Текст книги "Пророчество"

Автор книги: С. Пэррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Кое-кто уже оглядывался, пытаясь понять, в чем дело, а нежные и сильные голоса певцов все так же взмывали к балкам высокого потолка. Заметила непорядок и Елизавета, подалась вперед, не снимая рук с подлокотников кресла, присмотрелась, кто смеет мешать хору, но выражение неудовольствия на ее лице сменилось тревогой при виде двух ее ближайших советников за тайной беседой с солдатом. Уолсингем сделал королеве знак, явно говоривший: не беспокойтесь, мы все держим под контролем, но кожу на его лице обтянуло, обметало тревогой, и он вновь приподнялся на цыпочки, оглядывая толпу, на этот раз высматривая кого-то конкретного. Кажется, высмотрел: наклонился к солдату, шепнул ему какие-то поспешные распоряжения, и все трое, Бёрли, Уолсингем и стражник, вышли из зала через боковую дверь.

Я попытался вновь сосредоточиться на музыке, но кровь стучала у меня в висках, и перед глазами проплывали тревожные видения: дворцовый стражник с гримасой тревоги и даже страха, напряженные лица Бёрли и Уолсингема. Что-то жуткое происходило за стенами этого зала, в этом я был уверен, и, как ни пытался обуздать свое воображение, мысли мои все время возвращались к одному: Эбигейл не вышла вместе с другими фрейлинами королевы, а там, у Холбейн-гейт, кто-то наблюдал за нами. Но ведь я не могу уйти с концерта, говорил я себе, и пойти вслед за Уолсингемом: в глазах всех, собравшихся здесь, я никто, нетитулованный гость французского посла. У меня нет права задавать вопросы, проявлять интерес. Хор все пел свою небесную песнь, а на другом конце зала, чуть в стороне от помоста, я вновь заметил какое-то движение. Вытянув шею, присмотрелся, но это всего лишь слуги вносили свечи и вставляли их в настенные подсвечники между гобеленами: дневной свет замирал и гас. За спинами слуг незаметно проскользнули в зал вооруженные мужчины, остановились по обе стороны главных дверей – а пение все длилось. Ладони у меня вспотели, я незаметно обтер их о штаны и постарался сосредоточиться на музыке, но тревога не отпускала, во рту пересохло. Еще один мотет начался, продолжился и завершился горько-сладостным, печальным финалом.

– Джордано Бруно? – Горячее дыхание коснулось моей щеки, шепот едва различим. Бородатое лицо приблизилось к моему вплотную, так близко, что черт не разобрать. – Не отвечайте, сэр, и не оборачивайтесь. Выждите несколько минут и постарайтесь незаметно ускользнуть через дверь позади вас. Приказ государственного секретаря.

Вестник исчез столь же неприметно, как и появился. Я так и не разглядел его лица. Подождал, покуда не убедился, что внимание Кастельно, Мари и Курселя полностью сосредоточено на хоре, а затем сделал шажок назад, потом другой, еще один, покуда не скрылся за спинами других гостей. Боковая дверь была скрыта панелью, при виде меня стражник слегка отодвинул панель, и я проскользнул в узкую щель. По ту сторону меня ждал высокий молодой человек, с бородкой, в черном костюме, с виду клерк.

– Сюда, – указал он мне путь по коридору.

– Может быть, объясните, в чем дело?

Он покачал головой, сурово поджав губы, и вновь жестом велел мне идти по проходу, уводившему от главного зала в лабиринт официальных помещений. Легкое прикосновение к спине предупреждало меня, когда требовалось свернуть. Добравшись до конца очередного коридора, мой спутник – или конвойный? – остановился перед дверью и постучал, а затем пропустил меня в маленький, скудно обставленный кабинет с высокими окнами. Там стоял, прислонившись к стене, глубоко погруженный в раздумья граф Лестер и смотрел в окно на темнеющее небо; тени легли на его лицо, отчетливо проступили высокие скулы и запавшие щеки. Уолсингем бродил по кабинету, по привычке обхватив ладонью подбородок. Бёрли стоял подле письменного стола, уставившись на дверь, шапочка съехала набок, седые волосы растрепались, он все пытался их пригладить. Рядом с Уолсингемом я, к своему удивлению, увидел тощего мальчишку, который тремя днями раньше принес мне записку от Эбигейл. Мальчишка то и дело обтирал руки о полосатый фартук – должно быть, и в самом деле работал на кухне, – а глаза у него покраснели, будто он только что перестал плакать. Едва сопровождающий захлопнул за моей спиной дверь, мальчишка ткнул в меня пальцем и воскликнул тоном свидетеля обвинения:

– Это он, сэр! Тот самый человек!

Глава 8
Дворец Уайтхолл, Лондон, 30 сентября, лето Господне 1583 (продолжение)

Лицо лорда Бёрли смято гримасой изумления. Боюсь, такая же гримаса возникла и на моем лице, хотя я все еще не понимал, что происходит. Все вокруг застыли в неподвижности.

– Ты уверен? Именно этот человек передал через тебя сообщение леди Эбигейл? – Голос Уолсингема звучал сурово, и мальчишка испугался, он в растерянности бросал взгляд то на меня, то на Уолсингема, то на Бёрли и вновь возвращал ко мне, считая, видно, что мы втроем затеяли какой-то обман и пытаемся его запутать.

– Нет! Не сообщение… я хотел сказать, весть была от него, но передал ее мне другой.

– Ты несешь чушь, мальчик!

– Тот человек велел передать весть от мастера Бруно – человек, который остановил меня во дворе, – пояснил бедняга, и паника в его голосе усилилась. – Я не рассмотрел его в темноте, но он говорил, как англичанин. – А это – мастер Бруно, – вновь ткнул он в меня пальцем. – И это был не его голос. Мастер Бруно – не англичанин.

– Это мы знаем. – Лишь на миг Уолсингем дал волю нетерпению, но тут же совладал с собой и смягчил тон. – Нам нужно разобраться, что произошло нынче вечером. Тебя Джем зовут?

Мальчик безотрадно кивнул.

– Хорошо. В таком случае, Джем, расскажи все сначала. Значит, человек, с которым ты не знаком, остановил тебя во дворе возле кухни и поручил передать сообщение для Эбигейл Морли от мастера Бруно. Теперь мы правильно тебя поняли?

– Да, сэр.

– И того человека ты не разглядел в темноте?

– Нет, сэр, не смог. Свечи еще не зажигали, мы стояли в сумраке, а на нем еще и шляпа с широкими полями, он ее на самый нос натянул, и высокий воротник был поднят – вот так, сэр! – И, всячески стараясь помочь, мальчик подергал за ворот своей несвежей рубашки, изображая, по-видимому, дворянское накрахмаленное жабо. Помолчал и с новой надеждой добавил: – А еще у него, наверное, борода.

Уолсингем только глаза закатил:

– Наверное, борода! Отлично, теперь мы можем исключить детей и женщин.

– Не всех женщин, – съязвил стоявший у окна граф Лестер.

Я перехватил его взгляд, Лестер улыбнулся, и, несмотря на царившее в комнате напряжение, я почувствовал желание улыбнуться в ответ. Незатейливая шутка хоть как-то разрядила обстановку. Но Бёрли тоже оглянулся на графа – с упреком.

– Можешь повторить сообщение слово в слово? – продолжил допрос Уолсингем.

– Передать ей, сказать, что мастер Бруно хочет встретиться с ней по секрету у кухонной двери перед концертом. Он сказал, это срочно. И дал мне шиллинг. – Мальчишка с тревогой огляделся, словно боялся, как бы у него не отняли монету.

Уолсингем сдвинул брови:

– И ты доставил это сообщение прямо ей, Эбигейл Морли? Проник в личные апартаменты королевы? Как ты ухитрился?

– Взял с кухни сладости, сэр. Тогда стражники не останавливают. Просто я говорю им, что королева распорядилась принести угощение. Почем им знать, что я вру. Девушки – то есть фрейлины – часто передают и получают сообщения через нас, мальчишек при кухне. – Он покусал губу, чувствуя себя виноватым, и продолжил: – Но до самой Эбигейл я не дошел, остановил одну из девушек и просил позвать Эбигейл.

– Как она приняла это сообщение? Как тебе показалось?

– Она была испугана. – Тут уж у мальчика явно не было сомнений. – Испугалась и сказала, что прямо сейчас придет, а я чтобы никому про это не говорил.

– Это было еще до начала концерта? Сколько времени оставалось до концерта?

– Не могу сказать, сэр. – Мальчик потупился, уставился на свои поношенные башмаки. – Я не умею разбирать часы. Но незадолго, потому как на кухне уже почти никого не оставалось. Нам дали на вечер выходной, потому что она поужинала рано, чтобы успеть на концерт. Я про ее величество. И гости уже съезжались.

Уолсингем посмотрел на меня, как бы призывая объяснить все самому.

– Я не посылал ей сегодня никаких сообщений, – сказал я, стараясь, чтобы это не прозвучало оправданием. – Кто-нибудь объяснит мне наконец, в чем дело?

– Они убили ее! – выпалил мальчик и чуть ли не с ненавистью уставился на меня. – И если это не вы, значит, тот, другой, а если и не он, тогда сам дьявол!

В тот момент, когда эти слова были произнесены вслух, я понял, что чего-то в этом роде и ждал. Жуткое предчувствие, поселившееся в моей душе, едва я заметил отсутствие Эбигейл в королевской свите, успело уже укрепиться и разрастись в моем воображении, и все же эти прямые, непоправимые слова потрясли меня. Так значит, размышлял я, изо всех сил напрягая ум, чтобы осмыслить поведанную мальчиком историю, значит, убийца подобрался к Эбигейл, и, хотя я не посылал ей никаких известий, это, безусловно, моя вина: я указал врагу путь.

Лестер неторопливо, как будто повинуясь неслышной команде, отошел от окна и, кивнув Уолсингему, легким наклоном головы указал на дверь. Уолсингем приподнял в ответ палец – велел подождать.

– Ты очень нам помог, Джем, – ласково заговорил с мальчиком Уолсингем. – У меня остался один последний вопрос. Как ты думаешь, этот человек поджидал именно тебя, чтобы передать сообщение?

– Думаю, да, сэр. – Мальчик часто заморгал, словно опасаясь очередного подвоха. – Потому что я и раньше передавал сообщение, понимаете? Только откуда же он это знал?

– Какое сообщение ты передавал раньше? – Голосом Уолсингема вновь можно было резать бумагу.

– От леди Эбигейл ему. – Мальчик указал на меня. – На Флит-стрит, сэр. Я там полдня проторчал на конюшне, французские грумы еще грозились меня побить. – Он оскалил зубы в свирепой гримасе, припомнив недавнюю обиду.

– Спасибо, Джем. Сержант тебя проводит. Я хочу, чтобы ты оставался под рукой на случай, если у нас появятся новые вопросы. И если б ты припомнил какие-то подробности о человеке в шляпе, какой у него голос, лицо, фигура, все, что могло бы нам пригодиться, я был бы тебе очень благодарен.

– Это я во всем виноват, да, сэр? – вскричал вдруг мальчик, обращаясь к Бёрли – тот, с виду добрый дедушка, показался ему наименее грозным из всех нас. – Не доставь я ей это сообщение, она была бы жива, да, сэр? Я сгубил ее – за паршивый шиллинг! – Мальчишка изо всех сил прижал руку ко рту, стараясь удержать слезы. – Она всегда была добра ко мне, леди Эбигейл, не то что некоторые.

Бёрли опустил руку ему на плечо:

– Нет, дружок, никто не виноват, кроме того злодея, который ее убил. И мы с твоей помощью разыщем его и казним, чтобы больше он никого не тронул.

Стражник увел мальчика, и у двери тот еще раз обернулся и глянул мне прямо в глаза.

Дверь затворилась, и взгляды еще трех пар глаз, глаз членов Тайного совета, сурово устремились на меня.

– Сообщение, Бруно? – поинтересовался Уолсингем, складывая руки на груди.

Я постарался как можно более кратко изложить историю моих отношений с Эбигейл, от визита кухонного мальчишки в посольство до встречи у Холбейн-гейт, где она передала мне мешочек с сокровищами Сесилии Эш, – тогда я впервые заподозрил, что за нами следят. И далее я поведал об открытии, которое сделал доктор Ди, проверив ядовитые духи на мыши, и как сам я разобрался с тайной золотого кольца – на этом месте я остановился, вынул из внутреннего кармана перстень-печатку и подал его Уолсингему. Министр повертел кольцо между пальцами и легким кивком велел мне продолжать. Но мне было нечего добавить, я молчал, три члена Тайного совета так же молча взирали на меня, однако на их лицах я читал сильную и тревожную работу ума.

– Следует выпустить Эдуарда Беллами из Тауэра, – заговорил Бёрли, нервно сжимая в кулаки пухлые пальцы.

Уолсингем развернулся на каблуках и принялся расхаживать по комнате, тоже попеременно стискивая и разжимая пальцы. Никогда я не заставал его в таком потрясении и ни разу не видел, чтобы ему стоило таких усилий скрыть тревогу. Наконец он остановился и уставился на меня столь свирепо, что я не на шутку испугался.

– И вам в голову не пришло передать информацию мне, Бруно? Вы самовольно назначили себя единственным доверенным лицом бедной девицы, несмотря на то что сами уже догадывались: она может стать следующей жертвой. Почему вы в ту же минуту не обратились ко мне?

– Ваша милость… – Я бессильно поднял руки в жесте извинения. Чувствовал я себя не лучше провинившегося мальчишки. – Я не хотел бить тревогу, покуда не выясню, что именно содержится во флаконе. А надпись на кольце я разгадал только нынешним вечером.

– Я здесь решаю, когда бить тревогу. Эти предметы следовало принести ко мне в ту же минуту, – повторил он, уже не на шутку сердясь.

– Я думал, пока во всем не разберусь, чем меньше людей в это посвящено, тем лучше.

– И к числу тех, кого не следует посвящать, вы изволили отнести и меня?

– Успокойся, Фрэнсис! – Бёрли примирительным жестом протянул к нему руку. – Девушка ничего не стала рассказывать леди Ситон, страх помешал ей обратиться в Тайный совет. Ей легче было довериться Бруно, и с его стороны было вполне благоразумно вначале проверить свои предположения, а затем уже поделиться мыслями с нами. – Лорд Бёрли обернулся к нам и подытожил: – По крайней мере, теперь мы убедились, что убийца хорошо ориентируется при дворе. – Он печально покачал головой, на его лицо легла тень. – Сколькими бы стражами мы ни окружили ее величество, он может проскользнуть у них под носом. Кухонные мальчишки, этого еще нам недоставало!

– Что с ней? С Эбигейл? – Я сам удивился, как за несколько минут охрип мой голос.

Вдруг припомнилось: легкое, теплое дыхание Эбигейл ласкает мою щеку, она шепчет мне на ухо секрет, с которым я уговорил ее расстаться. Она-то думала, что из всех, здесь собравшихся, именно мне она может довериться, и кто-то узнал об этом и воспользовался ее доверием к чужеземцу, чтобы убить девушку.

Уолсингем коротко глянул на Бёрли, затем подошел ко мне, похлопал меня по спине:

– Пошли, Бруно. Тебе тоже следует посмотреть: нам потребуется каждая капля разума и интуиции, какая есть в нашем распоряжении. Милорд Лестер, возвращайтесь в зал и успокойте ее величество. Она видела, как страж говорил со мной, и она, думаю, уже встревожена, однако, мне кажется, не стоит прерывать концерт.

Лестер напряженно кивнул, на его красивом челе залегла морщина. Он медлил уходить, не задав мне тревоживший его вопрос.

– Если я правильно понял, доктор Бруно, – заговорил он, впиваясь в меня взглядом, – ваша теория сводится к тому, что убитая девушка поначалу подготовлялась своим возлюбленным – заговорщиком – для того, чтобы отравить королеву? И этот заговор как-то связан с планами вторжения, которые вынашивают Гизы и центром которых в Лондоне стал Солсбери-корт?

– Так мне это видится, милорд.

– Значит, убили ее, потому что заговорщикам девушка показалась ненадежной и они опасались предательства?

– Думаю, да, милорд.

– А Эбигейл Морли знала достаточно, чтобы опознать возлюбленного Сесилии – по крайней мере, он так думал, – и потому он убил и ее?

Вновь я кивком подтвердил согласие со словами лорда Лестера.

– В таком случае все подозреваемые присутствуют здесь, в этих стенах, – подытожил граф, обращаясь к своим коллегам. – Все известные нам соучастники французского и испанского заговора приглашены сегодня вечером на концерт. Гости собрались по меньшей мере за три четверти часа до выхода королевы, и любой мог незаметно выскользнуть из зала в подобной толкотне. В этот самый момент в зале, вполне вероятно, находится человек, чьи руки буквально обагрены кровью.

Уолсингема эта речь озадачила. Бёрли недовольно цокал языком:

– Чего вы от меня требуете, Лестер? Прилюдно арестовать Генри Говарда и графа Арундела, а заодно французского посла и посла Испании? Предъявить им публично обвинение в убийстве, при том что доказательствами мы покуда не располагаем? – Бёрли мрачно покачал головой. – В любом случае, вы же не думаете, будто вельможи совершают убийства своими руками, даже если они и причастны к заговору. Они себе крутятся в зале на глазах у трехсот свидетелей, а тем временем какой-нибудь сообщник, подручный, покончил с бедной девушкой.

– Будет лучше, если нам удастся усадить гостей в лодки и кареты, не позволив им догадаться о том, что здесь произошло. Я прикажу стражникам быстро проводить всех, когда концерт закончится.

– Она захочет позвать Ди, – предупредил Лестер, поглядывая на Уолсингема с гримасой, значения которой я не мог разгадать.

Уолсингем на миг прикрыл глаза, пытаясь оценить новую проблему:

– Без сомнения, позовет.

– Она и так разволновалась после его вчерашнего визита. А уж теперь… – Лестер оборвал свою речь, жестом указав на что-то, скрывавшееся, по-видимому, за дверью. – Ведь это не совпадение. А она и впрямь подумает, что пророчество.

– Господи, видения доктора Ди! Я-то и не вспомнил! – Бёрли сложил руки, точно на молитве, кончиками пальцев коснулся губ. – Предлагаю немедленно допросить Джона Ди! И необязательно, чтобы допрос вел кто-то из его друзей, – уточнил он, бросив предостерегающий взгляд на Лестера. Затем он вновь сосредоточил внимание на моей скромной персоне: – Пора нам отвести туда Бруно, Фрэнсис. Времени в обрез.

Уолсингем кивнул:

– Верно. Даже мотеты мастера Бёрда не способны занять всю ночь.

По длинным коридорам, мимо гобеленов и пылающих в настенных канделябрах факелов, он повел меня чуть ли не рысью, а Бёрли следовал по пятам и нес дополнительный светильник. Стражей на всех поворотах прибавилось даже по сравнению с тем, что я наблюдал перед концертом; их угрюмые, напряженные лица вполне соответствовали захватившей дворец атмосфере подозрительности и страха. Мы перешли в ту часть дворцового комплекса, что принадлежала ремесленникам и слугам, тому прячущемуся за кулисами празднества люду, чьим неустанным трудом обеспечивается пышность и роскошь власти. Здесь тоже располагались стражи; заслышав наши шаги, они тут же хватались за алебарды, но почтительно опускали оружие, узнавая приближавшихся к ним вельмож.

Вслед за Уолсингемом я прошел по скупо освещенному двору, где в одном углу громоздились бочки, а в другом – то ли доски, то ли дрова. Двое мужчин при свете небольшого фонаря перетаскивали груду мешков из одного флигеля в другой. Всю дорогу Уолсингем не раскрывал рта, и, хотя мне очень хотелось задать пару вопросов насчет Ди и его пророчества, выражение лица секретаря ее величества внятно предупреждало, что мне лучше помалкивать. По правую сторону служебного двора тянулось длинное двухэтажное здание из красного кирпича, на крыше торчал целый ряд высоких труб. Уолсингем замедлил шаги и остановился возле встроенной в стену полукруглой решетки, высотой примерно мужчине по пояс. Сквозь железные прутья я расслышал тихий плеск воды по другую сторону решетки.

– Это дворцовая кухня, – негромко пояснил Уолсингем.

Кивнув головой, я слегка подался вперед и разглядел, что решетка прикрывает сводчатый туннель, проходивший через середину здания, а другой конец туннеля, очевидно, сообщался с рекой. Дневной свет уже расставался с небом, а в туннеле и вовсе ничего не было видно, кроме глухой тьмы. Там, сообразил я, разгружаются лодки с припасами для кухни.

Группка слуг на почтительном расстоянии от нас перешептывалась между собой, неотрывно следя за каждым нашим движением. Послышались приглушенные женские рыдания. Очередной страж – он прислонился к стене у маленькой дверцы слева от решетки – при виде Уолсингема торопливо подтянулся и с военным поклоном открыл перед нами эту дверь. Уолсингем знаком предложил Бёрли, нашему факелоносцу, пройти вперед. Дверь вела в мощенный камнем коридор, за которым, судя по впитавшимся в стены ароматам мяса и приправ, располагалась собственно кухня. Сразу же из коридора открывалась дверь направо. Перед этой дверью Уолсингем помедлил и обратился ко мне:

– Зрелище малоприятное, Бруно, тем более что ты был знаком с девушкой. Но мне нужно знать твое мнение об этом убийстве. Прости, что приходится подвергать тебя… – Голос его смягчился, и я молча кивнул в ответ.

Уолсингем взял светильник у Бёрли. Мы вошли в небольшое помещение, похожее на кладовую. Пусто, лишь деревянные ящики у стены да неподвижная фигура в белом платье на каменном полу – словно призрак. Уолсингем решительно двинулся вперед и склонился над телом, подняв факел так, чтобы в его колеблющемся свете предстали все подробности горестной гибели Эбигейл Морли.

Лиф ее платья был разорван посередине и разведен в стороны, обнажая торс. В левой груди торчал кинжал, вонзившийся в девичью плоть чуть ли не по самую рукоятку. Прямо в сердце, мысленно сказал я себе. Меня преследовало тревожное ощущение, будто я уже побывал здесь прежде, будто передо мной уже представал этот образ или я пережил в недавнем прошлом нечто похожее. Когда я подошел ближе и опустился рядом с Эбигейл на колени, я увидел, что и само тело, и камни, на котором оно лежало, покрыты водой, рыжие волосы жертвы не рассыпались вокруг ее головы, а, намокнув, сбились в тяжелую массу. Уолсингем поднес факел ближе и жестом велел мне еще раз взглянуть на ее грудь. На правой груди, напротив кинжала, в бледной коже был вырезан некий знак: прямой крест, а внизу повернутый вправо хвостик – астрологический символ Сатурна. Я осторожно выдохнул, стараясь угомонить забившийся молотом пульс: в ужасный миг прозрения я понял, почему граф Лестер заговорил о докторе Ди и о чем-то большем, чем совпадение. Образа, показавшегося мне знакомым, я не видал воочию, но слышал его описание; в пророчестве. Эбигейл убили почти в точном согласии с последним видением Неда Келли, о котором рассказывал мне Джон Ди.

Наконец я собрался с духом и заглянул убитой в лицо. Бледное, с оранжевыми отблесками факела, но удивительно мирное для человека, встретившего насильственную смерть. Это само по себе показалось мне странным: за годы, проведенные в скитаниях, я видел много пронзенных клинком трупов, и ни разу – такого спокойного лица. Обычно черты были искажены, сведены судорогой, в них запечатлевались борьба и последняя мука.

Жестом я попросил Уолсингема поднести факел ближе к лицу жертвы. Он повиновался. Теперь мы оба стояли на коленях в воде, разлившейся на полу вокруг тела; она сочилась через трещины между старыми камнями. Незрячие глаза Эбигейл смотрели в пустоту, я разглядел, что сосуды в белках полопались, левый глаз был совершенно красный. Остались синяки вокруг носа и рта, однако, в отличие от Сесилии Эш, Эбигейл убийца не душил за шею.

– Она была в воде? – спросил я и сам едва расслышал свой шепот.

– Ее привязали за руки к причальному кольцу. Одна из кухонных служанок наткнулась на нее, заметив, что эту дверь оставили открытой. Говорит, что поначалу увидела открытые двери причала, а затем – как в воде плещется что-то белое, словно русалка. – Уолсингем скривился.

– Значит, убийца хотел, чтобы ее вскоре нашли. Однако, судя по лицу, Эбигейл не утонула. – Я говорил тихо, словно самому себе. – Думаю, ее задушили, а когда она перестала дышать, нанесли точно в сердце удар кинжалом. Должно быть, он ждал ее в засаде и захватил врасплох, едва она пришла… – Тут голос мой оборвался, ибо она пришла, надеясь поговорить со мной.

Уолсингем с трудом поднялся на ноги.

– Он вошел оттуда. – Сэр Фрэнсис поднял факел, и я увидел на противоположной от той маленькой двери, через которую мы вошли, двойные двери с тяжелым поперечным засовом.

Уолсингем передал мне факел и поманил за собой. Отодвинув засов, он открыл правую часть двойной двери – та подалась вовнутрь, – и я увидел, что эти двери выходят напрямую в сводчатый туннель под зданием, а две широкие ступени ведут к воде. Ширина туннеля позволяла пройти по нему небольшой барже, а сводчатый потолок был достаточно высок – футах в десяти от пола на глаз, – чтобы лодки могли доставлять припасы с реки прямо в дворцовую кухню, в это самое помещение, где их разгружали. Поскольку другой конец туннеля был закрыт металлической решеткой, с дворцом он сообщался только через эти двойные двери.

– Когда ее нашли, эта дверь была открыта, – пояснил Уолсингем, вновь принимая на себя обязанности факелоносца. – Значит, он, по всей вероятности, явился сюда на лодке и таким же путем потом скрылся, и она сама открыла ему дверь изнутри. – Придерживаясь рукой за дверной косяк, он выглянул наружу, где в узком канале почти бесшумно облизывала камни черная вода. – Там она и плавала, у самого причала… – Он указал место возле нижней ступени. – И ты прав, Бруно, это вновь сделано напоказ. Если б он не привязал тело, его бы унесло по туннелю в реку или оно могло утонуть, а он хотел, чтобы ее сразу обнаружили. Вероятно, чтобы ее обнаружили еще во время концерта.

– Снова знак из пророчества – на этот раз Сатурн. Он не оставляет сомнений в том, что эти смерти связаны друг с другом. – Я запнулся, поднял глаза на Уолсингема, напуганный еще одним вдруг всплывшим воспоминанием. – Кукла! Сесилию Эш нашли с куклой в руках, рыжеволосой куклой, которую мы приняли за изображение королевы Елизаветы. И сердце у нее было пронзено иглой.

– Я хорошо это помню. – Сэр Фрэнсис потер тыльной стороной кисти подбородок. – Кукла, какие делают ведьмы. Ее величество это сильно обеспокоило. А теперь, выходит, он пустил в ход живых кукол. Однако суть все та же, если я тебя правильно понял: изобразить смерть королевы?

– Предвещаемую великой конъюнкцией Юпитера и Сатурна, – уточнил я.

– Помнится, однажды ее величество указала мне на эту девицу, когда все фрейлины собрались в приемной, – заговорил остававшийся в проходе Бёрли. – Королева спросила, не кажется ли мне, что девушка – живой портрет ее самой в юности. Такое сходство позабавило ее величество. Девушка и впрямь была на нее похожа, хотя, может быть, все дело только в рыжих волосах. Бедное дитя!

– И все же… – Я покачал головой и сменил позу: колени уже ныли от мокрого камня. Присматриваясь к застывшему белым мрамором лицу Эбигейл, я подметил, как возвращаюсь к привычному для меня анализу: рациональное суждение взяло верх над потрясением, которое я испытал при виде убитой девушки. – Тут что-то не так.

– Умеете вы смягчать выражения, доктор Бруно, – сухо откликнулся Бёрли.

– Я имею в виду, что-то не так с моей теорией. Теперь, когда я пригляделся повнимательнее, вижу, что она не объясняет всех фактов.

Уолсингем внезапно рассмеялся безрадостным смехом, больше похожим на лай:

– Мало кто умеет признавать свои ошибки, Бруно. Почти все, кого я знаю, предпочли бы подогнать факты под свою теорию. Объясни, что тут не так.

– Концы с концами не сходятся. Я думал, Сесилию Эш убили потому, что она помимо воли присоединилась к заговору против королевы, а потом струсила или по какой-либо другой причине превратилась в угрозу для заговорщиков. Теперь мертва и Эбигейл, которая могла знать секреты своей подруги, вероятно, кто-то выследил ее, когда она говорила со мной. Но с какой стати в обоих случаях тела оставляют напоказ прямо во дворце? Зачем обставлять убийство как прообраз грядущей гибели королевы от рук католических фанатиков, если девушек затем и убили, чтобы заткнуть им рот, чтобы уберечь тайну заговора?..

– Возможно, убийство должно послужить предостережением для потенциальных предателей, – со знанием дела возразил Уолсингем. – Если убийца знал или предполагал, что девушки уже проговорились, он убил их не ради сохранения тайны, но в назидание другим.

– И таким образом подставил под удар весь свой замысел?

– Быть может, заговор-то не один, – предположил Бёрли.

– Бога ради, Уильям, заговоров сотни, может быть, целая тысяча! – завопил Уолсингем, стукнув себя кулаком по лбу, и вновь принялся расхаживать между открытыми дверями причала и мертвой девушкой. – Большинство из них – чушь, как с тем идиотом, которого мы перехватили на дороге из Йорка: он размахивал пистолетами и во весь голос выкрикивал угрозы. Но когда флакон с ядом обнаруживается чуть ли не в спальне королевы, а вдобавок к яду у девицы имеется кольцо с гербом Марии Стюарт, и Говарды днюют и ночуют во французском посольстве, назначая дату вторжения, тут уж, я полагаю, речь идет о едином и крайне опасном заговоре, о цареубийстве и войне.

– В таком случае повторяю вопрос: с какой стати привлекать внимание к заговору, если девушки убиты затем, чтобы до поры до времени этот заговор скрыть?

– Не знаю, Бруно. Чтобы посеять смятение и страх? Чтобы направить наше внимание в одну сторону, а ударить с другой? Мне показалось, ты собирался сам, без чьей-либо помощи распутать этот клубок. – Сэр Фрэнсис не повысил голос, однако только глухой не расслышал бы нотки с трудом сдерживаемого гнева.

Он резко взмахнул обеими руками, пламя факела дернулось, и в мечущихся отблесках на шее Эбигейл вдруг что-то блеснуло. Я потянулся нащупать этот блестящий предмет, наткнулся кончиками пальцев на ледяную кожу и инстинктивно отдернул руку. Вновь мне припомнилось, как близко девушка стояла ко мне под Холбейн-гейт, какой упругой и теплой была ее плоть, когда я схватил ее за руку во время нашей первой беседы в королевских апартаментах Ричмонда. Эта юная, доверчивая, полная надежд на счастье жизнь загашена, как свеча. Я собрался с духом и протянул руку во второй раз, усилием воли приказал себе не отдергивать пальцы и нащупал на ее холодной шее плотного плетения золотую цепь с замочком в ямке горла, а медальон оказался сзади и слишком высоко на затылке, запутался в волосах. Я принялся нетерпеливо и неуклюже высвобождать его, и вместе с цепочкой у меня в руках осталась прядь золотисто-рыжих волос. Золотой медальон имел форму ромба.

– Посмотрите, – протянул я его Уолсингему, точно искупительный дар.

Он повертел медальон в руках и недоуменно уставился на меня.

– Ни разу не видел, чтобы она это надевала, – пояснил я.

– Может быть, берегла свое лучшее украшение для праздника. Открой его. – Теперь Уолсингем держал факел неподвижно, и даже Бёрли, преодолев отвращение и страх, подошел ближе.

Замочек был маленький, а пальцы мои слушались плохо. Бёрли в нетерпении принялся перетаптываться с ноги на ногу, пыхтя сквозь выпяченные губы:

– Надо поторопиться, концерт вот-вот закончится.

Не обращая никакого внимания на его призыв, Уолсингем наклонился ближе, чуть не обжег мне факелом лицо. Я сумел-таки подсунуть ноготь в замок, и он поддался. Правая часть медальона была покрыта эмалью, вроде бы не потерпевшей ущерба от пребывания в воде, на ней был изображен красный феникс с головой повернутой вправо, и с распростертыми крылами, со всех сторон птицу окружало пламя. В левой части медальона был выгравирован вензель – большая буква «М», которую змеей оплетала «S». Я передал медальон Уолсингему и, хотя лицо его оставалось в тени, увидел, как резко оно побледнело.