Текст книги "Старый причал"
Автор книги: Сабир Азери
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)
«Азербайджанфильм»
«Азербайджанфильм»
ФАРХАД АГАМАЛИЕВ, САБИР АЗЕРИ
СТАРЫЙ ПРИЧАЛ
Районный колхозный рынок суматошен. Снует народ, на разные лады расхваливают свой товар торговцы.
Один, высоко подняв на кончике ножа алый конус арбуза, голосил:
– Проходы-ы, народ, свой огород, половына сахар, остальное – мед!..
Другой нахваливал капусту:
– Капуста сочная, молочная, дальневосточная, кинофестивальная…
Целый ряд прилавков завален виноградом. Торговля здесь бойкая. За одним из прилавков стоял Ибрагим, огромного роста пожилой седоусый крестьянин, приветливо переговаривался с покупателями, неторопливо отвешивал виноград. Подошла молодая хозяйка с мальчуганом лег пяти. Ибрагим отвесил ей виноград, а когда они уже собирались уходить, выбрал красивую гроздь и протянул мальчишке со словами: «Чтобы не скучно было идти!».
– Не много заработаешь, сосед, если каждому почти кило сверх дарить станешь! – полушутливо крикнул стоявший напротив него за своим прилавком Агаменти.
– Брось, Агамейти, – отозвался Ибрагим, – от одной грозди ни я не обнищаю, ни она не разбогатеет. А ребенку радость: одно дело купленное, совсем другое – подарок…
У входа на рынок остановился «газик». Из него вышел председатель колхоза Сабит Омароглу, рослый худощавый мужчина лет сорока пяти, и направился к фруктовым рядам.
Он подошел к прилавку, за которым стоял Ибрагим, остановился, в задумчивости посмотрел на гору винограда.
– Как торговля идет, Ибрагим?
– Спасибо, председатель, покупают…
– Мне продашь?
– Тебе? – прищурив глаз, усмехнулся Ибрагим. – Да как-то неловко вроде своему председателю продавать. Так бери.
– Неловко? – зло переспросил Омароглу, понизив голос. – А мне ловко наблюдать, как вы спекулируете?
– Зря обижаешь, председатель, – глухо, стараясь сохранять спокойствие, сказал Ибрагим. – Не ворованный товар продаем, за своп труд деньги берем.
Завидев председателя, сельчане выходили из-за прилавков. Вскоре возле Омароглу и Ибрагима собралось их уже пятеро.
– Ну и берите! – вскинул голову председатель. – Чем я плохой покупатель? Эй! – повернувшись, Омароглу сделал знак своему водителю.
Тот юрко, на заднем ходу подал «газик» к прилавкам.
– Ну, дорогие земляки, чего нахмурились? – бодро воскликнул председатель. – Давайте, взвешивайте, все возьму. Быстро освободитесь, может, и для колхоза поработаете, а? Чего стоите? Шевелитесь…
Сперва крестьяне обескураженно наблюдали. как председатель и шофер взвешивали виноград, относили его в машину и сваливали в большой ящик. Потом молча, с хмурыми лицами стали взвешивать и сами.
Прилавки быстро опустели.
– Так-так, – говорил раскрасневшийся председатель, отсчитывая деньги. – У тебя, Ибрагим, восемнадцать килограммов было – держи свои девять рублей! У тебя, Агамейти…
«Газик» уехал.
Крестьяне молча, не глядя друг другу в глаза, стали собирать свои вещи.
В Баку, на автобусной станции, перед готовым к отбытию «Икарусом» среди прочих провожающих стояли Лейла-ханум и Муса Лятифович. Провожали они рослого широкоплечего парня.
– Эмин, сынок, давай мы все-таки тоже поедем с тобой, побудем там день-два, пока устроишься, – говорила Лейла-ханум.
– Ну, мама, не начинай все сначала, – насупил брови Эмин. – Что люди подумают: взрослый мужчина, а без мамы-папы шагу ступить не может.
– Э-эх, какой ты мужчина, – вздохнула Лейла-ханум. – Думаешь, раз усы отрастил – уже и взрослый? Совсем мой бедный ребенок с матерью не пожил. После института сразу в армию забрали, не успел вернуться – в деревню гонят! А все ты виноват, ты! – сердито вскинулась она на мужа. —
Даже такой малости, как родного сына дома оставить, и то не сумел устроить, палец о палец не ударил…
Муса Лятифович, ни слова жене не ответив, притянул к себе сына. Они расцеловались.
– Все нормально, папа, все в полном порядке, – шепнул Эмин.
– Пах-пах! – забавно всплеснула руками Лейла-ханум. – Целоваться все умеют! Отец называется! Попомни мои слова, сынок: не допущу я, чтобы ты лучшие свои годы в деревне похоронил! Я до самого министра дойду. скажу, у тебя в детстве сердце болело!
– Громче, громче кричи, чтобы все услышали, – с сердитой усмешкой сказал жене Муса Лятифович. – Я, между прочим, гоже деревенский, из тех же краев, куда Эмин едет, но, если не ошибаюсь, это не помешало тебе выйти за меня. Правда? Если хочешь знать, мы сами с Эмином этот район при распределении выбрали – каждый хоть рал должен увидеть землю, где его корни…
– Кто едет – по местам! Отправляемся! – крикнул шофер, забираясь в кабину.
Эмин обнял мать, поцеловал в седые волосы. Потом, не без усилия, оторвал причитающую Лейлу-ханум от себя, легко вскочил на подножку автобуса.
Две пары рук оторвали от земли корзину, полную гроздьев, подняли и вывалили виноград в большой деревянный чан. После второй корзины он наполнился почти доверху.
Ильяс-киши, сухопарый мужчина лет шестидесяти, с дочерна загорелым лицом, не спеша закатывал штанины.
Лопались под его загорелыми ногами напоенные солнцем виноградины: булькал, всхлипывая в чане, рубиновый сок.
Подошла Амина, статная молодая женщина лет двадцати пяти. Легко подняла с земли полную корзину винограда, смахнула с красивого смуглого лица капельку пота.
– Много еще? – спросил Ильяс-киши.
– Одна, от силы полторы, – ответила она. – Может, чаю попьешь, потом закончишь?
– Темнеть скоро начнет, не успеем. Давай, дочка, закончим сперва. Мало уже…
Иса подошел к плетню. Лет ему столько же примерно, что и Ильясу-киши. Молча попыхивая папиросой, он довольно долго наблюдал за работой.
– Дальновидным ты оказался человеком, Ильяс, молодец, – сказал он наконец с улыбкой. – Честно сказать, не думал я, что такое дело развернешь. Все говорили: не вырастет здесь виноград, не примется. А Ильяс-тихоня одну лозу сперва посадил, другую… Теперь – вон какой сад! Скоро вино бочками на базар повезешь, а? А чего же ты, Ильяс, соседей виноград научил растить, а вино делать не научил? Секрет бережешь, хитрец? Молодец, других слов нет, молодец – правильно жить начал, крепко, по-крестьянски, настоящим делом занялся.
Ильяс-киши с улыбкой воспринял монолог Исы.
– Что же ты, крестьянин, не занимаешься «настоящим делом», а лягушек туда-сюда на гнилом пароме катаешь? – громко и насмешливо спросила Амина, выходя из-за дома. Она поставила полную корзину на землю, выпрямилась, поправила съехавшую на глаза косынку. – Ты скоро огурец с черешней начнешь путать! В деревне только двое вас и осталось, крестьян, – ты и твой поганый черный петух, пусть бог ему глаза выколет!
Ильяс-киши громко захохотал. Иса яростно рубанул воздух рукой, свирепея:
– Вот, явилась! Я с тобой, что ли, разговариваю? Мужчины между собой о делах толкуют – ты свой нос куда суешь? Петух мой, понимаешь, ей не нравится! Он, слава богу, всегда в своем курятнике сидит, не то что мужья у некоторых хороших жен.
– Ну, про тебя все знают, какой хороший ты был муж, потому так рано и похоронил жену, – сказала, уже всерьез сердясь, Амина. И вдруг зло выдохнула: – Иди-ка, дядя Иса, отсюда, пока я… – Она быстро нагнулась и сдернула с ноги башмак.
– Своим делом занимайся, Амина! – раздался властный голос Ильяса-киши. – А ты иди, Иса, куда шел, нам еще работать надо…
В маленьком саду за домом Амина обрывала с лозы последние гроздья. Вдруг остановилась, задумалась. Дрогнули губы и побежали из глаз быстрые капли.
Далеко во все стороны раскинулась за деревней бурая сухая земля. Поверхность почвы от недавнего зноя спеклась коркой, потрескалась на тысячи частей.
Ильяс-киши шагал, время от времени нагибался, брал в руки комья земли, мял их, близко подносил к глазам. Скрипел, струился между двумя его пальцами сухой песок.
– Ничего, ничего, – говорил сам себе Ильяс-киши. – Лозе не надо много воды, лоза от солнца силу пьет. Но как одичала земля, как одичала – смотреть больно. Такие богатства пропадают…
Берег реки в этих местах довольно крутой. Вода кажется тихой. Но покой этот обманчивый – вынесет вдруг на быстрину какую-нибудь ветку, помчит ее, кружа, по течению, и ясно становится, сколько дикой силы в здешних мутноватых водах.
В том месте, где береговой песок полого сходит к реке, к причалу пришвартован маленький, видавший виды паром.
Паромщик Иса кормил птиц. Многочисленные разноцветные куры и петухи обретались за изгородью, сооруженной из ржавых кроватных сеток.
Покормив птиц, паромщик уселся на крыльцо ветхого строения с облупившейся штукатуркой, задумался, посасывая папиросу.
Из задумчивости Ису вывел звук близких шагов. Подошел Агамейти:
– Здравствуй, Иса. Отличная жизнь у тебя – сиди, покуривай, воду охраняй, чтобы не украли, а зарплата идет… Между прочим, на днях старый Гулам говорил в чайхане, что в сто лет раз эта река страшно разливается и что скоро как раз срок нового наводнения. Не боишься, что смоет твой паром вместе с курочками? С тех пор, как новый мост построили, ты вместе с этим гнилым паромом – оба, считай, на пенсию вышли. Искал меня?
– Разговор есть. – Иса поднялся.
Он прошел по мосткам на паром. Потянул бечевку и вытащил из реки сетчатую авоську. Достал из нее одну из трех бутылок водки.
– Серьезный разговор у тебя! – присвистнул Агамейти.
…Они сидели в комнатке за столом, покрытым старой клеенкой.
– Скажи-ка мне вот о чем, – начал, когда выпили уже по второй, Иса. – По сколько вы свои виноград продаете?
– По пятьдесят копеек. А что?
– Да глупо получается: копаетесь в земле в поте лица, а потом целый день на базаре – и все за пятьдесят копеек.
– А ты что предлагаешь?
– А я предлагаю вот что: покупаю весь ваш виноград, сколько созрело к сколько созреет до конца осени, по шестьдесят. Плохо вам?
– Сильный ты человек, – полунасмешливо, полувосхищенно покачал головой Агамейти. – А потом в Москву повезешь?
– Это уже мое дело…
– Да-а, – протянул Агамейти. – Ты на ногу себе топор не уронишь.
Потом Иса пошел к реке доставать вторую бутылку водки.
– Честно говоря, не надеялся я, что вы приедете, – широко улыбаясь, пожимал руку Эмину Сабит Омароглу. – Сколько лет прошу: «Дайте инженера-механика, гибнем, технику губим!», а ответ один: «Молодых специалистов не хватает!». Я хорошо понимаю: в деревню ехать молодежь особого стремления не имеет. К сожалению. И вот приезжаете вы, с отличным дипломом…
– Три часа ждал автобуса, хотел уже обратно возвращаться. – с улыбкой сказал Эмин.
– Однако же не возвратились. Значит, дело не только в бытовых условиях, которые на селе, вы правы, не всегда на высоте. Кстати, о быте: мы устроим вас пока на постой в какой-нибудь малодетный дом, а там посмотрим.
– «Там» – это что значит?
– Это значит, если не убежите через три месяца… – с улыбкой же ответил председатель. – Вы не обижайтесь, просто кое-какой опыт у нас уже имеется.
– Что ж, посмотрим. Но, надеюсь, у вас не будет повода для недовольства моей работой, – сухо сказал, поднимаясь с места, Эмин.
Тут раздался стук в дверь, и в кабинет, не дожидаясь ответа, широко шагнул Ильяс-киши. Он нес небольшую авоську.
– Здравствуй, председатель, – протянул он руку Омароглу и повернулся к Эмину: – Добрый день, сынок, что-то я раньше тебя не видел, приезжий, что ли?
– Приезжий он, Ильяс-ами, приезжий. Говори, по какому делу?
– Какие у стариков дела, председатель? Шел мимо, дай, думаю, зайду, немножко выпью с председателем. – С этими словами Ильяс-киши быстро вытащил из авоськи полную красным вином бутылку. – Стаканы есть?
Председатель сердито свел брови к переносице.
– С ума спятил? Когда это я с тобой пил, да еще на работе? Забирай бутылку и иди отсюда, – процедил Омароглу и повернулся к Эмину: – Простите, у пас тут случаются шутники…
Эмин с живым интересом наблюдал происходящее.
– Я сюда не для шуток пришел, председатель, – сказал Ильяс. – Дело у меня государственное. Клянусь памятью твоего покойного отца Али-Саттара, ты попробуешь этого вина. Стаканы давай!
Неподалеку от паромной переправы шли приготовления к петушиному бою. Болельщиков было десятка два.
Зажав под мышкой своего черного голошеего петуха, Иса сосредоточенно проверял его шпоры, счищал ножом заусенцы, пробовал остроту.
Оспаривать пальму петушиного первенства у его бойца готовился бронзовый самец с бешеными глазами, принадлежавший давно небритому угрюмому детине.
Петухов поднесли клюв к клюву, развели и потом отпустили.
Они тут же сошлись в бою. Были выпады и отходы, удары в голову шпорами в прыжке, молниеносные уколы клювом. Брызги алой крови все чаще кропили землю.
Ибрагим подошел к толпе, нашел глазами Ису и направился к нему. Тронул за плечо.
– Чего людей мутишь, Иса? Чего это ты вздумал вдруг виноград скупать?
Иса молчал, наблюдая за перипетиями боя.
– Ты же был порядочный человек, Иса, – задумчиво сказал Ибрагим. – Если бы тебе тогда, в окопах под Керчью, сказал кто-нибудь, что ты через сорок лет спекулянтом станешь, что бы ты ответил такому человеку?
– Ну так беги, доложи председателю, что Иса виноградом спекулирует, деньги мешками гребет! Чего ко мне пришел? – вдруг зло, с истерической ноткой выкрикнул Иса.
– Вот таких слов ты раньше тоже не сказал бы – гордость бы не позволила, – проговорил Ибрагим. – Ты же отлично знаешь, что никуда я не побегу. Потому что под Керчью был окоп, и из всех ушедших из этого села живыми выбрались оттуда лишь трое – ты, Ильяс и я…
Ибрагим повернулся и, ссутулив плечи, пошел прочь.
Эмин прихлебывал вино медленно, смакуя. Омароглу выпил махом, поставил стакан на стол.
– Превосходная лоза, – сказал он искренне. – Ну и что?
– А вот что, – торжественно сказал Ильяс. – Выслушан внимательно. Тебе не кажется, что менять что-то надо в нашей жизни?
– То есть как – менять? – вздернул брови Омароглу.
– А так. Бедно живут у нас люди. И ты это знаешь не хуже меня. Немного овощей сажаем, чуть-чуть табаку, немного хлопка…
– Дальше говори, – глухо сказал председатель.
– Говорю, ты только не нервничай. Давай сухую землю за селом виноградом засадим. Пусть сама природа рассудит, кто прав, – земля крестьянину главный советчик.
– Простите, что при вас такой разговор вышел. Но и вы теперь не чужой здесь человек, – сказал председатель Эмину и повернулся к Ильясу: – Колхозная земля, дорогой Ильяс-ами, – не поле для экспериментов. Ты думаешь, собрать для базара урожай в саду величиной с ухо соловья и разбивать плантации на обширнейших мертвых землях – это одно и то же? Ошибаешься! Ты и еще десять других посадили по три лозы в своих дворах, получили по несколько корзин винограда и думаете – профессорами стали! – Омароглу остановился, перевел дух. – Если бы здесь мог расти хороший виноград, наши предки, я тебя уверяю, выращивали бы здесь только его…
– Откуда ты знаешь, что и старину здесь лозу не выращивали? – горячо возразил Ильяс-киши. – Вот какую картинку я нашел и старой книге. – Он достал из внутреннего кармана пиджака старую потрепанную книгу без обложки, раскрыл се на заранее заложенной странице: – Посмотри, что здесь нарисовано! И прочитай, о каких местах идет речь. Видишь, ясно написано: «На левом берегу Куры, там, где река…»
– Ну-ка, дан сюда, прервав его, взял книгу Омароглу.
На фотографии запечатлен был стилизованный рисунок, выбитый на поверхности гранита древним художником: человек в коническом колпаке, одетый в короткую куртку и подобие шаровар, заправленных в низкие сапожки, подавал большую, увитую листьями кисть винограда человеку в древнеримском воинском одеянии. Под рисунком была надпись латинскими буквами.
– Самое интересное, что я вспомнил камень, – Ильяс-киши ткнул пальцем в картинку. – Стояла скала на берегу реки. Ее взорвали до войны еще, когда строили причал для старого парома, где сейчас Иса петухов стравливает. Теперь построили мост, паром никому не нужен, а камень вот, который тысячелетия простоял, взорвали, жалко…
– Не мы с тобой взрывали, – хмуро сказал Омароглу. – Ну-ка, дай еще раз посмотрю. Да-а, интересный документ. Ты хочешь сказать, что вот этот, в колпаке дервиша, – азербайджанец? А что тут написано?
– А вот перевод внизу: «Путь нашей жизни лежит через виноград», – сказал Ильяс-киши.
– Смотри, какие слова! Чего же потом эти пути разошлись и про виноград все забыли?
– Потом много всякого было, – задумчиво проговорил Эмин. – Были войны, походы, восстания, разделы земли. Потом арабы на остриях своих сабель принесли мусульманство, и в Азербайджане, как и в других исламских странах, были искоренены все винные сорта винограда – мусульманину пить запрещалось. А с другой стороны, может быть, именно запретам шариата мир обязан тем, что сегодня существует поэзия Омара Хайяма.
– Откуда вы все это знаете? – спросил Омароглу. – Вы что, серьезно занимались проблемой винограда?
– Ну что вы, – улыбнулся Эмин. – Просто немного историей религии интересовался в связи с искусством Востока, искусствоведом стать хотел. А стал механиком…
– Значит, так, – сказал Омароглу, – необходимо внести ясность в вопрос. Дело в том, что земли, о которых ты говоришь, запланировано через два-три года засадить картофелем.
Ильяс-киши вышел из комнаты, не сказав ни слова. Эмин проводил его взглядом.
– Жалко человека.
– Если кого и жалеть, то только меня, – сердито сказал Омароглу. – Они в этом году хорошо греют руки на винограде, полсела на базаре стоят за прилавком, как говорится, сладкий вкус во рту остался.
– Так, выходит, прав старик: колхоз не обеспечивает людей, раз они другой заработок ищут.
– Ладно, давайте прекращать прения, – сказал Омароглу. – Пойдемте, Эмин, уже вечереет, переночуете у меня, а завтра определим вас к паромщику Исе – он живет, как утка, у воды, а дом его пустой стоит. И мой вам совет: вы совсем не знаете нашей жизни, не вмешивайтесь в местные раздоры, договорились?
Стояла непроглядная ночь. У причала мерцал одинокий фонарь, скудно освещая паром и людей, деловито грузивших на него ящики с виноградом.
– Так, – говорил Иса Агамейти, – всего, значит, тридцать ящиков. Кинем по десять кило на каждый. Итого…
– Побойся бога, Иса! – воскликнул Агамейти. – В каждом ящике не меньше двенадцати килограммов…
– А сколько помнется по дороге, попортится – не считаешь? Тебе заработок, а Исе, выходит, одни убытки? На вот, держи! – паромщик стал отсчитывать Агамейти деньги. – Поделите, кому сколько.
Скрипя, плыл паром по чернильной глади реки к другому берегу. Наконец тяжело ткнулся бортом о старые автомобильные шины причала.
Здесь Ису уже ждали. Двое быстро грузили ящики с виноградом в грузовик.
– Боюсь я, Салман, остановят машину, начнут спрашивать, откуда виноград, чей, куда везете. Тридцать ящиков – не шутка.
– Ну кто задержит, чудак, – убежденно сказал Салман. – Пост ГАИ возле нового моста, а здесь дорога чистая, все давно забыли про твой паром. Доедем до района, а там свой человек есть, даст какую нужно бумагу, что товар колхозный, понял? Ты лучше следующую партию готовь.
На малом ходу, с притушенными фарами отъехала от берега машина.
Иса шел к дому председателя колхоза Сабита Омароглу с лицом серьезным, можно сказать, торжественным. Он был гладко выбрит, на нем был новый костюм, на груди звенело несколько боевых орденов. Он подошел к калитке председателева дома, поправил галстук и шляпу и решительно вошел во двор.
– Ты куда так нарядился, Иса-ами? – встретил его вопросом Омароглу.
– Как куда? – сказал Иса. – К начальству надо являться по полной форме.
– А ордена зачем? Не праздник ведь.
– Встреча с хорошим человеком – всегда праздник, председатель. Чем могу служить? – Глаза у Исы были тревожные.
– Слушай, Иса-ами, а чем ты там занимаешься на своем пароме, а? Стоит он без дела, гниет, чего его сторожить?
– Как скажешь, так и будет, ты начальник, – тихо сказал Иса. – А только я никому жить не мешаю.
– А деньги колхоз тебе платит неизвестно за что. И птицеферму развел, правильно? А еще какие-то машины, говорят, с берега на берег переправляешь иногда. Правду говорят?
– Врут! – с убежденностью выдохнул Иса. – Все врут. Однажды только люди заблудились, мост, не могли новый сыскать и темноте, вот я и перевез. А на старого человека, фронтовика, раненого и контуженого, все можно теперь сказать.
– Ладно-ладно, Иса-ами, знаю, – остановил его Омароглу. – Послушай, может, мы тебя к другому делу приставим, а? Говорят, ты до войны лучшим трактористом был в районе.
– Был, – усмехнулся Иса, – а теперь, когда трактор едет мимо, хочется в землю зарыться. Слово такое есть – контузия. Слышали?
– Ну хорошо, давац тебя счетоводом оформим, будешь с Махиром посменно работать.
– Старшие говорили: кто в семьдесят лет начинает учиться играть на зурне, тот только в гробу заиграет, – невесело улыбнулся Иса. – Стар я, сынок, новое ремесло заводить. Только и осталось дел. на этом свете – единственного сына женить. А там уж и в последнюю дорогу начну собираться. Так что, если можно, оставь меня у парома – из него и гроб мне сколотят.
– Что за глупости, джаным, какая «последняя дорога», о чем ты говоришь?! – громко воскликнул Омароглу. – А кто внуков будет нянчить? – Председатель глянул на задумавшегося Ису, тихо проговорил: – Да, мало вас осталось… Ты ведь с моим старшим братом уходил на фронт…
Паромщик кивнул, тяжело вздохнул.
– Ну ладно, Иса-ами, успокойся… Успокойся, живи пока на своем пароме, раз нравится, может, и сгодится еще когда-нибудь. А звал я тебя вот зачем. – Председатель кивнул на молча сидевшего Эмина: – Механика нашего нового хочу к тебе поселить, все равно дом твой пустует. А правление тебе платить будет. Не возражаешь?
– Какие могут быть возражения, душа моя? – повеселел Иса. – Пусть живет хоть всегда. Сейчас поедем?
Эмин встал засветло, открыл все окна и двери и принялся, как умел, наводить чистоту в доме Исы.
Повсюду в углах лепилась густая паутина, на старой мебели лежала вековая пыль, от грязи почернели ветхие занавески.
Он бился с запустением уже часа три, но, качалось, только увеличивал хаос. Уставший, он сидел па подоконнике и молча глядел на окраинную деревенскую улицу.
Тут его и окликнул подошедший Ильяс-киши:
– Доброе утро, сынок. А я к тебе – пустишь в дом?
В комнате он поставил на стол маленькую корзину, полную отменного винограда.
– Угощайся. Мне помощь твоя нужна, сынок, – сказал Ильяс-киши. – От тебя зависит будущее этих мертвых земель.
Это было неожиданно – Эмин изумленно воззрился на Ильяса-киши.
– Мне кажется, что вы что-то перепутали, Ильяс-ами, – мягко сказал он наконец. – Я вчера только приехал в село, ничего не смыслю в ваших делах. Чем я могу помочь вам, что от меня зависит?
– Не спеши, сынок… Никто не требует, чтобы ты нас учил лозу обрезать. Но ты механик! Понимаешь, я бы уже давно поехал в Баку, нашел бы нужную дверь, если бы решил одну простую вещь: откуда взять воду для полива этих земель? У нас здесь багар не получится – лето очень засушливое, виноград сгорит. Обязательно надо его поливать! Очень прошу тебя, подумай, как самым коротким путем проложить к этим землям водопровод от реки. Мне это не под силу – здесь твоя голова нужна. Притом, учти, никто нам денег на это дело не даст, их в колхозе просто нет, а председатель считает, что виноград только спекулянтов плодит.
– Вы говорите – «нам», будто мы уже решили действовать вместе, – помолчав, усмехнулся Эмин.
– Слушай, парень, – серьезно глянул на него Ильяс. – В жизни не так часто случается, когда от нас зависит что-то важное. Помоги, сынок, – это не мне надо, а людям…
Ильяс-киши встал и, не простившись, ушел.
Эмин взял гроздь винограда, поглядел на нее в задумчивости, потом подошел к открытому окну.
– Так это ты наш новый механик? – окликнул его женский голос с улицы. Под окном стояла Амина и. чуточку сощурив глаза, глядела на него с дерзкой улыбкой. – Позови отца. Он говорил, что к тебе пошел.
– Если ты имеешь в виду Ильяса-киши, то он только что ушел.
– Значит, опять за деревню отправился с с землей разговаривать. Отец вчера рассказывал, какой умный новый механик приехал, все на свете знает. Я думала, какой-нибудь важный, седой, а ты совсем молодой… Помочь, что ли, тебе?
– Ну помоги, если хочешь.
– А если кто увидит и скажет, что Амина к одиноким мужчинам в дом ходит, тогда что?
– Тогда не морочь мне голову и проходи дальше.
– А с другой стороны, тебя жалко. Ладно, ты иди погуляй, а я посмотрю, что здесь творится…
Эмин медленно бродил по селу. Начинался обычный деревенский день, с громким говором крестьян, с веселым гвалтом детворы, блеяньем овец, кудахтаньем кур. К Эмину присматривались. Его бегом догнал маленький дочерна загорелый мальчишка.
– Механик-ами, тебе очень быстро надо бежать к телефону – из Баку звонят.
И мальчишка вновь припустил по улице. Эмин пожал плечами и побежал за ним.
Запыхавшись, влетел в здание правления. Промчался по коридору. Остановился в растерянности. не зная, в какую дверь толкнуться.
– Сюда, пожалуйста, – пригласила его выглянувшая из одной двери девушка-бухгалтер.
В комнате сидели за столами еще две женщины. Эмину протянули трубку.
– Слушаю!
– Сынок, родной, как ты там? – кричала в трубку Лейла-ханум. – Что ты там кушаешь? Какой номер у тебя в гостинице? Ты меня слышишь?
– Ты заставила меня бежать через все село, чтобы спросить, что я ем? – Эмин старался говорить как можно тише. – Мама, ты понимаешь, в какое положение ты меня ставишь?
Женщины делали вид, что целиком заняты своими бумагами.
– Я тебя плохо слышу! – кричала Лейла-ханум. – Если они начнут требовать, чтобы ты ездил на комбайне, не соглашайся пи за что. Тебе голову напечет! Ты меня слышишь? Пусть они тебе в номер телефон поставят!
Эмин положил трубку на рычаги, поблагодарил женщин и вышел.
Едва затворилась за ним дверь, в комнате грохнул хохот.
Дом было ее узнать – он блестел, начиная с оконных стекол н кончая посудой. Занавески и скатерть Амина связала в большой узел.
– Это я с собой заберу и постираю дома. Уф-ф, давно я так в доме не убирала. С тех пор, как муж пропал.
– Куда пропал?
– Если бы я знала! Пропал, пять лет уже скоро будет. Его мать не хотела, чтобы он меня брал. Мы женились без свадьбы. Жили у нас. А он говорит: стыдно мужу жить в доме жены. Зиму перезимовали, поеду, говорит, на сезон, денег заработаю, дом построю, будем жить как люди. И все, пропал! Одни из нашего села ездил в… забыла, как это место называется, говорил, будто видел с женщиной его. Говорит, уже в возрасте женщина. Лицо лысое…
– Как лысое? – удивился Эмин.
– Лысое – без бровей, без ресниц. Не видел, что ли, никогда? А я говорю, если променял меня на такую, пусть и не возвращается совсем. Слушай, механик, а ведь мог же сосед обознаться, правда?
Она серьезно и выжидающе смотрела на него.
– Конечно, мог. Я даже уверен, что он обознался, – сказал Эмин.
Она молча подхватила узел.
А в соседнем дворе между двумя женщинами – довольно неказистой молодой – она была беременна, и старой – происходил такой диалог:
– Нет, ты видела, видела? Так себя вести с незнакомым мужчиной! Надо Ильясу-киши сказать, чтобы укоротил язык, а заодно и руки-ноги своей дочке, – возмущалась молодая. – И хохочет все, и хохочет. Я бы ей глаза выколола бесстыжие!
– А что ей делать, как не смеяться, – проговорила старуха. – Бросил бы тебя Мардан, поняла бы, как болит у нее сердце. Хорошая она, работящая, а не повезло. Что же ей теперь – плакать все время?
– Ай, брось! От хорошей жены муж не уйдет к другой…
Иса и Салман стояли возле парома, разговаривали вполголоса.
– Слушай, не можем мы столько ждать, сейчас самый сезон начинается, сделай хоть ящиков двадцать, – говорил Салман.
– Смешной человек, – усмехнулся Иса. – Винограду не прикажешь, чтобы быстрее созревал. Неделю подождать надо. И боюсь я, Салман, не дай бог, прихватят вас где-нибудь, от стыда сгорю – у меня ведь единственный сын в институте учится, я у них выступал, рассказывал, как воевал.
– Успокойся, все в порядке, – твой виноград сейчас уже в Воронеже, на рынке. Чего ты боишься? Не ворованное продаем, а плоды честного труда.
– Ты мне-то хоть сказки не рассказывай, – нервничал Иса. – Отлично знаешь, что ничего нельзя скупать оптом – коопторг есть для этого.
– Интересно получается: заработать ты хочешь, а рисковать – нет. Я же тебе говорю: с бумагой, которую мне дал свой человек в районе, можно хоть в космос везти виноград.
– А кто он, этот человек? – спросил Иса.
– Это уже тебя не касается. Большой человек. Ты лучше вот о чем подумай. Хорошо бы на следующий год не виноград, а вино здесь скупать. Понимаешь разницу? Тебе же сына женить надо будет, деньги немалые, а? А может, ты ему «Жигуленок» на свадьбу захочешь подарить – чем он хуже других?
– Деньги, деньги… Сгорел бы тот, кто их придумал! – в сердцах сказал Иса.
Вытирая ветошью руки, Эмин отошел от колесного трактора и сказал молоденькому слесарю:
– Все, Акпер. Пройдись еще раз накидным ключом по всем гайкам – и готово.
Он попрощался со слесарями и вышел за ворота базы механизации. Не успел сделать и тридцати шагов, как увидел идущею ему навстречу Амину.
– Добрый день, механик, что-то часто мы с тобой встречаться стали: куда пи пойдешь – везде ты. С чего бы это? – весело и громко говорила она.
– Село маленькое, по одним улицам ходим, – улыбнулся Эмин. – Куда торопишься?
– Да вот, видишь, ручка поломалась. – Она вытащила из сумки старой работы топорик с красиво загнутым лезвием. Ручка была отломана. – Починить надо.
Эмин взял обе половинки в руки, приложил, сказал с сожалением:
– Жаль, красивая вещь, но надо выбрасывать – починить невозможно.
– Как – выбрасывать? Пойдем, посмотришь, как быстро это делается.
Эмин замялся.
– Знаешь, Амина, устал я, лучше домой пойду.
– Боишься, вместе увидят? – сощурилась она. – Дурной молвы бояться нужно, когда за собой дурное что-нибудь знаешь. А к чистому человеку грязь не пристанет. Но ты, конечно, иди домой…
– Хорошо, пойдем твои топорик чинить, – сказал Эмин.
Они долго шагали молча. На далеких пашнях работали два-три трактора. Кругом лежала земля, бурая, в трещинах, поросшая бурьяном и чахлым кустарником. Вдруг их обогнал всадник – пожилой усатый мужчина па кауром жеребце и с ружьем за спиной. Он ехал шагом, широко жестикулируя свободной рукой, и что-то вполголоса говорил, словно обращаясь к аудитории. Эмин проводил его взглядом, потом вопросительно взглянул на Амину.
– Это колхозный сторож Самандар, – пояснила она. – Он у нас по воскресеньям иногда лекции в клубе читает и все время репетирует.
– О чем лекции?
– О разном. Последний раз о том, что в Австралии много кроликов развелось.
Они дошли до сдвоенной чинары. По се ветвям туда-сюда порхали бойкие птицы анадили, перекликались между собой, и в этом их перекличке слышалось: «Нашел?» – «Не нашел!»…
