Текст книги "Старый причал"
Автор книги: Сабир Азери
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)
– Грустно их слушать, – кивнула на чинару Амина. – Многие люди, как эти анадили, – что-то ищут всю жизнь, а найти не могут… Слушай, механик, а ты сам захотел сюда приехать или заставили?
– Ну почему – «заставили»? Просто направили после института.
– Понятно. Значит, уедешь скоро.
– Не скоро – через три года.
– Самое большее – через полгода, – усмехнулась Амина. – Года два назад сюда прислали учительницу русского языка в школу. Хорошая была, веселая поначалу, дети ее любили. Зиму перезимовала – и уехала. Уехала со слезами: детей, говорила, бросать жалко, но не могу больше – тоска.
– Ну, я не учительница, – отозвался Эмин. – Но понять ее можно.
– Понять, конечно, можно. А дети и сейчас без учительницы… Ну вот мы и дошли.
Перед ними была маленькая сельская кузня. Пожилой крестьянин держал под уздцы лошадь. За почерневшей дверью дробно стучали молотки. В закопченном окне мерцало зарево горна.
Из кузни вышла могучего сложения женщина. На ней был кожаный фартук. Из кармана торчал молоток.
Женщина подошла к лошади, левой рукой легко оторвала от земли ее заднюю ногу и точным движением припечатала подкову к копыту.
Повернув голову, тревожно повела ноздрями лошадь. Короткими ударами женщина прибивала подкову. Вся операция заняла несколько минут. Крестьянин поблагодарил, расплатился, тронул лошадь.
Эмин смотрел во все глаза. Женщина подошла к ним.
– Добрый день. Амина. Что у тебя?
– Здравствуй, Халида. Вот, посмотри. Механик наш говорит, топор уже выбрасывать надо, – сказала Амина улыбаясь. – Ты как думаешь?
Халида посмотрела поломку, молча понесла топорик в кузню. Вскоре оттуда донесся стук молотка.
– Понимаешь, у них в роду с древности все мужчины кузнецами были. А у ее отца одни девочки стали рождаться. Вот Халида и стала кузнецом, чтобы семейное ремесло не исчезло.
– Но зачем? Кому это сегодня нужно?
– Вот этому крестьянину нужно. Мне вот, видишь.
– Подковы на заводе штампуют тысячи в день!
– Да разве на заводе так сумеют, как мастер? Заводскими подковами только дохлую лошадь подковывать. Весят по полкило, а стираются через две недели.
Халида вышла из кузни и молча протянула топорик Эмину.
Эмин взял, придирчиво осмотрел. Даже следа стыка не было видно на блестящем металле. Он восхищенно покачал головой, с улыбкой спросил:
– Берете учеником?
– Надо подумать. Парень ты, вроде, здоровый. Хорошо, что пришел, а то я сама к тебе собиралась. Тут Ильяс-киши на днях заходил, говорил, что ты насосную станцию ставить будешь для виноградников, просил тоже подумать. Так я думаю, что для водопровода короче пути, чем от старого парома, не найти. Потому и причал там строили, что близко к селу. Правда, подойдет ли там глубина, я не знаю. А будет нужна какая-нибудь поковка, скажи, сделаем. Ну, а это возьмите на счастье, – Халида вытащила из кармана фартука подкову. – Вот вам, одна на двоих…
Они смущенно переглянулись. Эмин взял подкову.
– Так вот ты какой быстрый, оказывается, – сказала Амина, когда они отошли. – Не успел приехать, а уже тоже в виноградную историю ввязался!
– Да ни во что я не ввязался! – рассердился Эмин. – Пришел твой отец, чуть ли не приказал заниматься этим дурацким водопроводом и ушел, даже не выслушав. И теперь я вроде что-то кому-то должен. А я никому ничего не должен, мое дело – технику ремонтировать, и все!
Амина не ответила ни словом.
– Дела у вас тут творятся, – уже спокойнее продолжал Эмин. – Сторож про кроликов лекции читает, женщина лошадь подковывает. Или вот твой отец – ну какая ему разница, что здесь будет расти через десять лет, картошка или виноград?
– А ты, видно, никогда этого не поймешь, – остановилась Амина. – Ты у нас человек случайный – побудешь, уедешь и забудешь. Л мы живем здесь, понимаешь? Отец отсюда на войну уходил в восемнадцать лет, мать мою похоронил здесь. Ему не все равно, что здесь будет расти и через десять лет, и через сто… Все, механик, дальше я одна пойду! – И Амина быстро ушла по дороге.
На районном колхозном рынке в ряду, где торгуют фруктами, Ибрагим продавал виноград. Соседние прилавки, где прошлый раз торговал Агамейти и другие сельчане, были пусты.
У входа на рынок остановился «газик». Из него вышел Омароглу. Он подошел к Ибрагиму, взглянул на пустые прилавки рядом, помолчал, потом спросил с усмешкой:
– Как торговля?
– Покупают…
– Я вот думаю, как трудно людей распознать, – сказал председатель. – После того раза я думал встретить здесь любого, но только не тебя. А вышло наоборот. То ли твои соседи трусливее тебя, то ли… совести у них побольше? Как думаешь?
Ибрагим нервно сглотнул.
– За такие слова я в молодости, бывало, бил, не раздумывая, – глухо сказал он, глядя в сторону.
– А ты и так ударил, – невесело усмехнулся Омароглу. – Я тебя одним из самых порядочных считал в селе, а ты с базара не вылезаешь.
– У меня, председатель, детей пятеро и всех кормить-одевать надо.
– А у Агамейти что, семьи нету?
Ибрагим не ответил, снова отвернул лицо.
– Ладно, – вздохнул Омароглу. – Взвешивай, беру весь твой проклятый виноград.
– Нет, – сказал Ибрагим.
– Не имеешь права, – спокойно сказал Омароглу. – Я такой же покупатель, как все.
И стал накладывать виноград на весы.
И вновь грянул петушиный бой. Яростный клекот, летят перья, брызжет кровь. За изгородью, возбужденные шумом драки, невообразимо орали многочисленные куры. Победил черный петух Исы.
– Жестокая забава, – сказал Исе подошедший к концу схватки Эмин.
Тот, гладя своего непобедимого петуха, поднял на пария ликующие глаза:
– Ошибаетесь, уважаемый, это истинно мужское развлечение, причем, очень древнее. Как вы устроились в доме, может, что-нибудь надо?
– Большое спасибо, все в порядке.
Эмин поискал глазами вокруг, увидел старую жердь, взял ее и, опуская в воду, стал измерять глубину дна возле причала. Достал из кармана рулетку, замерил жердь, записал что-то в блокноте.
Иса издали настороженно за ним наблюдал. Подошел ближе, спросил с иронической любезностью:
– Позвольте узнать смысл ваших действий?
– Да я вот подумал, что, если разбивать виноградники на тех землях, – Эмин кивнул на побережье, – то действительно лучшего места для насосной станции не придумаешь.
Он попрощался и зашагал прочь. Иса проводил его долгим взглядом.
На столе лежали готовальня, логарифмическая линейка, карандаши, тушь… Эмин сосредоточенно делал расчеты, чертил на листе ватмана схему.
Отложил листы, скрестив руки, задумался. И тут в окно ударил камешек.
Под окном стояла Амина. В руке у нее был узелок.
– Вот твои вещи, я постирала.
– Спасибо огромное. Как же я с тобой расплачусь?
– Из Баку открытку пришлешь на восьмое марта, – усмехнулась Амина.
– Ты, я смотрю, прямо-таки решила выгнать меня из села, – засмеялся Эмин.
– Выгонять не надо – сам уедешь.
– А я, может, сначала насосную хочу отцу твоему построить? Расчеты вот делаю, кажется, что-то получается.
– Да что ты говори-ишь? – с насмешливым любопытством протянула Амина.
– Зайди, посмотри.
– Ну, заходить я не буду, некогда мне и незачем.
– Хоть вещи занеси, не класть же их на грязную землю, – улыбался Эмин.
– Какие вы все-таки хитрые, городские! – воскликнула Амина, направляясь к крыльцу.
Густые сумерки окутали берег. Агамейти и еще несколько человек грузили ящики с виноградом на паром.
– Все, последний в этом году, – сказал Агамейти, вытирая платком потный лоб.
Иса расплатился с ними. Потом, не мешкая, направил паром на тот берег.
Машина здесь уже ждала. Шофер и еще один парень сноровисто стали грузить ящики на машину.
– Ну что, все на этот год? – спросил Салман Ису.
– Боюсь, что не только на этот, – усмехнулся паромщик. – Ильяс тут теперь хочет все виноградом засадить. А вместо нашего гнилого парома здесь насосную станцию построят, плантажи попивать. Правда, председатель против пока. Но новый механик здесь уже дно мерил, что-то записывал, идеальное, говорит, место. Кончается наша паромная деятельность…
Салман сосредоточенно раздумывал:
– Нехорошо получается: только дело налаживать стали, и на тебе! Не обрадовал ты меня, не обрадовал. Откуда этот механик взялся?
– Из Баку прислали.
– И что, он безгрешен, как новорожденный?
– Откуда я знаю? – сказал Иса. – Хотя… – Паромщик помолчал немного. – Дочь Ильяса, люди видели, заходила к нему пару раз…
Эмин, добрившись, складывал в футляр электробритву. В дверь настойчиво и громко постучали.
На пороге стоял давешний загорелый мальчишка.
– Механик-ами, к телефону зовут!
– Женщина спрашивает?
– Нет, сказали, мужчина.
Они бежали рядышком по утренним улицам. Вслед заливались дворовые псы, удивленно глядели люди.
…В бухгалтерии по телефону разговаривала старая уборщица. Рядом с ней стояло ведро, лежала на иолу швабра.
– Нет-нет, успокойся, – говорила в трубку уборщица, – совсем не похудел, наоборот, поправился. Толстый стал, красивый. А вот и он сам!
– Слушаю? – сдерживая бурное дыхание, спросил Эмин и срачу же нахмурился.
– Сынок! – кричала Лейла-хаиум. – Мне не нравится, что ты сильно растолстел – ожирение сердца может быть. Кушай умеренно…
– Мама, – прервал се Эмин, – мне сказали, что звонит мужчина.
– Это я соседа попросила позвать тебя, боялась, не подойдешь.
– Как ты себя чувствуешь, как папа? – улыбаясь, спрашивал Эмин.
– Все хорошо! Ты понял – кушай умеренно!
– Мама, я не могу умеренно. У меня куры, корова, овцы, я сам масло сбиваю, хлеб пеку…
– Ты не смейся! Почему они тебе телефон не ставят в номер? Это же безобразие. Ты главный механик, у тебя высшее образование!
Старая уборщица, качая головой, приговаривала:
– Что значит материнское сердце, бедная женщина…
Эмин положил трубку, вышел на улицу. Навстречу медленно шла Амина.
– Ты так бежал, что я подумала, помощь нужна, – сказала она.
– Из района звонили насчет запчастей.
– А-а… А я подумала, может, мама твоя опять звонит. Говорят, сильно беспокоится за тебя, вдруг что-нибудь не то съешь.
Они секунду поглядели друг другу в глаза и вдруг захохотали, громко, заливисто, как могут только молодые.
– Слушай, – сказал он потом, – поехали куда-нибудь, воздухом подышим, поговорим…
– Прямо сейчас? – улыбнулась она.
– Прямо сейчас!
– А на чем?
Неподалеку от крыльца стоял ярко-красного цвета новенький «Москвич». Его старательно тер тряпкой, хотя этого явно не требовалось, молодой водитель, которого мы совсем недавно еще видели за рулем председательского «газика».
Эмин подошел к нему.
– Ну что, Джафар, доволен – наконец-то и у тебя новая машина?
Джафар счастливо улыбнулся.
– И не говори, Эмин-муаллим, пять лет просили, на старой стыдно было в районе показываться. Теперь и мы как люди!
– А давай-ка, милый, я проедусь, посмотрю, как мотор работает. – Он отстранил шо фера, быстро сел за руль и, открыв вторую дверь, сказал Амине: – Садись!
Краска медленно сходила с се лица.
– Ты с ума сошел, – тихо сказала она.
– Ну, садись же, люди смотрят!
И она, секунду помедлив, вдруг отчаянно вскинула голову и села в машину.
– А что сказать председателю? – кричал им вслед водитель.
Красный «Москвич», выбравшись на шоссе, проворно глотал километры.
– Как будто ты меня украл… – грустно улыбнулась Амина. – Только, когда крадут девушку, ее увозят далеко, а ты обратно привезешь. И тут начнется…
– Что «начнется»? – спросил он, не оборачиваясь.
– Да ведь за все отвечать надо, – серьезно отозвалась она. – Этой прогулки мне уже точно не простят. И так шушукаются, что я тебе на шею вешаюсь. А я тебя просто видеть хотела… – последние слова она проговорила почти шепотом.
Он резко затормозил у обочины.
– И я тебя все время видеть хочу. Что же здесь плохого?
Она пожала плечами, отвернулась к окну. Тихо сказала:
– Видимо, есть предел, который переступать нельзя.
– Да какой такой предел мы переступили, что ты такое говоришь?! – сердито воскликнул Эмин. – Слушай, мы ведь веселиться думали, правда? Зачем же портить такой прекрасный день? – И он тронул машину.
Стрелой летел «Москвич» по серой ленте асфальта мимо сел, лесов, полей… И вот уже карабкается по узкой извилистой дороге в гору, где под огромным шатром древнего дуба расположился уютный ресторанчик. На маленькой площадке, невдалеке от столиков, стоил большой яркий автобус с надписью: «Интурист». Эмин остановил машину.
Далеко внизу лежало ущелье, поросшее густым зеленым лесом, над верхушками деревьев клубился туман.
– У нас здесь английские туристы, – почему-то вполголоса сказал, подойдя к ним, официант.
– Прекрасно, они нам не помешают. – весело ответил Эмин. – Давай, дорогой, угощай нас самыми вкусными вещами…
Из высокого металлического шкафа торчали две ноги. Внутри слышалось шипение газосварки, валил дым. Сварщика, работающего вниз головой в шкафу, держали за ноги двое рабочих.
Время от времени из шкафа раздавался придушенный крик. Сварщика вынимали, сажали на табуретку под деревце, брызгали холодной водой. Потом все повторялось.
Все это наблюдал Эмин в окно конторки. Ои вышел во двор, сделал знак рабочим, чтобы сварщика достали из шкафа.
Двумя сильными рывками Эмин перевернул шкаф дном вверх, затем молча взял горелку, запалил, спокойно и быстро доварил шов и молча же направился обратно в конторку.
Раскрыв рты, с изумлением смотрели ему вслед все трое. В конторке стоял у окна и до слез в глазах смеялся председатель колхоза Сабит Омароглу.
– Отличный наглядный урок для бестолковых, – смазал он вошедшему Эмину. – Кстати, хорош ли мотор у нового «Москвича»?
– Превосходен.
– Видите ли, Эмин, я не хочу лезть не в свои дела, но… Амина… У нас ведь село, каждый человек на виду… – Эмин выжидающе смотрел на Омароглу. – Ей, бедняжке, и так не очень повезло… Не надо ее обижать, Эмин…
– У вас нет оснований считать меня непорядочным человеком, – хмуро ответил Эмин.
– Простите.
Они помолчали, потом механик сказал:
– Да, председатель, я хотел вас предупредить… Короче, меня заинтересовали идея Ильяса-киши насчет винограда и я намерен помогать ему, чем смогу.
– Вы? Вы же. простите, в городе выросли, виноград покупали только па базаре и то, наверное, не сами, а мама. А чего это вы вдруг про виноград заговорили? – сощурился Омароглу.
– А так, поглядел на Ильяса-киши и завидно стало: пожилой человек, а думает о том, что через сто лет после него будет. Дай, думаю, тоже попробую.
– Ну что ж, – с улыбкой сказал председатель, – вы сошли с ума, с чем я вас от всей души и поздравляю. Обожаю, знаете ли, сумасшедших людей – с ними интересно! Но я – реалист. Мертвая эта земля для винограда, поймите. Что прикажете делать с виноградниками в засуху, когда лоза начинает гореть? Может, ведрами носить воду из реки за четыре километра? Значит, строить насосную станцию, так? А знаете ли вы, какие это затраты? Кто мне поверит под честное слово, что они окупятся?
– Видите ли, – серьезно сказал Эмин, – для того, чтобы тебе поверили, нужно самому очень крепко верить в свою правоту. Только вера рождает веру…
А Ильяс-киши был в это время далеко от родного села.
По старой каменной лестнице со стертыми ступенями они спускались в подземелье. Эхо их шагов, приглушенных голосов гулко раздавалось под прохладными каменными сводами. Все – и Ильяс-киши, и хозяева – были в белых халатах.
В полумрак подземелья уходили безлюдные галереи. По обеим их сторонам ярусами возвышались винные бочки.
– Рагим Сулейманович, вот вино, о котором спрашивал Ильяс-киши, – обратился один из молодых виноделов к старшему группы, немолодому худощавому мужчине в очках.
Группа остановилась у одной из бочек.
– Это вино из того же почти сорта винограда, что растет у вас, – сказал Ильясу-киши Рагим Сулейманович. – Я говорю «почти», потому что виноград – растение уникальное. Посади в пяти разных землях один и тот же сорт – и соберешь пять урожаев родственного, – но все же сильно отличающегося друг от друга винограда. Пусть уважаемый гость отведает сок нашей лозы!
Молча, мелкими глотками пили из маленьких стаканчиков рубиновое вино.
Снова ходили по галереям, и хозяева с видимым удовольствием рассказывали Ильясу-киши о винограде и винах, о многом другом, что составляет смысл жизни каждого настоящего винодела.
– Я клянусь вам, что виноград – это существо одушевленное, – горячо говорил Ильясу-киши самый молодой из виноделов. – Посади лозу на глинистой почве – вино получишь мягкое-мягкое, как волосы ребенка. На кремнеземной земле посади – вино выйдет деликатным, как дипломат. У нас в Азербайджане в почве много извести – оттого и вина как огонь!
Ильяс-киши слушал пария с благодарной улыбкой, иногда для памяти что-то записывая в блокнот.
И снова наполнялись крохотные дегустационные стаканчики.
Ильяс-киши поднял свой стаканчик, полюбовался лучистой игрой светлого вина, проговорил задумчиво:
– Какая красивая старость. И все при нем – и сила, и благородство, и чистота. И все его уважают. Людям бы всем такую старость…
Механик с председателем остановились под дощатым навесом перед горой старого проржавевшего оборудования. Эмин рассказывал, смеялся.
– А еще такой случай был, – начал механик новую байку. – На преддипломную практику меня в Ленинград посылали. Я там с двумя финнами сдружился, оборудование на заводе налаживали. Вдруг одного вызывают в Хельсинки. Собрался он уезжать, а меня просит начертить схему самогонного аппарата – у них в Финляндии с выпивкой туго. Ну, я нарисовал. А его на таможне задержали на целые сутки, думали, чертеж какого-то секретного оружия везет…
И снова загрохотал председатель. Отсмеялся. Помолчали.
– Ну так как? – спросил Эмин.
– Почти уверен, ничего не выйдет.
– Вы же ничем не рискуете – чего бояться? От старого парома трубопровод идеально ляжет, глубина там отличная. Как механик вам говорю: затраты практически нулевые. Станцию сами построим, надо только старые насосы отладить. Зато потом вам первому руку поднимут.
– Вообще-то в жизни меня мало кто трусом называл, – мягко обронил Омароглу.
– Простите, но я в самом деле не могу постичь вашу логику.
– Логика элементарная. Я – реалист, – сказал председатель. – Любую новую идею надо на зуб пробовать, как монету – фальшивая или золотая.
– Считаете – паша фальшивая?
– Считал бы, не стал бы слушать тут ваши глупости о финских самогонщиках, – осерчал председатель. – И вот с этого хлама вы хотите начать? – пнул он ногой ротор большого электромотора.
– Они будут работать, как швейцарские часы.
– А где трубы возьмете?
– Один мой однокурсник работает мастером на монтажном участке в Сумгаите. Две машины труб для него не проблема.
– Вот-вот, – нахмурился Омароглу. – За большое дело хватаетесь, а начинаете с нарушения закона.
Тут во двор на полном ходу въехал «Москвич», притормозил возле них. Шофер, открыв дверцу, крикнул председателю:
– Вас срочно вызывают в райком. Звонил секретарь, сказал, пусть едет немедленно.
Они выбрались из подземелья наружу, и Ильяс-киши зажмурился от яркого солнца.
Прямо под открытым небом были установлены в два длинных ряда столы, заставленные яствами. Искрилось в больших графинах белое и красное вино, горами высилась зелень и горячие, только что из тандыра, тонкие чуреки. Молодежь плясала под музыку кларнета, нагары и зурны.
– Кого-нибудь из своих работников жените? – спросил Ильяс-киши Рагима Сулеймановича.
– Нет, джаным, для всех праздник – виноград собрали до последней грозди, новое вино заложили – почему людям не отдохнуть? Виноград веселье любит, музыку… Мы к тебе в деревню приедем, посмотрим, как вы будете праздновать свой первый большой урожай. Пошли к столу!
Играла музыка, плясала молодежь. Люди говорили тосты, пили за здоровье друг друга. А на столы все подавали и подавали, блюда с дымящимся шашлыком, графины с винами.
Потом был гюлеш. На борцовский круг выходили местные пехлеваны, под звуки зурны, крадучись, сходились и вдруг схватывались за пояса – «гуршаги», стремясь под громкие возгласы болельщиков оторвать противника от земли и опрокинуть.
Потом начались скачки. Горяча тонконогих жеребцов, выезжали иа дорогу игиды, и уже через мгновение только пыль клубилась позади стрелой летящих конников.
Под ноги вороного жеребца-победителя девушки бросали цветы. А деревенский аксакал торжественно преподнес молоденькому тонколицему парню бочонок вина.
– Между прочим, призовое вино, тридцатилетнее, – шепнул Ильясу-киши Рагим Сулейманович и хлопнул его по плечу: – Может, тоже попытаешь удачи – ты игид еще хоть куда!
– Я, Рагим, своего коня дома оставил, – в тон ему сказал Ильяс-киши. – Скажете потом, приехал в гости и хозяев обыграл. – Он стал выбираться из-за стола: – Ехать мне пора, Рагим, спасибо за все. Значит, договорились?
– Слово есть слово, – ответил Рагим Сулейманович. – Как только напишешь, тысячу отменных саженцев сам отсчитаю. Хотя скоро, думаю, вам нужны будут десятки тысяч.
– Шутишь, – вздохнул Ильяс-киши. – Не скоро еще тот день настанет.
– Скоро, говорю тебе, ты что, сегодняшние газеты не читал? Постановление вышло о развитии виноградарства в республике. Уверен, что и ваш район в стороне не останется.
– Ты серьезно про постановление? – заволновался Ильяс. – Где оно, в какой газете?
– Да говорю же тебе, чудак, во всех – и центральных, и республиканских. Неужели не слышал?
Ильяс-киши, широко улыбаясь, достал вв кармана свою потрепанную книжку, раскрыл на заложенной странице и показал собеседнику знакомый нам рисунок:
– Знаешь, что здесь написано? «Путь нашей жизни лежит через виноград.» Человек, выбивший на камне эту надпись, далеко, очень далеко смотрел.
Зал правления колхоза переполнен.
На трибуну вышел Сабит Омароглу. Выждал, пока совсем не стихли разговоры, и начал негромко в микрофон:
– Товарищи…. Дорогие мои односельчане!
Он сделал паузу, оглядел зал. Налил в стакан из графина воды, глотнул. Потом продолжил:
– Только что вышло постановление о развитии виноградарства в Азербайджане. Оказывается, пока я здесь воевал с Ильясом-киши, авторитетная комиссия внимательно изучала состояние сельского хозяйства в республике и пришла вот к каким выводам. Наши почвенно-климатические условия позволяют намного увеличить производство всех сельскохозяйственных продуктов и, прежде всего, винограда. Через десять лет в республике должно быть собрано его свыше трех миллионов тонн в год. Вот какой размах…
В зал вошел Ильяс-киши, остановился, незамеченный, у дверей, стал внимательно слушать председателя.
– …Говорят, настоящий крестьянин тот, кто на ладони дерево может вырастить. Среди нас лучшим крестьянином оказался Ильяс – он дал жизнь мертвой земле, ему поверили другие… Вы знаете, что я был против винограда. Но мне не стыдно сейчас перед вами, что в нашем споре был прав Ильяс. Я уверен, что Ильяс, когда приедет, будет рад узнать, что мы немедленно начнем работу, засадим виноградом земли не только за селом, но и те сотня гектаров, где сегодня растут овощи и табак…
Я уже приехал, преседатель! – крикнул Ильяг и стал пробираться к сцене.
– Я уступаю тебе трибуну, Ильяс-ами, говори, сейчас твой час! – с улыбкой сказал Омароглу.
Люди громко захлопали.
Ильяс-киши на трибуну не пошел, стал на середине сцены, выждал, пока стихли аплодисменты.
– Когда я посадил в своем дворе лозу, надо мной смеялись: мол, на нашей земле виноград не рос никогда. А у меня был только один документ – эта книга, – Ильяс поднял ее над головой. – Сегодня уже и в других дворах собрали отличный урожай. А завтра, как сказал сейчас председатель, будут засажены виноградом все наши земли. Но этого делать нельзя…
Улыбка медленно сошла с лица Омароглу. Удивленно свел брови Эмин. В абсолютной тишине люди ждали, что скажет дальше Илъяе. Он глубоко вздохнул и продолжал:
– Не думайте, что старый Ильяс сошел с ума. Надо засадить пока только пустые земли. И не трогать другие поля.
В зале по рядам прошел шум. Его перекрыл громкий голос Омароглу:
– Мне кажется, что не ты сейчас здесь говорил, Ильяс-киши. Что с тобой случилось? Ты же мне еще вчера проходу не давал с этим виноградом…
– А я считаю, Ильяс прав, – крикнул, поднявшись, Иса. – Только все наоборот – надо как раз-таки засадить те поля, где сейчас овощи. А на сухой земле ничего не вырастет – мертвая!
Встал с места Агамейти:
– Ты, председатель, посади в своем дворе хоть одну лозу и посмотри, какое это мучение – получить с нее урожай. Прямо тебе скажу: лично я не стану ломать спину на колхозных виноградниках.
Поднялся Ибрагим:
– Я в жизни не выступал на собраниях и сейчас бы не стал, но больше молчать не могу, хотя и обещал одному своему фронтовому другу молчать. Эти, – Ибрагим показал на Ису и Агамейти, – боятся вот чего: для того, чтобы засадить мертвые земли, нужно водопровод тянуть как раз от того места, где старый паром. А им без парома придется закрыть свою торговлю – у нового моста через пост ГАИ мышь не проскочит.
– Ложь! – в бешенстве вскричал Иса. – И с таким человеком я в одном окопе гнил!
– Уж про торговлю молчи! – вскочил Агамейти. – Один ты на базаре торчишь с утра до вечера!
Ибрагим махнул рукой и сел.
С первого ряда поднялся седобородый Гулам, один из самых старых жителей села:
– Послушайте меня, люди. В следующем году наводнение будет, ибо у этой реки закон есть такой – каждые сто лет выходить из берегов. Нужно сажать на тех землях, о которых Ильяс говорит, – они далеко от воды. А старые поля затопит…
Зал зашумел. Ильяс-киши был внешне спокоен.
– А ну, тихо! – тяжело хлопнул ладонью по столу Омароглу. И зал стих. Председатель обратился к Ильясу: – Ну что, нравится? Чего ты хочешь, Ильяс-киши, что ты вечно гребешь против течения?
– А по течению грести и не надо – вода сама несет, – ответил ему Ильяс и повернулся к залу: – Тут Агамейти говорил, что виноград спину ломать заставляет. Это неправда. Виноград выпрямляет человека – за ним не надо нагибаться к земле… Но надо засадить сначала только пустые земли, не трогать табак и овощи. Новая лоза урожаи приносит только на пятый год. Чем же вы детей эти четыре года кормить будете, если сейчас все земли уйдут под виноград?
Зал молчал.
– Есть директива в ближайшее же время засадить виноградом две тысячи гектаров. И это только начальный этап, – сказал Омароглу.
– Директивы тоже люди придумывают, председатель; – обронил Ильяс. – Значит, надо ехать куда надо, объяснить… И еще: меня тревожат слова Гулама-бабы. Если придет наводнение, горя надолго хватит.
А люди все молчали.
И Ильяс-киши не сказал больше ни слова, сошел со сцены и направился к выходу.
Салман нагнулся к сидящему рядом Исе, тихо сказал:
– Слушай, пора уже механика из села убирать. Что-то он уже долго здесь живет. А мне эти их планы насчет насосной не нравятся все больше и больше.
Иса тревожно глянул на него:
– Только не так, как ты хочешь. Салман, очень прошу тебя, имя Ильяса пачкать нельзя.
– Ка-кой ты хитрый, – протянул Салман. – Не ты ли сам мысль подал? Забыл, может: «Дочь Ильяса вместе видели…» А теперь имя пачкать нельзя?
– Твоя правда: подлец я! – горько сказал Иса. – Потому и товарищ у меня такой, как ты…
В шашлычную вошли Салман, шофер Керим и Агамейти.
К ним подошел шашлычник:
– Добрый день. Садитесь вот сюда, хорошая баранина есть. Или, хотите, курицу пожарю?
Они сели за стол. Шашлычник принес хлеб, зелень, большую запотевшую бутылку водки, полдюжины пива.
Оживленно разговаривая, Ильяс-киши и Эмин шли по улице. Керим, понаблюдав за ними в окно, вдруг произнес на всю шашлычную:
– Да-а, времена сильно изменились, если отцы так любезничают с игрунами своих дочерей. Вы только посмотрите на них. Такого позора в этом селе еще не было!
Эмин пошел в шашлычную, поздоровался со всеми. Ему никто не ответил. Он с удивлением отметил настороженные взгляды людей, сел за свободный столик и сделал шашлычнику знак, чтобы тот подошел. Шашлычник демонстративно повернулся к нему спиной.
– Странные дела в пашей деревне творятся с недавних пор, – громко сказал, не поворачивая головы, Керим. – Молодчик из Баку на глазах у всех сбивает с пути замужнюю женщину, чем-то, видимо, умаслив ее отца, а придя в шашлычную, требует, чтобы его обслужили в ту же секунду.
Это слышали все.
Эмин посидел, побарабанил пальцами по столу, раздумывая, потом медленно поднялся.
Он подошел, окинул взглядом стол, заставленный едой и выпивкой. Трое повернули к нему головы, смотрели настороженно и выжидающе.
– Вот ты, – обратился Эмин к Кериму. – Я тебя очень прошу таких слов больше не говорить.
– Иди отсюда, щенок, пока я не рассердился, – процедил Керим.
– А ты рассердись, – тоже тихо посоветовал Эмин. – Только сначала на ноги поднимись – ее могу же я сидячего бить.
Тогда Керим, что-то хрипло вскрикнув, вскочил и кинулся на Эмиеа.
Эмин ушел корпусом чуть влево и прямым правым наискосок встретил Керима в челюсть. Тот рухнул, боком медленно перевалился на спину.
Вскочил Агамейти. С маху наткнулся животом на стремительно выброшенную навстречу ногу Эмина и, застонав, согнулся вдвое.
Салман не шелохнулся, спокойно наблюдая всю сцену.
Тишина в шашлычной стояла мертвая. Выходя, Эмин сказал Салману:
– Напомни им потом о моей просьбе. И сам не забудь, ладно?
Едва убрали со старых полей овощи и табак, работа развернулась вовсю.
Ежедневно приезжали десятки машин с платформами, груженными железобетонными стойками для подъема лозы на шпалеры.
Сгружали мешки с удобрениями. На полях дотемна трудилась техника. Несколько раз приезжал корреспондент из районной газеты, фотографировал людей за работой, брал интервью…
Однажды к нему подошел Ибрагим.
– Слушай, парень, зря ты раздуваешь в газете вот это все, – он повел рукой кругом. – Мы еще наплачемся с этими полями. Не отсюда начинать надо было…
– Знаете, уважаемый, в постановлении о винограде как раз и сказано, что, принимая решение засаживать новые земли, в каждом конкретном случае нужно исходить из местных условий и возможностей. Вы сами должны были решать, где сажать. Что же вы не отстаивали свою правоту, если уверены в пей?
– Мы-то отстаивали, да одной рукой в ладоши не захлопаешь, – вздохнул Ибрагим.
О сухой, изрезанной трещинами целине за селом снова все забыли. Здесь шустрили ящерицы, ветер с реки срывал и гонял клубки сухой колючки…
И вновь шагал по этой мертвой земле Ильяс-киши, разминал комки земли, о чем-то сам с собой разговаривал…
Когда Ильяс-киши вошел в кабинет Омароглу, тот разговаривал по телефону:
– Да-да, получили все, получили, говорю! А когда бы я успел разгрузить – людей не хватает! – Он выслушал собеседника на том конце провода, обиженно воскликнул: – Да люди и так от зари до зари работают, что ж им, вообще не спать? А? Ладно, стараемся, стараемся… – Он бросил трубку.
– Что, сынок, директиву выполняешь? – негромко и с улыбкой спросил Ильяс-киши с порога. – А где же ты людей возьмешь следующей весной, когда сразу па двух тысячах гектаров виноградники придется обрабатывать?
