Текст книги "Половинный код. Тот, кто убьет"
Автор книги: Салли Грин
Жанр:
Городское фэнтези
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
ТИШИНА
Я лежу на полу, у меня текут сопли, мои пальцы все еще в ушах. Около минуты я был без сознания. Передо мной на полу армейские ботинки той женщины: то ли охранницы, то ли танцовщицы.
– Вставай. – Голос у нее спокойный и тихий.
Тыльной стороной ладони я вытираю нос и, весь трясясь, поднимаюсь на ноги.
На женщине зеленые парусиновые брюки и камуфляжная армейская куртка. Лицо у нее до того некрасивое, что иначе как страшным его не назовешь. Кожа на нем изрыта оспинами и слегка загорела. У нее широкий рот и толстые губы. Глаза голубые, с крошечными серебристыми точками, но их совсем немного. Ресницы короткие, белые. Коротко стриженные светлые волосы торчат ежиком, сквозь него просвечивает череп. Лет ей, навскидку, около сорока.
– Я твоя новая учительница и наставница, – говорит она.
Я не успеваю отреагировать: она кивает, и меня, взяв под руки, выволакивают из комнаты. Я сопротивляюсь как могу, но мои ноги даже не касаются земли. Отбиваясь от охранника, я успеваю увидеть у него под мышкой бабушку. У нее на глазах слезы, кардиган съехал с одного плеча, как будто ее тянули за него, не пускали. Теперь она стоит одна, и вид у нее потерянный.
Меня несут по коридору и вытаскивают на мощеный двор, где стоит белый фургон с открытыми задними дверцами. Меня бросают внутрь. Я не успеваю подняться на ноги, как чье-то колено прижимает меня к полу и наручники смыкаются на запястьях. Затем меня тащат дальше в фургон, и толстые пальцы, ее пальцы, застегивают ошейник на моей шее. Я плююсь и матерюсь, и тут же получаю по затылку. Перед глазами все плывет. Ошейник пристегивается к кольцу в полу фургона, так что мне не поднять головы.
Но я продолжаю бороться, пинаться, визжать и ругаться.
И тут меня снова накрывает шум.
На этот раз я не могу заткнуть уши. Я в ужасе ору и в таком состоянии, пинаясь и брыкаясь, буквально проваливаюсь в мрак тишины.
Когда я прихожу в себя, фургон уже движется, и меня болтает по его ржавому металлическому полу. Мы едем долго, но мне виден только затылок большой женщины. Она ведет фургон, но никаких охранников или Охотников рядом с ней нет.
Я кричу, что мне надо в туалет. Надеюсь, что раз она одна, то, может, мне удастся удрать.
Она молчит.
Я снова ору:
– Мне писать надо. – Это правда.
Тогда она поворачивает голову и кричит:
– Ну так и лей. Все равно тебе завтра фургон чистить.
И продолжает крутить баранку. Темнеет, и у меня начинает сводить внутренности от тесноты и духоты фургона, от бесконечной тряски. Я стараюсь, чтобы меня не стошнило, но моих стараний хватает минуты на три, не больше.
Из-за ошейника и короткой цепи я не могу повернуть голову, приходится лежать лицом в своей же блевотине. А она все едет и едет, и когда много часов спустя мы прибываем на место, я уже лежу в коктейле из блевотины и мочи.
Часть третья
ВТОРОЕ ОРУДИЕ
ОШЕЙНИК
Надо отдать ей должное: страшна она как черт, но и работает как дьявол. Не спала всю ночь и почти весь день: отлаживала новую кислотную ленту.
Теперь она пристегивает ее ко мне. Очень крепко.
– Привыкнешь.
Между лентой и шеей с трудом можно протиснуть один палец.
– Дай-ка я слегка ослаблю. Если, конечно, не возражаешь.
Я равнодушно смотрю в ответ.
– Стоит только попросить.
На самом деле даже кадыком не пошевелить, так плотно сидит ошейник.
Ты снова на кухне, сидишь за столом. Никакой утренней зарядки, никакого завтрака, хотя с этой штукой на шее все равно не поешь. Неужели она и правда оставит его на мне? С ним не то что глотать, дышать почти невозможно.
Заживляющий зуд кончился, как будто весь вышел. Рука вздулась и зажила лишь отчасти. Больно. Ты чувствуешь, как кровь пульсирует в руке и в шее.
– У тебя усталый вид, Натан.
Ты и вправду устал.
– Сейчас я приведу в порядок твою руку.
Она окунает кусок материи в тазик с водой, отжимает. Ты тянешь руку к себе, но она берет ее и обматывает влажной материей твое запястье. Прохладно. Приятно. До чего же хорошо не чувствовать жжения хотя бы одну секунду. Она осторожно обтирает тряпкой тыльную сторону твоей руки, поворачивает ее ладонью кверху и обтирает ладонь. Грязь остается, но вода все рано освежает. Все ее движения очень нежны.
– Можешь пошевелить пальцами?
Четыре пальца шевелятся, но большой онемел и совсем не двигается из-за отека. Но раз она просит, ты и одним пальцем не пошевелишь.
Она споласкивает тряпку в тазике, отжимает и поднимает выше.
– Сейчас я помою тебе ухо. В нем много крови.
Она тянется к твоему уху и обтирает его: снова очень медленно и нежно. Твое левое ухо совсем не слышит, но, может быть, вся причина в запекшейся крови, которая забила слуховой проход. Левая ноздря тоже заполнена.
Она снова опускает тряпку в таз, к воде примешивается кровь. Она выжимает тряпку и тянется к твоему лицу. Ты отшатываешься.
– Я знаю, что ошейник давит. – Она разглаживает тряпку у тебя на лбу. – И еще я знаю, что ты это вытерпишь. – Она нежно проводит тряпкой по твоей щеке. – Ты крепкий, Натан.
Ты слегка отворачиваешься.
Она снова кладет тряпку в таз, теперь к воде примешивается не только кровь, но и грязь. Она выжимает тряпку и вешает ее на край таза.
– Я ослаблю, если ты попросишь. – Она протягивает руку и слегка касается твоей щеки тыльной стороной пальцев. – Я хочу помочь тебе. Но ты должен попросить, – говорит она ласково и тихо.
Ты снова подаешься назад, ошейник врезается в шею.
– Ты устал, не так ли, Натан?
Ты и в самом деле устал от всего этого. Так устал, что, кажется, вот-вот заплачешь. Но нет, ни за что.
Ни за что. Просто тебе хочется, чтобы все прекратилось.
– Ты только попроси меня, и я ослаблю ленту.
Ты не хочешь плакать и не хочешь ни о чем ее просить. Но ты хочешь, чтобы больше не было больно.
– Попроси меня, Натан.
Ошейник такой тугой. А ты так устал.
– Попроси.
Ты молчишь уже несколько месяцев. А если пытаешься что-либо произнести, то слышишь незнакомый каркающий голос. Кончиками пальцев она вытирает твои слезы.
НОВАЯ УЛОВКА
Режим дня остается прежним. Клетка тоже. И кандалы. Ошейник тоже на месте, сидит, правда, свободно, но он там, где ему и положено быть. И если я еще раз убегу, то умру, никаких сомнений. А именно сейчас мне этого совсем не хочется.
Утро проходит, как обычно. Только теперь я пробегаю внешний круг быстрее, чем за тридцать минут. Все благодаря диете и упражнениям, которые превратили меня в поджарую и злую машину для бега. Но главным образом благодаря новой уловке.
Которая столь же проста, как и прежняя.
Новая уловка состоит в том, чтобы всегда жить настоящим. Затеряться в деталях. Полюбить их.
Полюбить тончайшую настройку, баланс между моими пальцами и землей, в которую они упираются всякий раз, когда я делаю отжимания. Я нахожу баланс, выверяю положение пальцев относительно друг друга, когда они согнуты и когда выпрямлены, и ощущаю прикосновение земли к ним, когда я совершаю движения вверх и вниз. Я могу часами размышлять о своих пальцах и о том, что они чувствуют, когда я отжимаюсь.
В жизни много всего, что может доставить удовольствие, очень много. Например, когда я бегу по кругу, я могу сконцентрироваться на том, как глубоко и ровно я дышу; но я могу думать и о влажности атмосферы, и о направлении ветра, который то притормаживает меня над холмами, то подгоняет вновь, так что я влетаю в узкую горловину долины, как в аэродинамическую трубу. Ноги без усилий несут меня вниз с холма – это мое самое любимое время, когда все, что от меня требуется, – это выбирать место, куда поставить ногу: на маленькую травяную подушечку между двумя серыми камнями, на плоский обломок скаты или прямо в ложе мелкого ручейка. Я выбираю, поглядывая вперед, чтобы оценить, что там, и делаю шаг, а остальное выполняет за меня гравитация. Но суть не только во мне и в гравитации – суть в самом холме. Возникает ощущение, что земля заботится о том, чтобы я поставил ногу в нужное место. А потом начинается подъем, ноги горят немилосердно, и тут уж приходится находить места не только для ног, но и для рук, когда подъем становится особенно крут, и надо не только бежать, но и карабкаться. Я пашу как вол, а гравитация отдыхает и словно бы говорит: «За все приходится платить», а холм точно шепчет: «Не обращай внимания, просто беги, и все». Гравитация беспощадна. Зато холм – мой друг.
Сидя в клетке, я могу запоминать облака в небе, их контуры, скорость движения и то, как они меняются в полете, и тогда я словно бы лечу вместе с ними, наслаждаясь их формами и переменчивыми цветами. Я могу проникнуть даже в пятнистые прутья моей клетки, карабкаться по трещинам в краске. И бродить внутри решетки.
Мое тело изменилось. Я вырос. Помню свой первый день в клетке, когда я едва дотягивался до прутьев на потолке, а чтобы схватиться за них, надо было подпрыгнуть. Теперь, стоит мне потянуться, мои руки оказываются на свободе до самых запястий. Конечно, я еще не такой высокий, как Селия, но она-то великанша.
Селия. Надо признать, от нее трудно получать удовольствие, но иногда мне это удается. Мы разговариваем. Она не такая, как я думал. По-моему, я тоже оказался не таким, как она ожидала.
РУТИНА
Поймите меня правильно. Тут у нас не летний лагерь, как сказала бы Селия, и не ГУЛАГ. Вот мой режим дня:
Подъем на рассвете и мой выход «на арену» из клетки: как обычно, Селия кидает мне ключи. Ап!
Как-то я спросил у нее, что случится со мной, умри она ночью в своей постели. Она откровенно ответила: «Думаю, без воды ты протянул бы неделю. Будь погода дождливой, вода бы скопилась на брезенте. Учитывая, как часто здесь идут дожди, ты скорее умрешь от голода, чем от жажды. Так что, вполне вероятно, протянешь месяц-другой».
У меня есть гвоздь, припрятанный в земле. Я могу дотянуться до него прямо из клетки и открыть им замки кандалов. Висячий замок на двери, надо признать, мне пока открыть не удавалось, но у меня и не было достаточно времени. Самое же неприятное – я не представляю, как освободиться от ошейника. Если не снимать, думаю, что протяну с ним год.
Утренняя зарядка – бег по большому или малому кругу, гимнастика, упражнения. Иногда она устраивает мне две пробежки. Да, это лучшая часть дня, ведь обычно я бегаю босиком. Грязь давно уже стала частью моих подошв.
Утренние процедуры: мытье, стирка, уборка клетки – я выношу ведро, наполняю его водой из ручья, моюсь в ручье, стираю рубашку или даже джинсы, когда есть надежда, что они высохнут быстро (другой одежды у меня нет), подметаю клетку, мажу маслом и чищу прутья, замки, кандалы, хотя она не заставляет меня надевать их каждую ночь.
Завтрак – я его готовлю, и я же мою потом посуду. Зимой и летом овсянка. Иногда мне разрешается добавить в нее меда или сухофруктов.
Работа по дому – собрать яйца, вычистить курятник, дать курам еды и воды, покормить свиней, вычистить плиту в кухне, нарубить дров. (Когда в один из первых раз я собрался бежать, то пробовал перерубить колоду, к которой была прикована моя цепь.)
Обед – приготовить, убрать посуду. Раз в два дня я пеку хлеб.
Дневная тренировка – самооборона, бег, упражнения. Я учусь обороняться, но с Селией нелегко – она быстрая и сильная. Эта тренировка больше похожа на упражнение для нее – она практикуется вышибать из меня дух.
Дневные занятия – чтение. Селия читает мне сама: мило, но не слишком доходчиво. По прочитанному она задает вопросы. Если я отвечаю плохо, она больно бьет меня по щекам. И все равно, хорошо, что мне не приходится читать самому. Селия пробовала меня учить, но в конце концов мы пришли к решению прекратить это обоюдомучительное занятие. Она даже сказала: «Иногда приходится признавать поражение» – и закатила мне оплеуху, когда я фыркнул.
На той неделе я взял книжку и стал по буквам читать слова, но она выхватила ее у меня из рук, сказав, что, если я буду продолжать, ей придется меня убить. Книг у Селии немного. Три по ведовству: одна про снадобья, другая про Белых Ведьм прошлого, третья про Черных Ведьм. Похоже, что она читает их не только мне, но и себе. Фейнских книг больше: один словарь, одна энциклопедия, несколько книг по жизни в буше, по альпинизму, по выживанию, еще что-то в таком духе и несколько романов, в основном русских. Мне больше нравятся ведовские книги, но Селия заявляет, что заботится о моем «всестороннем образовании»: наглая ложь, по-моему. Иногда, читая те, другие книги, она становится совсем не похожа на Белую Ведьму и выглядит почти… почти как человек. Вот сейчас она как раз читает нам книгу, которая называется «Один день Ивана Денисовича». Любит она эти книжки про ГУЛАГ. Говорит, из них видно, что даже фейны могут выжить в условиях куда худших, чем те, которые приходится выносить мне. Причем говорит так, что поневоле подумаешь: уж не хочет ли она устроить мне что-нибудь похуже?
Чай – приготовить, выпить, убрать.
Вечерняя работа по дому – хорошо хоть зимой ее немного: темнеет рано, и мне не надо быть на улице. Но до выхода мы обсуждаем прошедший день, говорим о том, чему я научился, что узнал – в таком духе. Селия говорит, что она не читает лекций, а обучает. То есть, беседуя, я должен слушать и отвечать, «пользуясь своим интеллектом». После этого, если еще светло, мне разрешают порисовать.
Вечерняя зарядка – зимой, когда ночь наступает рано, на нее отводится не только вечер, но и вся вторая половина дня. Я и в темноте хорошо бегаю. Видеть не вижу, но что-то ведет меня изнутри: я расслабляюсь, слушаюсь какой-то голос и просто бегу. Это мне и правда нравится, без уловок.
Кроме бега, мы еще боремся в темноте. Я сильнее и быстрее в полную луну. В полнолуние даже Селия не может меня побить, надо только держаться от нее подальше. Она уже не раз говорила мне: «Молодец. На сегодня хватит». И, по-моему, говорила, изрядно запыхавшись.
Отбой – время возвращения назад, в клетку. Если Селия не в духе, то в кандалах.
Сон – почти каждую ночь, в основном кошмары. Хорошо, когда можно просто лежать и глядеть на звезды, но небо часто облачное, да и я сильно выматываюсь.
СВЕДЕНИЯ О МОЕМ ОТЦЕ
Селия – бывшая Охотница. Она не говорила мне, когда она уволилась и почему. Сказала только, что Совет нанял ее быть моей опекуншей и учительницей.
Она следит за тем, чтобы я не сбежал, и учит рукопашному бою и выживанию. Кстати, от невооруженного боя мы уже перешли к вооруженному, правда, ножи у нас пока деревянные. Я спросил, будем ли мы тренироваться с пистолетами, а она ответила: «Посмотрим сначала, как ты с ножом справишься» – так, как будто сама ниндзя, кем она потом, естественно, и оказалась. Ножи хотя и фальшивые, но очень длинные и тонкие. Наверное, и Фэйрборн такой же.
А еще Селия рассказывает мне о Маркусе.
Так что все, похоже, идет к одному. Поначалу я ничего не говорю, притворяюсь простофилей, но нельзя же притворяться все время. Надо когда-нибудь найти в себе силы и для ответного удара, и вот вчера я очертя голову кинулся вперед.
– Я не стану убивать своего отца. Вы же это знаете или нет?
Она сделала вид, будто не услышала.
Но я и сам мастер делать вид, поэтому повторил еще раз.
– Я не убью его.
Она отвечает:
– Я получила инструкции рассказать тебе это. Я и рассказываю. Зачем, не мое дело.
– А сами говорите мне, что надо всегда задавать вопросы.
– Да, но на некоторые из них никогда не будет ответов.
– Я его не убью.
– Предположим, Маркус будет угрожать убить кого-то из членов твоей семьи: Аррана, к примеру. Тогда единственным способом спасти Аррана будет убить Маркуса.
– Давайте предположим что-нибудь более правдоподобное. Совет угрожает кому-то из членов моей семьи: например, Аррану. У меня есть один способ спасти Аррана – убить Маркуса.
– И?
– Я не стану убивать своего отца.
– Вся твоя семья – бабушка, Дебора и Арран – все в тюрьме, их пытают.
– Совет бы точно их прикончил. Они же убийцы. Я – нет.
Тут уж у Селии глаза на лоб полезли.
– Да ты меня чуть не убил, лишь бы сбежать отсюда.
Я широко улыбаюсь.
Она встряхивает головой.
– Ну а если бы угрожали тебе? Пытали тебя?
– А мне и так постоянно угрожают. И непрерывно мучают.
Мы помолчали.
Я пожал плечами.
– Кроме того, у меня все равно сил не хватило бы.
– Нет, пока нет.
– Думаете, когда-нибудь хватит?
– Возможно.
– Мне понадобится мой Дар.
– Вероятно.
– Что, три подарка мне даст Совет?
Молчание. И взгляд, полный великолепного безразличия. Я и раньше задавал этот вопрос, но ни разу не получил ответа.
– А что бывает с Черными, которые не получают три подарка? Они умирают?
– Я слышала об одной Черной Ведьме, несовершеннолетней, ее заперли, когда ей еще не исполнилось шестнадцати. Совет держал ее в тюрьме, обращались с ней хорошо. Разумеется, три подарка она не получила. У нее развилась болезнь легких, а затем и мозга. Незадолго до своего восемнадцатого дня рождения она умерла.
Может быть, меня тоже держат здесь ради эксперимента: посмотреть, что со мной будет?
Изучение темы Маркуса подразумевает разговор о совершенных им убийствах и о его Дарах. Имеется огромный список ведьм, которых он убил: когда и где, да еще со всеми подробностями. «Где», конечно же, уточняет название страны, города или деревни, а дополнительно – что именно случилось и в каком месте: в доме, под открытым небом, у воды, в горах, у лесного ручья или на городской улице… «Когда» сообщает нам даты, описывает время суток, фазы луны, а также погодные условия… Белых Ведьм в списке сто девяносто три. И двадцать семь Черных, хотя по-настоящему их, наверное, куда больше. Маркусу сейчас сорок пять, а значит, все двадцать восемь лет с тех пор, как он получил свой Дар, он в среднем убивал в год человек по семь-восемь.
Хотя это и не совсем точно: пик убийств пришелся на год, когда ему было двадцать восемь – тридцать два трупа за двенадцать месяцев. С тех пор он, наверное, постарел, или подобрел, или просто прикончил всех или почти всех, кого собирался.
Есть в списке Селии и Дары, которыми обладали убитые им ведьмы. Однако сердца он съел не у всех, а лишь у тех, чьи Дары хотел получить.
Дар самого Маркуса – тот, который был у него изначально, – состоит в том, что он может превращаться в разных животных. Больше всего он любит обращаться в больших кошек. Правда, никто этого толком не видел: судить ведь можно только по отпечаткам лап, по состоянию тел да свидетельствам редких очевидцев, видевших что-то с большого расстояния. Уцелевших почти нет. Точнее, они есть, но их всего двое: парнишка, который спрятался за книжными полками, и моя мать. Мальчик ничего не видел, только слышал рычание и визг. Мать говорила, что тоже спряталась, она говорила, что никогда не видела Маркуса, но это все вранье, а правды она никому не сказала, даже бабушке.
У большинства ведьм, которых убивал Маркус, не было никакого особого Дара, в лучшем случае зельеварение; значит, он убивал их не потому, что хотел присвоить их способности. В основном это были Охотники, пытавшиеся его захватить, но были и члены Совета и просто Белые Ведьмы. Полагаю, у него были на то свои причины, но какие, Селия мне не рассказывает, если, конечно, сама знает подробности. Вот список Даров, похищенных им у других ведьм (не считая зельеварения), которые перечислены следом за способностями:
– Умение посылать столбы пламени изо рта и ладоней (отец Аррана, член Совета).
– Невидимость (отец Киерана, Охотник).
– Способность двигать предметы силой мысли (Дженис Джонс, почтенная старая Белая Ведьма, хотя, по мне, так обыкновенная мошенница).
– Способность видеть будущее (Эмеральда, Черная Ведьма. Интересно, а свое будущее она знала?).
– Умение принимать облик любого человека, хоть женщины, хоть мужчины (Джози Бах, Охотница).
– Умение летать (Малькольм, Черный Колдун из Нью-Йорка, – эту способность Маркуса ставят под сомнение: говорят, что он просто-напросто делает необычайно большие шаги).
– Способность заставлять растения расти или вянуть (Сара Адамс, член Совета – интересно, он что, любит копаться в саду?).
– Умение испускать электрические разряды разными частями тела (Фелисити Лэм, Охотница).
– Умение исцелять других (Дороти Мосс, секретарь Предводителя Совета).
– Способность гнуть и корежить металл (Сьюзан Портер, Охотница).
И, наконец, самое странное:
– Умение замедлять время (Курт Куртейн, Черный Колдун).
Я задаю вопросы о Маркусе и его предках. Селия назвала мне их имена по мужской линии. Впечатляющий список могущественных Черных Колдунов. И у всех был один и тот же Дар: способность превращаться в животных. Но я продолжаю сомневаться относительно своего Дара. А вдруг половина Белой крови во мне на что-то повлияет?
И хотя тема Маркуса больше не табу, это не значит, что мне позволено знать о нем все. Задавая вопрос, я слышу обычно один ответ: «Это не имеет значения».
Я спрашивал имена предков Маркуса по женской линии.
Но мне ответили, что это не имеет никакого значения. Где Маркус родился и вырос? Не имеет значения. Как он познакомился с моей матерью? Пощечина.
Но я и сам знаю, как это произошло, ведь после моего возвращения от Мэри бабушка рассказала мне все. И я поневоле задаюсь вопросом: знает ли сама Селия правду об этом, да и обо всем остальном, что касается моего отца, тоже?
Один раз Селия спрашивает:
– Как, по-твоему, я контролирую свой Дар?
Я очень устал в этот день: вычистил кухонную плиту и сделал три пробежки. Поэтому я просто пожимаю плечами.
В следующую секунду я уже лежу на кухонном полу, зажимая уши руками. Нечасто она пускает в ход свой Дар; обычно просто бьет.
Шум обрывается так же внезапно, как и возникает; я поднимаюсь, хватаясь за край плиты. Из носа у меня течет кровь.
– Ну, здорово я контролирую свой Дар?
Тыльной стороной ладони я вытираю нос и говорю:
– Да, вы думаете о том, что сделать и…
…снова оказываюсь на полу.
Шум прекратился, я тупо смотрю на половицы. Мы с ними старые друзья. У них я часто ищу совета. Но в подобных ситуациях они плохо соображают. Я встаю на колени.
– Ну?
Я пожимаю плечами.
– Просто делаете это, и все.
– Да. – Она съездила меня ладонью по макушке. – Так же, как и бью. Я знаю, что хочу ударить, знаю кого и знаю куда, так что это почти рефлекс. Я просто делаю, и все. Мне же не надо думать о том, чтобы замахнуться и нанести удар. – Она отвешивает мне новую оплеуху. Я встаю на ноги и отодвигаюсь. – А как Маркус контролирует все свои Дары? Те, которые он украл? – спрашивает она.
– А он их все контролирует?
Селия кивает в ответ.
– Есть свидетельства того, что он может пользоваться молниями, передвигать предметы, делать огромные скачки…
– Есть люди, которые могут играть на разных музыкальных инструментах. Просто берут инструмент и играют. Но прежде чем научиться играть как следует, они, наверное, много тренируются.
Селия говорит:
– Но ведь у каждого всегда есть один любимый?
– У меня и своего-то Дара нет, так откуда…
Ну и больно же она дерется.
А еще Селия обучает меня ведьмовской истории. Не знаю, чему можно верить, если верить хоть чему-либо из того, что она говорит. Короче, она утверждает, что сотни или даже тысячи лет назад, когда мир еще был един, а не расколот на страны, в нем жили племена, и у каждого племени был свой целитель: шаман. Мало кто из них обладал настоящими способностями, но одна женщина, Гита, отличалась от других: она была сильной, доброй и милосердной. Она лечила больных и раненых как из своего племени, так и из других племен.
Это очень не нравилось вождю, Астеру, который запретил людям из других племен приходить к Гите без его ведома. Он сделал ее настоящей пленницей деревни. Но Гита хотела лечить всех, и, договорившись с раненым воином из своего племени, воином по имени Каллор, она сбежала.
Каллор и Гита поселились в пещере далеко от деревни. Гита лечила всех, кто к ней приходил. Каллор охотился и защищал Гиту. Они любили друг друга, и у них родились дети: две дочки-близняшки, которых назвали Ева и Дон. Гита учила обеих ведовству, а в день семнадцатилетия дала каждой по три подарка и свою кровь. Они должны были стать могущественными колдуньями.
Тем временем старый вождь племени Гиты заболел и послал ей весточку с просьбой вернуться в деревню и вылечить его. Гита хотела ему помочь, но Каллор не доверял Астеру и убедил ее послать вместо себя в деревню Еву, младшую дочь. Но Ева, маленькая зловредная пакостница, не стала лечить Астера, а наложила на него заклятие и сбежала. Месяц промучившись жестокой болью, Астер умер. Его сын, Эш, отомстил за отца, убив Каллора и взяв Гиту и Дон в плен.
Дальше в истории сказано, что сострадательная Дон полюбила Эта, и у них родилась дочь. Она и стала первой Белой Ведьмой на земле.
А Ева продолжала скитаться от одного племени к другому. У нее тоже родилась дочь, которая стала первой Черной Ведьмой.
Я спросил Селию:
– А вы вот в это верите?
– Это наша история.
– Написанная Белыми Ведьмами.
Черные Ведьмы и сегодня насмехаются над Белыми за то, что те живут в общинах фейнов и притворяются людьми. По их мнению, Белые Ведьмы измельчали, стали похожи на фейнов: теперь, чтобы убить, им нужен пистолет, а чтобы поговорить с кем-то на расстоянии – телефон.
Белые Ведьмы ненавидят Черных за их безрассудство и анархизм. Они и с фейнами жить не могут, и свои общины устраивать не хотят. Если Черные женятся, то это ненадолго, их браки обычно плохо заканчиваются. Живут они чаще всего в одиночку, ненавидят фейнов и их технологии. И у них всегда сильный Дар.
Говорить со мной о женской линии моего родства Селия не пожелала, но имена дедов и прадедов она мне все же назвала. Список получился впечатляющий и в то же время тоскливый. Все они были могущественными Черными Колдунами, и ни один из них не умер в своей постели, дожив до глубокой старости. Мой прапрадед Массимо совершил самоубийство, так что можно считать, что Белые Ведьмы тут ни при чем, но в остальном тенденция прослеживается ясная:
– Аксель Эдж (отец Маркуса) – умер в тюремной камере в здании Совета, не выдержав Наказания.
– Массимо Эдж (отец Акселя) – совершил самоубийство в тюрьме Совета.
– Максимилиан Эдж (отец Массимо) – умер в тюрьме Совета, не выдержав Наказания.
– Кастор Эдж (отец Максимилиана) – умер в тюрьме Совета, не выдержав Наказания.
– Лео Эдж (отец Кастора) – умер в тюрьме Совета, не выдержав Наказания.
– Дариус Эдж (отец Лео) – умер в тюрьме Совета, не выдержав Наказания.
Селия говорит, что с Дариусом не все ясно, так как дело было во времена становления Совета Белых Ведьм как официальной организации, а до того момента записи скудны и отрывочны. Но, судя по устным рассказам, еще несколько поколений моих родственников к списку можно добавить смело:
– Гонт Эдж (отец Дариуса) – убит Охотниками в Уэльсе.
– Титус Эдж (отец Гонта) – убит Охотниками в лесу где-то в Британии.
– Хэрроу Эдж (отец Титуса) – убит Охотниками где-то в Европе.
Я спросил у Селии:
– Неужели никто из моих предков не жил долго и счастливо?
– Кое-кто дожил лет до пятидесяти. Счастливо или нет – не знаю.
Так стоит ли удивляться тому, что мой отец немного перестраховывается? А я, когда думаю о своих предках, вспоминаю о том, сколько боли и страданий они вытерпели, и не могу понять: за что? Просто не понимаю. С какой целью меня самого держат в клетке? Я не хочу жить в клетке, я не хочу в ней умереть, я не хочу, чтобы меня мучили, и не хочу убивать своего отца. Ничего этого я не хочу, только жизнь не меняется к лучшему.
Интересно, если у меня будет когда-нибудь сын, какое будущее ждет его? Может, и я поступлю, как Маркус: просто брошу его и буду надеяться, что без меня ему повезет больше. Посмотрите на меня: вот он я, сижу в кандалах, в клетке, и нет у меня ни малейшей надежды на лучшую жизнь.
Но, несмотря на все страдания, жестокость и боль, я все же думаю, что и мои предки хотя бы временами бывали счастливы. Мне кажется, что я могу быть счастлив, значит, могли быть счастливы и они. По крайней мере, я очень на это надеюсь. Потому что, если уж мне суждено умереть в клетке, то я хочу сначала кое-что получить. И тогда я вспоминаю Аррана, и Анну-Лизу, и Уэльс, и что я чувствую, когда бегу, и каждый, абсолютно каждый, глоток воздуха кажется мне столь важным, драгоценным и дарующим надежду.
