть, и спасибо вам, ребята, огромное. Заза, тебе, получай,– благодарил Арчил, раздавая последние деньги.

– Арчил, извини, что берем,– оправдывался Леван.– Сам знаешь, какое у нас нынче тяжелое положение. Зарплату скостили до минимума да и ту вовремя не выдают, месяцами задерживают и тянут. А вообще, если хочешь знать, летом почти совсем нет работы, на таких только вызовах и держимся. Вот недавно голубя с высокого дерева снимали.

Еще немного поговорили и наконец разошлись.

– Ну, вот, можно и успокоиться,– вздохнул Арчил и с надеждой глянул на небо.

Покосился на часы, – пожалуй, в поликлинику идти уже поздно, никого там уже не будет. А завтра… завтра будем посмотреть.

К следующему утру произошло почти чудо. Палец перестал нарывать. Нога пошла на поправку, и поход в поликлинику был отменен.

– Получился и впрямь обмен, нога на ногу,– усмехнулся Арчил.

Через пару дней, ночью, то ли во сне, то ли в промежутках между пробуждениями и засыпаниями Арчилу предстало видение, расплывчатый лик с ярко блестящими зенками, без устали смотрящими на него.

– Не бойся,– успокоил Арчила внутренний голос.

– Стриж?– удивился Арчил.

Глаза в знак согласия закрылись и вновь приоткрылись. Стриж благодарил Арчила за спасение.

– Это ерунда, не стоит благодарности, я обязан был так поступить,– смущался Арчил,– гораздо страшнее то, что я совершал в своем прошлом. Я охотился на птиц и во множестве убивал их, когда совсем не был голоден.

– Но ты в этом уже раскаивался и исповедовался священнику,– возражал стриж,– и эти грехи тебе уже отпущены.

– А теперь слушай меня, Арчил, у меня мало времени. Я новая твоя надежда, несбывшаяся мечта, свобода мысли, выход и разрешение. Я это знаю. И ты спасал не столько меня, сколько себя. Мне все лето быть здесь, и до того, как я со своими сородичами улечу в теплые страны, ты должен поверить мне свою сокровенную мечту, которую я унесу на своих крыльях с собой туда, где ей суждено осуществиться и сбыться. Обдумай все и откройся мне. Без этого я не улечу. Понятно?

– Понятно,– то ли во сне, то ли спросонья согласился Арчил.

– Скажу тебе еще и то, о чем мне не велено говорить и что может стоить мне жизни. Недалеко время, когда у вас в стране начнутся смутные времена. И все, о чем ты мечтал в этой жизни, желательно успеть до этих времен.

Арчил уже спал и не дослышал конца беседы с загадочным голосом.

Прошло больше месяца. Новый шеф сразу по возвращении из командировки взял отпуск и исчез, посчитавши, должно быть, что вопрос Арчила уже давно решен.

Арчил, во избежание разных подкусываний, взял на старой работе оставшиеся отпускные денечки и деньги и с небольшой дружной группой товарищей отправился в горы.

Вернувшись, заметил, что город нервничает и волнуется. Борьба за независимость, разные новые партии, набирающее силу национально-освободительное движение в его и соседних странах.

К началу сентября новый шеф с удивлением обнаружил, что задействованный перевод во Всемирный научно-исследовательский центр нужного ему сотрудника был приостановлен. Чтобы подтолкнуть и ускорить его, понадобилось не столь уж много усилий.

В один из ясных солнечных осенних деньков Арчил спозаранку отправился на новую работу. Он спешил на совещание.

Меж корпусами восьмиэтажек он заметил что-то смутное и черное, валявшееся на дороге. Подойдя, вгляделся и вскрикнул от ужаса. Острая жгучая боль кольнула его сердце.

– Боже мой, стриж!– ахнул он, наклонился, поднял на руки бездыханное тело птицы. Боль пробегала по сердцу и не оставляла его. Он горько заплакал – на левой ножке птицы ощущалась глубокая вмятина.

– Почему? Почему ты это сделал?– сквозь слезы шептал Арчил.– Ведь это был сон, всего навсего какой-то нелепый сон…

– Что же получается? Какой смысл был тебя спасать? Прости, прости, что я запоздал с ответом, да и, признаться, давно обо всем позабыл, не придавал сну никакого значения.

К гибели многих птиц на охоте добавилась смерть и этой.

– В жизни все и вся от меня убегало. Меня на каждом шагу предавали. Ну почему, почему и ты поступил, как они?

Он предал стрижа земле в укромном, легко запоминающемся месте.

На утреннее совещание Арчил опоздал. Более того, в этот день он вообще не пошел на работу, за что ему пришлось писать объяснение и уверения в том, что подобное более не повторится.

Через пару лет в стране заполыхали непрекращающиеся междоусобные войны: гражданская, межнациональные, голод, холод, многие другие невзгоды. Они продолжались долго, погубили многие жизни, искалечили многие судьбы, толкнули многих за пределы страны. Страна постепенно опустошалась, люди бежали, как крысы с тонущего корабля. Наиболее смелым, подобно музыкантам с могучего “Титаника”, удавалось бесстрашно смотреть смерти в глаза и, заведомо зная о своей обреченности, виртуозно играть на своем инструменте.

История напоминает, что с великого “Титаника” удалось спастись лишь тем, кто с него сошел, подобно тому, как во время потопа выжили только те, кто на Ноев ковчег взошел.

Яркие, но теряющие силу лучи раннего осеннего солнца ласкали спящую красавицу, побуждая время от времени к вынужденным мимическим движениям. Похоже, она упрашивала светило оставить ее в покое. Но лучи солнца этим утром отличались особой назойливостью и постепенно спящую красавицу превращали в пробуждающуюся.

Наконец, окончательно пробудившись, она приподнялась со своего ложа и принялась за утренние потягивания. Затем направилась в ванную комнату своей нежной и мягкой походкой. Проходя мимо большого трельяжного зеркала она вдруг приостановилась и посмотрела на себя со стороны. Она стояла перед зеркалом абсолютно нагая, в чем мать родила, и любовалась красотой своего тела. Долго вглядывалась в себя с разных ракурсов и соглашалась с собою в том, что действительно неотразима.

– Теперь я начинаю понимать мужиков,– думала она не без самоудовлетворения,– но они не знают одного – того, что я и убегаю от тех, кто тянется ко мне и собирается овладеть. Я задерживаюсь лишь перед тем, кто этого заслуживает своим терпением и трудом и долго меня добивается. И остаюсь с ним надолго, если не навсегда.

– И вправду отменная фигура, красивая грудь и хорошенькие ножки,– продолжала наслаждаться своей внешностью красавица.– Ну, ладно, с мужиками все ясно, но что же во мне находят женщины? Многие от меня без ума, хоть и не знают меня хорошо и полностью. Впрчем, если честно, я и сама себя толком не знаю. Порой мне даже кажется, что я это вовсе не я. Или не только я, но и некто еще другой. Одно знаю точно: не люблю любящих и жаждущих меня. И прихожу нежданно-негаданно к тем, кто вовсе не ждет и не желает меня.

Рабочий день мебельного магазина начинался спозаранку с бойких договоров о распродаже. Здесь шла торговля импортной мебелью, рекламировавшейся разными теле– и радиопрограммами, и, кроме неизменных посетителей, толкались и водители транспортных средств, желающие получить хоть какой-то заказ на перевозку купленной мебели.

– Вано, ну что ты там возишься! Освободи трельяж с зеркалом и выносите его на погрузку вон на тот светло-зеленый грузовичок,– послышался сухой голос одного из облаченных в спецодежду продавцов магазина.

– Михайлович, ты посмотри, какая тут красавица уставилась в зеркало! Я впервые в жизни вижу такую.

– Да отшвырни ты ее ногой в сторону, и выносите трельяж,– сердито отозвался Михайлович.

– Ничего себе отшвырни. А что, если это удача или исполненье желания?– запротестовал Вано.

– Кретин,– буркнул Михайлович и, подлетев, резким движеньем ноги отшвырнул красавицу в сторону. Та жалобно и протяжно простонала: “Мяу…”.

– Ну-ка берись и давай выноси его. Видишь, люди ждут!– негодовал Михайлович.

Ушибленная красавица оправлялась от причиненной ей человеком боли. Сейчас ее волновала, однако, не все еще ощущаемая физическая боль, но брошенное человеком новое слово.

– Удача,– повторила она,– удача! Интересно, какая она и что из себя представляет?– поспешила выбежать из магазина и, постанывая, направилась к обрыву, откуда открывалась панорама набережной городской реки. она любила эти места и отводила здесь душу, когда ее обижали люди.

– Удача,– продолжала она повторять.– Значит, меня так зовут… значит, это мое имя? Но что оно означает?

И в ответ послышалось звонкое щебетанье и она подняла голову. Высоко в небе увидела стаю перелетных птиц, нестрогим клином летевших вверх по теченью реки. Летели, как ей казалось, из ниоткуда в никуда.

– Не знаю, как насчет удачи,– посматривая на перелетных птиц,– но счастье это то, что пролетает мимо тебя, над головою.

10.1989

ВЕРОНИКА

Карло выходил из парадной подъезда Брюсовых. Он приподнял воротник своей легкой куртки и взглянул на небо.

Ветерок тихонько гнал к северу островки белых туч.

– Теперь уже скоро,– проговорил Карло про себя, оценивающе поглядывая на высящийся впереди небольшой подъем.

– И с этим порядок,-продолжил он с внутренним удовлетворением, доставая из кармана обрывки газеты и опуская их в урну на краю тротуара,– еще одно доброе дело сделано, и на душе как-то приятнее, хоть чем, да поддержали людей в трудную минуту. Жаль только, им самим невдомек, что этой тяжелой, длиннющей минуты в несколько месяцев можно было в принципе и избежать. Черт подери, неужели и вправду действительное разумно?

– Да нет же, вовсе нет,– тут же протестующе отозвалось сознание.

До автобусной остановки наверху было метров двести, внизу – много больше.

Карло избрал последний маршрут.

– Все! На сегодня все планы полностью выполнены, можно со спокойной душой отправляться домой читать – ну, и накопилось же за последнее время! – писать – не меньше. Целые колоннады бумаги громоздятся над полками, над столом, над тумбочкой, над спаренною кроватью.

– Теперь только домой, домой!– отдавал он команды себе, хоть шагу прибавлять и не спешил.

Дорога в эту минуту вела мимо парка, где куда больше, чем на улицах города, чувствовалось пробужденье природы, дыханье весны, звонко перекликались суетливые воробьи и их щебет то и дело перебивали задушевные напевы черных желтоклювых дроздов.

В глубине парка с большой высоты по естественным ступеням склона горы, звеня загадочными мотивами, сбегал огромный каскад воды. Две маленькие девочки наслаждались попытками белой болонки перехватить у них резиновый мячик, летающий над ее головой.

В парке гуляли несколько человек. Подолгу рассиживаться на скамьях за чтеньем газет или за разговорами, как это случается поздней весной, летом и особенно осенью, сейчас не приходилось.

– Боже мой! Какое совершество, какая гармония!-восторгался Карло.– И куда больше, чем в людях! Односторонние, неполные правды всякого из них сталкиваются и нарушают это блаженство бурей своего гнева и молнией негодования, а потом, словно пытаясь уняться и успокоиться, обрушиваются на всех проливным дождем.

– Как там писал мой тезка?– пытался он вспомнить.– Вроде так: “Нельзя сознанием объяснять жизнь, нужно постараться понять, что определенные жизненные условия формируют определенное человеческое сознание”… И еще, бытие, мол, определяет сознание человека. Да, вроде бы так. Может быть, это и есть ключ к частичной разгадке причины разгоревшейся с новой силой вражды между группами сотрудников института?…

– Может быть.

– А как хорошо, тихо-мирно все начиналось. Какой энтузиазм вдруг погас. Должно быть, и впрямь этот злополучный “вдруг” Достоевского.

– Постой, Карло, постой,– отрезвлял внутренний голос,– чего-то здесь вроде не хватает. Что же еще было у твоего тезки Карла Маркса? Ах, да! “Все подвергай сомнению”. Или вот: “Я знаю лишь одно, что я не марксист”. Выходит он чувствовал, что отчасти противоречит и отрицает себя. В чем же это выражалось, хотя бы в тех словах, что наспех приходят сейчас мне в башку? Не в том ли, что он их изрекал как по Тютчеву: “Мысль изреченная-есть ложь”. Уж во всяком случае не в том, что человеческая деятельность и жизнь определяется его целенаправленным действием, лишь по приказу и зову разумного. Значит, разумное – разумно.

– Ай да молодец, Карло,– не без иронии похвалил он собственный внутренний голос и, уловив неприятное чувство осознания тупости методов своих умозаключений, попытался уйти от себя, вновь погрузиться в наслаждение окружающим шумным, но блаженным спокойствием. Карло всегда чувствовал себя счастливее вне себя, и это угнетало его. Он решил пропустить эту остановку и двинулся к следующей.

Мысли о неурядицах на службе, однако, не оставляли и преследовали его.

– А ведь, помнится, еще в недалеком прошлом лидеры противоборствующих группировок были в хороших отношениях, ходили чуть ли не в друзьях, несмотря на разницу в возрасте. Меняются времена, меняются люди. Пропадает все пропадом, и дружба, и даже любовь.

При произнесении последнего слова в памяти всплыло имя-Вероника.

– Любимая Ника,– ехидно пробормотал Карло. – Кто бы мог подумать!– с грустью посетовал он.-Боже, как я ее любил. И любовь быстротечна. Чего только я не вытворял ради нее, и все зря, она все это выбросила в воду. А нескончаемые замечания и упреки! Циничный и ханжеский тон! Демонстрирование якобы превосходства, третирование по мелочам…

В памяти и сознании всплыло еще многое.

Чувство постоянной боли за то, что он часто бывал понятым не до конца, все больше и больше заполняло одну сторону сообщающегося сосуда – другая его сторона переполнялась гадливостью и отвращением.

– Эти постоянные разбирательства, ругань и передряги в присутствии посторонних. Боже, какая дрянь!

Он делался все мрачнее и мрачнее.

И вновь желание оказаться вне себя овладело им. Он оглянулся назад и увидел догоняющий его троллейбус. Он был почти полон, но не битком, так что ему с теми будущими пассажирами, что поджидали на остановке, надлежало заполнить некоторые пустоты и промежутки в электромобиле. Спереди подняться не удалось, и Карло оказался на задней площадке, где он легко и самозабвенно предался невольному подслушиванию разговоров пассажиров.

Через пару остановок стало чуть посвободней, что позволило Карло медленно продвинуться к средней площадке.

Слух его вдруг прорезали энергичные призывы одной дамы.

– Гена, ну живее! Чего ты там копошишься? Не знаешь что ли, сейчас остановка у рынка, водитель заднюю дверь не откроет, так что останемся, к черту, сойти не успеем.

– Ну, Леночка, видишь, сколько народу. Сразу и не пройдешь, да еще с этими ведрами! Молодой человек, или пройдите, или как-нибудь пропустите меня,– призвал в свою очередь Гена.

– Ишь ты, стоят эти молодые, такие равнодушные, хоть бы чем помогли пожилым,– возмутилась толстенькая старушка на скамье у окна. Подымаются спереди и стоят себе тут. Совсем потеряли совесть.

Карло двинулся дальше, к передней площадке, и пристроился неподалеку от дверей. Тем временем женщина в платке и халате, спутница Гены, опередив Карло, выбралась на тротуар и с двумя большими сумками принялась ждать.

– Гена, ну живее ты там!– скомандовала она.

– Да не могу,– с тоской отозвался Гена.

– Ой, какой неуклюжий! Боже мой! Два ведра с картошкой донести не в состоянии. Ну, подавай скорей сюда!

Послышались грубые выкрики, адресованные водителю: “Проезжай, чего стал, как осел! Не видишь, движение закрываешь”, перешедшие в затяжной вой сирен.

Троллейбус вдруг тронулся с места, так что водитель не успел выпустить всех пассажиров и закрыть двери. Он опешил и, едва опомнившись, резко затормозил.

– Если речь друга ранит твой слух, в нем нет уже ни малейшей надобности!– констатировал про себя Карло.

Тут Гена не смог удержать равновесия и с ведром картошки в приподнятой руке подался вперед.

Карло ощутил резкий удар по голове.

На миг он потерял сознание, отключился.

Очнулся под деревом, о которое его подпирал и поддерживал незнакомый парень, между тем как, тоже незнакомая женщина прикладывала к его голове мокрый платок.

– Сынок, может скорую тебе вызвать?– предлагала женщина, жалостливо взглядывая на него.

Карло заметил на платке следы крови. Он приложил руку к ране и, отдернув, посмотрел на нее. Крови было немного.

– Нет, не надо, спасибо,– сконфуженно произнес Карло и попытался сделать первые шаги.

Отойдя немного, он заметил колонку, добрался до нее, освежил компресс и опустился на валяющийся неподалеку без присмотра ящик. Посидел, понемногу пришел в себя. На противоположной стороне у самой территории рынка приметил рекламу кооператива “Вероника”.

– Что-то новое!– отметил про себя и решил полюбопытствовать.

Дверь ларька оказалась запертой. Сквозь витрину виднелась женская одежда на плечиках.

Протискиваясь между прилавками колхозного рынка, отчасти интересуясь ценами на продукты, Карло незаметно подошел к рядам, где торговали цветами:

– Как продаешь, отец, свои красные гвоздики?

– Как обычно в такой праздничный день,– назвал цену продавец и тут же добавил:– Тебе могу сделать скидку.

– Не надо мне твоей скидки, лучше заверни мне этот букет покрасивее.

– Как, весь?

– Да, весь! ` – Вот это понимаю, настоящий мужчина!– восхитился обрадованный продавец.

Карло шел по улице в обнимку с букетом алых гвоздик и недоумевал.

– Боже, какой я дурак! Нет, это невозможно. В конце концов это неразумно. А разумно ли неразумное?

Терзаясь сомнениями и внутренним противоборством, Карло подошел к широкой и высокой двери и под звонком отыскал фамилию.

– Да, так и есть, эта фамилия! Значит, не ошибся,-подумал он.

Он еще несколько времени постоял перед дверью в оцепенении. Потом решился и позвонил два раза в четыре такта: “Ве-ро-ни-ка”, “Ве-ро-ни-ка”. Так он звонил всегда, когда приходил к ней в этот дом.

Ответа не последовало.

Карло вновь, точно так же, как и в первый раз, приложился к звонку.

Ответа опять не последовало.

Он подождал несколько минут, вновь повторил свое действие и вдруг почувствовал, как сжалось в комок сердце, дрогнули колени и силы покинули тело.

– Вероника! Ну, где же ты?! Прошу тебя, приди и открой мне дверь. Я так соскучился и хочу видеть тебя,-провизжал он беззвучно в изнемозжении и, как подкошенный, с букетом красной радости и жизни, чуть-чуть склонился перед ее дверью в надежде уловить за нею хоть малейший шорох, но тщетно.

Все было так же, как в прошлом, давно, когда она не открывала ему дверей своего сердца. Он любил ее, и это ее забавляло. Прошло уже столько времени. Он уложил букет цветов возле ее двери и направился к выходу.

– Во всем виноват этот злополучный удар по голове,– понурившись, вышел он из подъезда.– Странно все-таки, у всех нормальных людей они отшибают память и желание, а у меня все наоборот.

На улице по обычаю стоял неприятный и назойливый шум, визг сирен хаотично мечущихся машин. Уличная жизнь била ключом.

Кто-то куда-то спешил, кто-то с кем-то переговаривался, кто-то что-то искал. Трезвый ум и сторонний взгляд не могли оценить и понять происходящего вокруг и сейчас.