Текст книги "Дневники Палача (СИ)"

Автор книги: Руслан Шабельник

Сколько подземелий я перевидал на своем веку… не счесть, да и кто их считает. Сколько тюрем… наспех переоборудованных из старого коровника или построенных и оснащенных по последнему слову техники. Иные тюрьмы больше походили на дома отдыха, чем на исправительные заведения. Белые стены, зелень, приветливые улыбки на лицах вежливого персонала… впрочем, как ни покрась, как ни назови – тюрьма остается тюрьмой. И естественно, в подобных учреждениях, если и исправляются, то единицы, в основном из тех, кто попал по случайности или из-за собственной глупости. Основная масса озлобляется, повышает квалификацию, деньги, в конце концов зарабатывает…

Подвал, куда я спускался, был именно тюрьмой. Уж на что, на что, а на тюрьмы у палача – нюх. Как и на преступников.

Внизу топтался высокий лысый детина в кожаном переднике на голый торс.

Коллега – палач? Пыточник – мастер? Просто жарко человеку.

– За мной, – буркнул детина и, развернувшись, зашагал по коридору.

Все, как в хорошем или плохом фильме про средневековье. Лысый палач в фартуке, каменные стены, металлические двери с решетками на уровне глаз и люками на уровне пола, до полного комплекта горящих факелов недоставало, ибо коридор освещался аккуратными электрическими светильниками, прикрепленными на стенах, между камерами.

Довольно мило и светло.

– Сюда, – тюремщик, или кто он здесь, остановился у одной из дверей.

Заскрежетал отодвигаемый засов.

Зловеще заскрипели петли.

Интересно, они не смазывают их специально?

Камера.

Как и ожидалось – каменный мешок без окон.

Внутри, как селедки в бочке, люди. Пятеро мужчин в простой одежде. Пять лиц разного возраста. Молодых и еще не старых, бородатых и… небритых. Стойкий запах туалета, давно не мытого человеческого тела и… страха.

– Пытай! – тюремщик остался на пороге, загораживая вход. Видимо, его предупредили об особенностях работы палачей. Но зачем же сразу «пытай», можно сказать просто: «допрашивай», «дознавайся», «узнавай», «разговаривай» в конце концов.

Хотя… что такое мой метод выяснения правды, как не пытка. Пытка над разумом, над сознанием. И неизвестно что хуже – раны на теле заживают, а вот раны на психике…

При звуках голоса тюремщика, а главное – при словах, слове, все пятеро отпрянули от двери, сбившись в тесную кучку. Стоящие ближе ко мне, норовили протиснуться глубже, стоящие глубже норовили не допустить этого. И все равно до самого дальнего было не больше двух шагов пути.

Я сделал первый из этих шагов.

Вопреки ожиданию, суета прекратилась, кучка людских тел превратилась почти в монолит.

– Ты, – я указал на близстоящего молодого человека.

И монолит вытолкнул его, отторгнул от себя.

Они были виновны. Все.

Безусловно.

И сами знали, и сами сознавали это.

Я видел все.

Мотивы, побуждения, обстоятельства, толкнувшие их на отчаянный шаг. На преступление.

Преступление чего? Общепринятых норм, устоев, обычаев в силу времени или принятия их большинством, обрядших статус законов.

Голод.

Нищета.

Они были крестьянами.

Все.

В этом году случился неурожай, как и в прошлом.

Барона мало волновали проблемы простых землепашцев. Барон желал кушать. Барон желал устраивать гулянки и пиры. К тому же, в следующем месяце намечался рыцарский турнир в честь… какая разница хлопам, в честь чего гуляют их хозяева.

Люди барона забрали все.

В последний момент, с трудом удалось спрятать посевную пшеницу. Однако есть ее самим – означает верную смерть.

Слава создателю – рядом лес.

Ягоды собирать уже поздно, но ведь есть орехи, съедобные коренья, а скоро должен начаться сезон грибов…

А в лесу – звери. Толстошкурые кабаны, пушистые лисы и тучные олени.

Заводилой выступил Грет – сейчас спрятался дальше других за дрожащими спинами товарищей.

Как обычно бывает – решимость подогрели изрядной долей алкоголя.

Они считали, что идут на это из-за голода, ради детей.

Нет.

Правду можно скрыть от себя, но не от палача.

Азарт охоты.

Эйфория нарушения закона.

Адреналин вседозволенности.

Они пошли в лес и убили оленя.

Вообще-то, оленя не так просто загнать и убить.

Но им повезло, если это можно назвать везением.

Олень был мертв.

Туша животного лежала у ног охотников.

Они сделали это!

Азарт охоты.

Эйфория нарушения закона.

Адреналин вседозволенности.

Они плясали над тушей и выкрикивали слова.

Разные.

Главным образом хвалебные.

Себе.

И в этом была их ошибка.

Не первая.

Первой было то, что вообще не следовало начинать подобное дело. Тем более – навеселе. Тем более – столь многочисленной компанией. Кто-то все равно бы проговорился.

На звуки появились егеря.

Испуг.

Адреналин остался, но уже от страха.

Прочие чувства улетучились.

Они бежали сквозь лес. Кто – куда, в разные стороны.

Егеря их поймали и привели в тюрьму.

Они были виновны – и сами знали это.

Надежда ушла, вместе с остальными чувствами, вытесненными страхом.

Наказание за браконьерство – смерть.

Это я тоже прочитал в их мозгах.

И самое страшное из того, что я прочел, они принимали это, как должное.

Разве может быть иначе.

Пять человеческих жизней – за одну оленью.

Что здесь такого?

– Ну?

Барон восседал за тем же столом. Недавняя гулянка никак не сказалась на внешности хозяина дворца, во всяком случае, на заплетенном морщинами лице новые поступления остались незамеченными.

– Ну? – только голос, голос уставшего человека. Не иначе – трудами праведными. Праведность для каждого своя.

Я мог бы немного дерзнуть: «Что ну?», даже: «Не нукай, не запрягал!» Однако зачем.

Вопрос был краток и понятен.

– Да, оленя убили они.

– Я знал и без тебя. Когда казнь?

– Казни не будет.

Не нужно быть телепатом, чтобы почувствовать, как напряглись немногочисленные, присутствующие в комнате слуги.

Бесцветные глаза барона оторвались от столешницы, чтобы взглянуть на меня.

– Почему?

В иных обстоятельствах, он бы вспылил, сейчас, то ли в силу усталости, то ли светила расположились определенным образом, оставался спокоен. Однако, совсем не значило, что следующая сцена не начнется с приступа гнева.

– На планете Донаск смертельной обидой считается, если человек плюнул на чью-то тень. Такую обиду смывают кровью, вырезая весь род до третьего колена. Причем, мститель по закону прав и защищен этим самым законом. На Советии смертельная казнь полагается за расхищение общественного имущества. Проще говоря – если украл горшок из деревни – тебя казнят. Если убил кого, даже намеренно – всего лишь штраф. На Урбе забивают камнями тех, кто покинул пределы города. На Сотоке убивают всех голубоглазых. Возможно, вы не знаете, но большинство детей рождается с голубыми глазами. Так вот, они растят их и ждут, как только цвет глаз устанавливается окончательно, ребенка, или оставляют в живых, или сбрасывают со скалы. Самое интересное, что всех это устраивает, и никто не видит в происходящем ничего необычного или – боже упаси – предосудительного.

– Хорошо, что не с карими.

– Что? – признаться, я не совсем понял, да и ожидал несколько иной реакции от барона.

– Карие глаза – доминантный признак. Если бы на твоем Сотоке сбрасывали со скалы кареглазых, через несколько поколений было бы некого сбрасывать… или некому.

– … – а ведь в человеке можно ошибиться. Даже палачу.

– Как я понял, браконьеров ты казнить не собираешься.

– Не собираюсь. Даже если бы и захотел – просто не могу.

– А вот я могу. Я мог их казнить еще неделю назад, когда поймали в лесу. Прямо над оленем. Загнать, как загнали зверя. Или милостиво повесить на ближайшем суку. Так женушка моя: «Нет, мы – цивилизованные люди, давай сделаем правильно… в прошлом году я была на Волме, там только палачи и казнят… соседи обзавидуются…» Бабский лепет! Я мог их казнить сразу, а вместо этого пригласил слюнтяя! – вопреки ожиданию, барон снова не вышел из себя. Он просто говорил, если так можно выразиться, констатировал факты. – Плевать я хотел на твои правила и твои желания!

Я молчал. Слуги старались забиться в места потемнее и подальше.

– Может, ты еще помешать хочешь… мне! – а вот теперь в голосе прорезались эмоции. Не гнев, нет… надежда, что ли…

– Не помешаю. Палачи не вмешиваются в местные дела

– Тогда проваливай отсюда. А своим передай, пусть даже не надеяться на оплату – работа не сделана!

Ну, насчет оплаты, это он зря. С кем, с кем, а с палачами лучше не связываться.

Я поклонился и вышел.

Меня поймали в коридоре.

По дороге в собственные апартаменты.

Почти сразу, как я покинул трапезную барона.

В ловушку.

Ловушка была расставлена по всем правилам для ловушек подобного рода.

Она двигалась навстречу, якобы по своим делам. До последней минуты, последнего мгновения перед столкновением, она нарочито не замечала меня.

Аура предвкушения, ожидания, нетерпения с небольшой ноткой страха не обманула бы и обычного человека, не то что телепата.

Баронесса тщательно выбрала наряд. Роскошное платье с глубоким декольте выставляло напоказ большую часть пышного бюста. Бюст, надо сказать, был действительно великолепен. Я даже залюбовался. И замечтался. На мгновение. А что? Палачи тоже люди.

Сложная прическа, волосок к волоску обрамляла лицо. В полумраке коридора, с профессионально наложенным макияжем оно даже казалось милым. Это ж во сколько надо было встать, чтобы соорудить такое на голове и на лице?

Да, баронессе, я был явно нужен.

Шлейф сирени и розы с небольшой ноткой жасмина укутывал двигающееся навстречу мне фортификационное сооружение.

Крепость готовилась к сдаче, как иные готовятся к штурму.

– О-о, господин Руслан. Какая неожиданная встреча.

Надо же, она помнит мое имя. Стандартный и заезженный психологический прием, а действует. По крайней мере – на меня.

– Как дела с м-м-м, э-э-э, преступниками?

– Преступники виновны и понесут заслуженное наказание.

Баронесса приблизилась, вместе с обладательницей приблизилось и платье с более чем смелым вырезом, позволяя заглянуть в него более чем… смело.

Одна беда, вместе с женщиной, двигался и запах. Меня накрыло цветочными ароматами, так что захотелось чихнуть.

– Это правда, что я слышала о палачах?

– И что же вы слышали? – пытаясь удержать чих и не оконфузиться, я потер нос, старательно стараясь, чтобы движение выглядело естественно.

– Будто палачи могут убить… э-э, лишить жизни любым способом.

– Это наша работа.

Баронесса приблизилась еще на пол шага. Расстояние между нами уже нарушало все законы приличия.

– И даже таким, который будет походить на несчастный случай, – я не заметил, когда моя рука оказалась в ее ладонях. У женщин есть своя магия. – Какие у вас сильные руки. Мужественные. Чувствуется настоящий мужчина.

Неужели на это до сих пор ведутся?

– Мой муж, вы знаете, он не здоров, болен… и давно…

– Смертельно? – я не смог отказать себе в небольшой издевке.

– Нет, что вы… то есть… понимаю… кто знает, – она придвинулась совсем близко, грудь женщины уперлась в мою, рука… рука также касалась ее, аромат казался почти нестерпимым. Она зашептала прямо в лицо, приблизив свое к моему. – Если с бароном что-то случиться, никто не будет огорчен, и в Совете, и вообще, а крестьяне, видели бы вы, как он обращается с крестьянами, и со слугами. Эти несчастные, в темнице, за какого-то оленя… Если бы вы, если случай… клянусь, я отпущу этих несчастных… и заплачу, конечно же…

Я чихнул. Самым банальным образом, на середине речи. Были бы свободны руки, я бы еще справился с естественным порывом, а так она сама виновата, заточив в замки пальчиков единственное, что могло спасти меня и позволить ей продолжить речь.

– Э-э-э, будьте здоровы.

– Спасибо.

– Ну так что?

– Так что, что?

– Не делайте вид, что не поняли, я только что говорила!

Весь аромат, вся аура загадочности улетучились, передо мной стояла не очень молодая, не очень красивая женщина, которая к тому же вознамерилась убить мужа, дабы безбоязненно спать с молодым любовником.

Надо отдать должное – она надавила на все кнопки, какие только можно: сексуальность, человеколюбие, жадность, в надежде, на срабатывание чего-то из арсенала.

И у нее прошел бы номер с любым другим человеком, может, еще пройдет. Только не со мной, и не с любым другим палачом.

– Дорогая баронесса, позвольте откланяться, – а что я еще мог ей сказать?

– Вы… ты… трус! – ударило в спину шипение.

– Скажи это своему любовнику, – обернуться я не потрудился.

Меня разбудили ночью.

Да что же это за работа такая! Молоко, что ли за вредность пусть выдают.

Старый знакомый – дворецкий.

– Господин барон ждет вас! – бесстрастное лицо, лишенный эмоций голос и лишь слегка красные от недосыпа глаза выдают, что передо мной живой человек.

Помнится, тот же господин барон, не далее, как сегодня днем отправил меня в отставку. Даже платить отказался. Я с полным основанием и чистым сердцем мог бы послать господина барона туда, где, по моему мнению, ему самое место. И буду в своем праве. Однако, я одеваюсь, беру любимый саквояж и иду.

Дворецкий, мой Вергилий в этом царстве указывает путь.

Путь ведет вверх. В рай, значит.

У дверей, роскошных резных дверей, да еще с инкрустацией, Вергилий останавливается.

«Оставь надежду, всяк сюда входящий»

– Прошу.

Внутри ярко горят светильники, все. На потолке, стенах, даже пол, кажется, с подсветкой.

Рампы разогреты, и актеры заняли положенные места.

На авансцене барон, в исподнем, надо признать – весьма дорогом исподнем – иные позволяют себе такие ткани по большим праздникам – и незапахнутом халате, тоже весьма недешевом.

Ближе к середине сцены – он. Он лежит на полу, одна рука поддерживает другую, обе прижаты к животу. Лицо опухло и залито кровью. Несмотря на это, и даже на отсутствие парика – длинного, с буклями, я узнаю его – юноша, что пронзал меня взглядом на приеме позапрошлым вечером.

Задник подпирают стражники. Все при них – усы, мечи и пустые глаза.

Актеры расставлены, задачи определены, за работу, товарищи!

– Этот, – барон мазнул по мне взглядом, однако снизошел до объяснений, ибо присутствующие явно были в курсе. – Час назад залез ко мне в спальню.

– Желаете, чтобы я узнал, каковы его намерения?

Усатые физиономии треснули щелями улыбок. Даже барон оскалился.

– Уважаемый палач, о его намерениях я догадался и без тебя. А что я желаю знать, так это имена сообщников этого сопляка. Кто послал его!

– Уважаемый барон, я – палач, а не следователь!

Я ожидал, я почти хотел, чтобы этот «аристократ» вышел из себя, разродился пышной тирадой, начал сыпать проклятиями, угрожать…

Улыбки стражников смыло, как… смыло, в общем.

Барон посмотрел на меня.

Пристально.

Впервые за все время знакомства.

Словно только сейчас заметил кого-то перед собой, отличного от пустого места.

– Ну, ладно. Тогда, пошли со мной… палач.

– Э-э, а с этим-то что, – решился на речь один из стражников.

– В подвал, в отдельную камеру. Воды дайте и матрац. Отпрыск рода Валломбрезов заслуживает некоторого уважения. Я еще поторгуюсь с его папашей.

Светильники горят тускло, раскрашивая лица актеров зловещими тенями, вперемешку с яркими световыми мазками.

На авансцене – Он – и Она, остальная часть пространства погружена в темноту, позволяя зрителям дорисовывать несуществующие декорации.

Она – на кровати, кружевная бретелька ночной сорочки сползла на руку, обнажая точеное плечико. Он в халате над ней.

Где-то это уже…

Я чувствовал себя третьим лишним, или наоборот – третий не лишний, как не могут быть лишними зрители в зале.

– Что?.. – она часто моргает, пытаясь изобразить удивление и состояние недавнего выхода из сна.

Обе эмоции неудачно.

Баронесса не спала.

И она – боится.

Последнее как раз не удивительно – два мужика в комнате женщины посреди ночи.

– Допрашивай! – барон не смотрит на меня.

– Кого? – дурацкий вопрос, но положение обязывает.

– Ее допрашивай! Ты телепат, или я ошибаюсь.

– Но…

– Разве подстрекательство к убийству не есть преступление на большинстве тобой обожаемых, так называемых, цивилизованных планетах. Разве тот, кто платит убийце, не важно в чем заключается плата – деньгами, или… еще чем, не виновен в той же мере, как и тот, чей палец нажимает курок?

– Все это так, но…

– Тогда допрашивай. Используй свой… дар. Докажи, что палачи не зря едят недешевый хлеб. Восстанови, так называемую, справедливость. В противном случае, я казню ее сам, сейчас, здесь, без суда, без доказательства вины и буду в своем праве – жена всецело принадлежит мужу.

Я подошел, я обнял ее голову руками, я увидел…

– Она виновна.

– Громче!

– Она виновна!

Акт второй, сцена первая. Все те же.

Барон не удивлен.

Я – тоже.

Баронесса напугана еще больше. Минуту назад, я думал, что это невозможно.

– Отлично, – голос не выдает эмоций, ни одной. И даже я – телепат – их не чувствую. – Дорогая, ты сама настояла на приглашении палача. Палач – здесь. Барон снова посмотрел на меня, в упор – третий, или второй раз, кто их считает. – Выполни свою работу!

Заказчик, подстрекатель к убийству виновен не в меньшей степени, чем тот, кто спустил курок. Барон прав, во всем прав.

Я молча шагнул к своему саквояжу.

Ветер, опытным вором, он забирался под одежду, пыточных дел мастером ласкал кожу только затем, чтобы… кто знает, что нужно ветру… может статься – ничего. И он просто играет нашими волосами, одеждой, как некоторые играют жизнями. И так ли виновен ветер, ведь дуновения его – есть следствие разницы температур, и так ли виновен палач, ведь поступки его – есть следствие решений сильных мира сего…

Ветер.

Я привык к нему. Свыкся. Даже больше – сроднился. Часто, слишком часто ветер выступал моим единственным провожатым. Людям свойственно стыдиться содеянного, в большей степени свойственно винить в содеянном других.

Может, для этого и существуют палачи. Для очистки, так называемой, совести. Они склонны винить того, кто исполняет приговор, мы – тех, кто его выносит, в итоге – каждый в своем праве и все спят спокойно. Кроме жертвы.

На этот раз ветер выступал не единственным провожатым. Дворецкий, недвижимый, словно статуя, и даже холодный ветер и близость палача не могли пробить маску вышколенного слуги.

Маску, которая приросла к коже и заменила лицо.

Прямо, как у меня.

С утра, на городской площади скорбным голосом объявили о кончине баронессы.

От апоплексического удара.

Объявлен траур. Безутешный барон неделю не будет показываться подданным.

К обеду, народ начал подтягиваться на площадь – поглядеть на казнь браконьеров. Какое-никакое, а – зрелище. Все лучше, чем ничего.

Сейчас действо, небось, в разгаре.

Или закончилось.

Челнок, который должен был доставить меня на орбиту, гостеприимно опустил трап.

– Прощайте, – я двинулся к нему.

– До свидания, приезжайте к нам… еще…

Нет, все таки инстинкты слуги выше здравого смысла.

– Непременно!

А чего! Следует быть вежливым. Даже палачу. Особенно – палачу.

* * *

«ПРЕДВОДИТЕЛЬ И ГУСИ

Наш Предводитель рос весёлым, шаловливым мальчиком. Не мало за ним водилось проказ. Как и многие мальчишки, любил он подразнить гусей. Вооружится прутиком и крадётся к гусенятам, щиплющим траву на крутом берегу реки. Заметив его, папа-гусак грозно загогочет, мамы-гусыни разволнуются, зашипят. Гусенята с писком под их защиту. А Предводитель, наделав переполох, скатывается с обрыва, довольный своим удальством.

Но даром ему это баловство не прошло.

Возвращался он однажды из молитвенного дома. Предводитель в пять лет уже выучился грамоте и много читал. Жрец любил Предводителя и подбирал ему множество самых разных книжек и свитков.

Идёт Предводитель гордый-прегордый, что ему доверили дорогие свитки со всякими мудростями.

И вдруг на пути знакомые гуси…

– Ага-га-га! – угрожающе проговорил гусак, оглядывая своего врага с головы до ног. И, наверное, заметил, что у него руки заняты и нет в них страшноватого прута. Малыш невольно попятился.

– Ш-шали-шшь, не уйдё-шшь! – прошипел гусак, раскрылился и прямо на Предводителя. А гусыни вытянули шеи и целятся ущипнуть с боков, чтобы отвадить озорника от гусенят.

Беда. И самому страшно, и свитки жалко. Нельзя бросить, чтобы схватить палку да отбиться. Растреплются, испачкаются…

Прижав к груди свою ношу покрепче, Предводитель упал на спину и давай отбиваться ногами. Гуси его клювами и крыльями, а он их носками и пятками. Крик, гогот, пыль столбом!

Изрядно Предводителю досталось, но выглядел он победителем – ещё бы, все свитки спас, вот они целы-невредимы.

– Драка с гусями, что может быть глупей? – вместо похвалы, пожурил его жрец. – Зачем ты это затеял, ведь ты умный мальчик. А умные с глупыми не связываются понапрасну!»

– Так, так, клянусь Арамаздом Великим, хорошее дело затеяли! И вдвойне милее оно моему мягкому сердцу, ибо касается и милостивого Предводителя – да продляться светлые дни его, да упрочится власть его, да покроется язвами и коростой кожа врагов его, и милого нашему мягкому сердцу названного брата моего, достославного Михры.

Вождь Гуюк восседал на низком стуле, широким сиденьем и высокой спинкой схожим с троном. Резьба и позолота изделия укрепляли ассоциации. Как и Предводителю, ему было около шестидесяти лет, впрочем, с развитием современной гериатрии визуально проявления старости останавливались где-то в этом временном периоде. Затканная золотыми драконами шелковая безрукавка обтягивала объемное пузцо вождя. Вместе с маджентовыми шальварами и зеленой шапкой с пучком разноцветных перьев, он походил на светофор, неизвестно зачем забравшийся на трон и разговаривающий.

– Значит, биография, и ты учувствуешь в этом деле.

Поначалу к вождю и не просто к вождю, а к названному брату самого Предводителя, Руслана Сваровски не пустили, но пластиковая карточка допуска возымела свое действие, и вождь Гуюк не только снизошел до аудиенции, но и разговорился. Вообще, «вождь» довольно странный титул для предводителя селения. Под вождем должны находиться несколько кланов, или племен, а никак не две сотни кирпичных хижин. Не иначе – дань кочевому прошлому местных… или криминальному.

– Что ж, я расскажу тебе, ибо мне есть что поедать! Записывай, писатель!

Руслан включил коммуникатор в режим диктофона.

– Значит, жили мы с любезным моему мягкому сердцу Михрой, как братья, хотя и не были кровными братьями. И хотя жили под одной крышей и ели из одного котла, ни на мгновение не забывал я, чей сын, любезный моему сердцу Михра.

Гуюк говорил, говорил долго, чувствовалось – не в первый раз. Обороты были заучены и почти в точности совпадали с официальной биографией Предводителя, которую можно прочитать в любом учебнике.

– И когда исполнилось ему двадцать весен, услышал голос он Отца своего небесного, призывающий собрать и возглавить войско. И со всех сторон – из дальних селений и высокогорных пастбищ, из равнинных степей и темных лесов стекались под знамена сына Арамазда великие воины. И каждое племя, каждое селение за великую честь почитало поставить под знамена Михры лучших сынов своих!

Если все так радужно, против кого же собиралось войско?

– И озарилась степь, словно небо звездное, тысячами костров! И хан Ван прислал десять раз по тысяче воинов, а вождь Амбагай сто раз по тысяче, а правитель Дува тысячу раз по тысяче!

И далее биография не сходила с наезженного русла. Орда двинулась на города, те с радостью и без боя открывали ворота, цветами и улыбками встречая воинов великого Михры. Захватив столицу, Михра стал Предводителем и единоличным, полновластным хозяином планеты. Со слов Гуюка, все выходило легче-легкого. Однако, если верить даже официальной, вылизанной биографии, на это понадобилось больше десяти лет. Получается – не особо торопились города открывать свои ворота.

– Воссев на престоле шахиншахов, Михра принял на себя титул Предводителя и Отца Народов! Вот история Михры Солнца правды – сына Арамазда Всемогущего, посланного отцом небесным на Янис, а Арамазд лучше знает! – закончил на торжественной ноте Гуюк.

– Э-э-э, благодарю вас, – Руслан уже давно украдкой выключил диктофон. Все, что поведал вождь, он мог прочитать и сам, и для этого совсем не обязательно было лететь на Янис.

– Арамазд отблагодарит, – важно изрек Гуюк.

– Да, да, конечно.

– Как напечатают, пришлешь мне экземпляр книги!

– Не могу обещать, сначала она должна выйти. Задание поручено нескольким писателям, и только один труд удостоится издания.

– Выйдет, выйдет, ведь ты единственный, кто прилетел сюда.

* * *

– Совершенно верно, у вас достаточно точная информация.

Директриса приюта, старшая воспитательница, или как она здесь называлась, являла собой представительницу пола, который во все времена принято называть прекрасным. Глядя на директрису, утверждение казалось, мягко говоря, спорным. Серый деловой костюм, больше похожий на форму надзирателя, покрывал худое, вытянутое тело. Лысый – по шиванскому обычаю череп блестел свежеполированной кожей. Слегка вытянутые глаза наводили на мысль, что либо сама директриса, либо кто-то из ее предков происходил из системы Вега. Затмевая глаза, которые обычно у веганцев очень красивые и выразительные, на гладком лице алел рот. Помада была не только кричаще-красная, но еще и флуоресцирующая. В затемненном кабинете, да еще с небольшой долей ультрафиолета, для нерадивых воспитанников, эффект был самое то. Да и воспитатели, наверняка, побаивались.

Ни документы капитана Зайкина, ни его рассказ, не произвели на мисс приветливость ни малейшего впечатления.

– Да, люди, похожие на людей с видеозаписи, приходили сюда две недели назад.

– Зачем?

– Это я могу сказать, не нарушая устава заведения – они сдали ребенка.

Слово «сдали» заставило Андрея поморщиться.

– Ребенка! Вы сказали, ребенка! Вот этого самого мальчика!

– Совершенно верно.

– Но… зачем? Они объяснили причину, может…

– Мы не задаем вопросов о причинах или обстоятельствах того или иного поступка. У «Милости Божьей» несколько иная специализация – мы берем детей, воспитываем их, прививаем ценности и взгляды, которые позволят им стать законопослушными членами нашего общества! – последнюю фразу она почти прокричала, однако это смутило только Андрея, а никак не собеседницу.

– Э-э-э, ну ладно, – в конце концов, не из-за ребенка он сюда прилетел. – Был ли с ними, с теми, кто э-э-э, сдавал мальчика вот этот человек?

Фотография Антона Ю-пина легла на суконную столешницу перед женщиной. Фотография удостоилась мимолетного взгляда.

– Нет!

– Посмотрите внимательнее, возможно…

– Я сказала – нет. Ребенка сдавали только мужчина и женщина, предположительно – опекуны, оба в возрасте, оба непохожи на запечатленного молодого человека.

– Рокфеллеры!

– Устав заведения запрещает требовать какие-либо документы у сдающих, если они сами, по доброй воле их не предоставляет.

– Эти предоставили?

– Нет.

– Хорошо, могу я поговорить с ребенком, с мальчиком. Этого устав вашего заведения не запрещает?

– Нет.

– Не запрещает?

– Не можете!

– Послушайте, я, в конце концов, представитель властей, и если желаете по-плохому…

– Ребенка нет в приюте.

– Как так нет? А куда он…

– Его усыновили.

– Когда? – хотя, в принципе, какая разница.

– Почти сразу. Также немолодая пара, мальчику повезло – очень состоятельная. Это все, что я могу сказать, не нарушая устава приюта.

– Но… – и здесь пусто. Можно, конечно, погрозить удостоверением, поехать к местным властям, выбить ордер… но зачем. Антона Ю-пина здесь нет, ясно, как божий день. Все сначала. Теперь – проследить путь Рокфеллеров от приюта, что-то подсказывало, что он приведет опять к космопорту, а там – новая планета…

– Если у вас все?

– Все, пока… – многозначительность фразы, призванная сеять сомнения, на серую леди не произвела должного эффекта. Да и произнес ее Андрей, скорее по привычке.

Он вышел в коридор.

Палач стоял за дверью.

Андрей поморщился – совсем забыл о нем.

Руслан протиснулся мимо него в кабинет.

– Здравствуйте, я бы хоте поговорить… – остаток фразы поглотили закрывающиеся двери, однако слово, одно слово неизвестно как выхваченное, услышанное, вывело капитана Андрея Зайкина из сомнамбулического состояния. И слово это: «Рокфеллеры».

* * *

 
Война! Война!
Мне многие множества смелых юнцов
Нужны для войны!
Мне многие множества вдовьих сынов
Нужны для войны!
Мне множества чернобородых бойцов
Нужны для войны!
Мне множества рыжих, как львы, удальцов
Нужны для войны!
И множества белых, как снег, стариков
Нужны для войны!
Нужны мне тьмы верховых на белых конях!
Ах! На белых конях!
Нужны мне тьмы верховых на рыжих конях!
Ах! На рыжих конях!
Нужны мне тьмы верховых на черных конях!
Ах! На черных конях!
Мне тысячи тысяч нужны, чтоб громко в трубы трубить
Ах! Громко в трубы трубить!
Мне тысячи тысяч нужны – в мои барабаны бить!
Ах! Бить в барабаны! Бить!
Идите ко мне! Без числа я воинов пеших зову!
Ах! Пеших зову!
Летите, игиты! Идите за мной, с неверными в бой!
Война! Война!
 

(пер. с армянского В. Державина)

Покинув дом вождя Гуюка, Руслан Сваровски обернулся. Приземистое строение разве что разлапистостью и охраной выделяющееся в череде себе подобных.

Интересно, где брат Предводителя живет на самом деле. Не может быть, чтобы в этой халупе.

– Турист, да? – Руслана обдало перегаром, вместе с запахом немытого тела.

Сгорбленный местный в стеганом халате, забывшем вкус воды и стирального порошка, стоял перед ним. Из-под грязной тюбетейки свисали пасма немытых волос неопределенного цвета.

– Писатель, да? – волна запахов не заставила себя ждать.

Усталые глаза с красными прожилками заискивающе смотрели на Руслана. Бесцветный язык то и дело облизывал такие же губы. Не без удивления, Руслан отметил, что неожиданный собеседник еще и босой.

– Ну, писатель, – интересно, откуда местный пьянчужка узнал о ремесле приезжего. Не иначе, старик Юлдуз проболтался, или кто-то из чиновников, кому он предъявлял свой допуск.

– Сто монет! – усталой змеей язык снова выполз изо рта, чтобы обследовать окрестности губ.

– Что, сто монет?

– Сто монет, и я тебе такое расскажу, писатель… такое расскажу… все расскажу!

Руслан подумал, прикинул возраст рассказчика, мог ли он знать, интересующее его.

– Пятьдесят.

Язык снова облизал губы.

– Девяносто.

– Пятьдесят, больше не дам! И то, для начала, я должен услышать твою историю, стоит ли она таких денег.

Пьянчужка, которому не то что хотелось, просто необходимо было выпить, колебался недолго.

– Пятьдесят! И… здесь есть одно укромное местечко. Не на улице же говорить.

Укромным местом оказалась местная забегаловка, из тех, что избрали своим ассортиментом выпивку и нехитрую закуску, а клиентами – не самую притязательную публику.

В прокуренном помещении, за низкими столиками, на линялых циновках восседали завсегдатаи. Внешним видом почти не отличимые от информатора Руслана и обеспечивающие этому «очагу культуры» определенный статус и колорит.

Информатора Руслана здесь знали. Дородный детина за стойкой кинул на него не слишком приветливый взгляд из-под широких, кустистых бровей, что занимали почти все пространство невысокого лба.