Текст книги "Радио Хоспис"

Автор книги: Руслан Галеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Традиционно у всех получивших новые значки был внеочередной выходной день без потери жалованья. И Стас, вырулив на проезжую часть, вдруг осознал, что понятия не имеет, чем этот день занять. С вечером понятно, вечером его ждали второй этаж «Долины», верные друзья, музыка и – на этот раз умеренно – выпивка. Но время едва перевалило за полдень…

Стас ехал наугад и в конечном счете оказался на Кайзер-плац, улице, где была сосредоточена вся административная и политическая власть города и Периметра. Строгий довоенный ампир нижних этажей, скованный ребрами внешних конструкций, в цепких объятиях которых в высоту уносились надстроенные площади. Тут и там гигантские бронзовые орлы, сжимающие в лапах оливковые ветви, – государственный символ, отображающий силу и стремление к миру, – словно старались скрасить серокаменное однообразие этих административных великанов. На Кайзер-плац было особенно сумрачно, прямые солнечные лучи не проникали вниз с тех пор, как было закончено возведение дополнительных этажей. Кроме того, многие здания соединялись переходами на различных уровнях от сороковых до сотых этажей. Все это съедало даже те крохи света, которые отраженными проникали вниз. Фонари горели не переставая, но от их желтого света сумрак становился лишь отчетливее. Это место давило.

Стас поторопился миновать Кайзер-плац как можно скорее и свернул сначала на Достоевского, а потом в один из переулков Китай-города.

Здесь также было сумрачно. Недостаток солнечного света вообще был характерен для города, и в особенности его центральной части, где административные и деловые центры требовали все больше и больше пространства, найти которое можно было, только все выше и выше достраивая здания. Но и жилые районы устремлялись вверх, спасая город от перенаселения. В последние годы рост населения шел медленнее. Послевоенный демографический взрыв постепенно сходил на нет, и кризис жилых площадей уже не так терзал выжившее человечество. Города стали расти и вширь, но необходимость перестраивать из-за каждого нового дома линию обороны и связанная с этим бюрократическая волокита отбивали у многих застройщиков желание осваивать новые территории. Так что приоритетными по-прежнему оставались новые строительные технологии, позволяющие наращивать высоту зданий. Стас где-то слышал, что все новые дома будут снабжать центральными стержнями из металлокерамики с основанием в виде резервуаров, наполненных ртутью. А Шрам как-то по пьяни рассказал о варианте подвижных фундаментов, оснащенных тысячами подшипников и устройствами слежения за наклоном здания. Впрочем, пока дома росли вверх, по старинке закованные в железные фермы несущих конструкций.

Однако сумрачность Китай-города не давила так, как это было на Кайзер-плац. Множество пятен света и цвета превращали район в калейдоскоп красок. Сотни вывесок, яркие рекламные щиты, афиши, витрины магазинчиков и маленьких ресторанов с самой разнообразной кухней – все они соперничали друг с другом, стараясь переманить на свою сторону взгляд случайного прохожего. Одно из самых ярких мест в городе, может быть, самое яркое. Здесь можно было легко убить время.

Стас покружил по району, отыскивая свободное место для парковки. Все было забито под завязку, и он уже почти отчаялся, когда вдруг заметил яркое табло автостоянки. Не лучший вариант, учитывая, сколько здесь драли за парковку, но выбирать не приходилось.

Стас въехал в широкие ворота и по серпантинному пандусу поднялся почти на тридцатый этаж. Только здесь он обнаружил пустующее место. «Студебеккер» встал между средней потрепанности «Мерседесом» и обвешанным рекламными наклейками «ЗИСом-110». Запер машину, отыскал лифт вниз и снова спустился на первый этаж. Широкоскулый охранник молча указал ему на полукруглое окошко кассы, где миловидная дамочка с вытравленными краской волосами приняла у Стаса плату.

– За эти деньги я мог бы месяц у себя в районе парковаться, – качая головой, пожаловался Стас. Дамочка равнодушно пожала плечами.

На улице, несмотря на разгар рабочего дня, было полно праздношатающегося люда. Большинство неторопливо передвигались по узким тротуарам, глазея по сторонам, общаясь, сталкиваясь плечами, извиняясь или пускаясь в ругань. У столиков вокруг палаток с едой быстрого приготовления толклись очереди. В толпе, совершая цирковые чудеса сохранения равновесия, сновали продавцы с подносами на голове. Большинство продавцов были азиатами.

Стас постоял, оглядываясь. Достал из кармана сигареты, закурил. Откуда-то сверху медленно спланировала желтая лента серпантина, тут же пропавшая в людском потоке. Стас прислонился плечом к стене гаража и посмотрел вверх. Помимо высоты домов, превративших улицу в ущелье, на пути света стояли верхние этажи, выдающиеся над нижними так, словно ступенчатую пирамиду поставили на попа. Все плоскости этой «лестницы наоборот» были заняты цветастой рекламой. Помимо нее, сверху свисали гирлянды разного рода вымпелов, флагов, стягов, украшенных эмблемами организаций и надписями, стилизованными под китайский алфавит. Поперек улицы на высоте, достаточной, чтобы пропустить малогабаритные грузовые машины, висели перетяжки. Все это находилось в постоянном мельтешении благодаря перманентному движению воздуха, вызванному дыханием и суетой сотен людей.

Этот район, будучи важнейшей торговой артерией города, существовал тем не менее вне общего контекста. Основанный еще до войны, он мало изменился с тех пор, разве что, как и все обжитое человечеством пространство, вытянулся вверх, к незримым небесам. Но тут, внизу, все было по-прежнему. Яркие краски, суета и резковатые выкрики уличных торговцев, реклама и праздность, прижившиеся на благодатном черноземе алчности и деловой хватки. Здесь было место всему, от ленд-лизовских «стетсонов» до воров-щипачей. А сам пейзаж носил незримый отпечаток нездешности. Редкие плакаты и объявления привычного образца резали глаза и поражали неуместностью.

Так, на одной из шестигранных тумб с крышей, напоминающей шляпу китайского крестьянина, висела черно-красная афиша: «Общество Зингера проводит танцевальный вечер памяти Айседоры Дункан». Плакат этот выделялся своими стандартными вытянутыми буквами, европейскими профилями двух обращенных друг к другу лиц, даже цветовой гаммой. Но не исключено, что в этом была своя логика, свой коммерческий замысел. Не обратить в азиатском многоцветье внимания на эту рекламу было непросто.

Стас усмехнулся. Ни старика Зингера, изобретшего самошвейную машину, ни его жены, танцовщицы Айседоры Дункан, ни даже мутной личности, русского поэта-вора Есенина, давно уже не было в списках живущих. Все они растворились в бурях людских, их тела, возможно, уже обратились в прах или были обглоданы голодным зверьем. Но имена и память, связанная с этими именами, все еще имели свою цену, приносили коммерческую выгоду, упускать которую правообладатели и душеприказчики не намеревались.

Стас наконец нашел то, что искал. «Желтый дракон» – небольшой, но уютный ресторанчик средней руки, где однажды, давным-давно, ему уже пришлось побывать. Конечно, в «Долине» могли бы и не понять, какого черта он пошел сюда, но Стасу хотелось немного сменить атмосферу.

Маленький азиат, лепеча что-то вроде «гудамонин сэра», проводил Стаса через холл к лестнице, ведущей в цокольные помещения, где располагался зал для курящих. Народу в этот час было немного, и Стас легко нашел столик у окна. Это, впрочем, особого значения не имело, поскольку в полукруглые окна можно было разглядеть только ноги пешеходов.

Азиат положил на вращающуюся часть столешницы меню в красной папке с изображением дракона. Желтыми у дракона были только ноздри и кисти на хвосте. В целом же мифическое животное выглядело несчастным, сшитым из низкосортной ткани, которая уже расползалась по швам. Стас открыл папку и облегченно вздохнул. Меню было машинописное, без всяких стилизаций. Осталось выбрать между рыбой-белкой и свиными ушами.

– Никогда не мог понять этой китайской кухни, – произнес рядом знакомый голос.

Стас поднял глаза от меню. Ублюдок садился за его столик, болезненно подтаскивая ногу. Раньше Стас за ним такого не наблюдал, но сейчас эта хромота интересовала его меньше всего.

– Добрый день, Марк.

– Добрый. Еле угнался за тобой в этой толпе. – Гейгер пододвинул к себе пепельницу и вытащил из кармана портсигар.

– А я вроде не убегал, – осторожно ответил Стас.

– Не строй из себя дурака, Бекчетов. – Гейгер поморщился. – Мне нужно было пообщаться с тобой не в Управлении. И не в «Долине». Кстати, намотай на ус, вы там потише с гардемаринами кричите. Сейчас чем крепче Стена, тем внимательнее уши.

– Даже так… – Стас отложил меню. Официально Марк Гейгер уже не был его начальником, к тому же в нерабочее время и вне Управления субординация была не обязательна. – Вы для этого за мной… гнались?

– Слушай! – Гейгер крутил сигарету в пальцах и, кажется, нервничал. – Я к тебе в друзья не набиваюсь. Если бы у меня были варианты, я бы обратился к другому. Ты неопытный, дела не знаешь толком. В трусах бегать и упырей класть в нашей работе меньше всего нужно. Но моя командировка кончилась, меня отправляют обратно, остальные лапы поджали, как только дело снайпера прикрыли. Как же, ведь убийства после взрыва прекратились, дело сделано, убийца безусловно погиб. Всех все устраивает… Кроме меня. И тебя, насколько я понимаю ситуацию.

– А вы считаете, что убийца не погиб?

– Может, и погиб. Но это не повод закрывать дело.

– Почему?

– Потому что за всеми этими убийствами что-то было. Точнее, что-то и теперь есть. Не валяй дурака, ты и сам это знаешь. Никакого серийного убийцы не было, убийства преследовали некую цель. В них есть какая-то логика, и ее необходимо понять. Поэтому я дал рекомендации выделить тебе группу. Уточняю, если не совсем понятно выразился: только поэтому. Вообще ты пока не стоишь группы, но дело нужно довести, а мне не дадут.

– А я тут при чем? Дело закрыли. Я подписывал рапорт вместе с вами, но обжалование отклонили.

– Попробуй еще раз. Моралес на тебя с уважением смотрит. Ты теперь местный герой, а он до сих пор считает, что хороший детектив это тот, кто быстрее вытащит кольт из кобуры. Я-то ему как гвоздь в заднице был, меня навязали сверху. Сам понимаешь, такое никому не нравится. А ты свой, местный, к тебе отношение другое. Попроси.

– Зачем мне это?

– Тебе – не знаю… – Ублюдок поморщился, вдавил так и не прикуренную сигарету в пепельницу. – А вот Югире, Спайкеру и Полынеру – им нужно. Так что смотри сам, Бекчетов.

Гейгер поднялся и, не прощаясь, ушел. Левую ногу он заметно приволакивал.

– Ветер в спину, – тихо выругался Стас и поманил официанта.

Странно было подъезжать к дому в этот час. Пустой пандус парковки под выпирающим козырьком второго этажа в неверном дневном освещении фонарей бросался в глаза и казался чем-то нереальным. Снег на асфальте, рассеченный следами его протекторов, почему-то напоминал пыль в оставленном людьми доме. Ветер иногда налетал из переулков, закручивал снежные смерчи, но тут же бросал их, как надоевшую игрушку. Одинокое дерево на тротуаре, которое и в обычное время не поражало обилием листвы, черным искореженным остовом торчало из асфальтового панциря, словно обгоревшее.

Загнав «студ» на привычное место, Стас выключил мотор и некоторое время наблюдал, как успокаиваются поднятые ветром карликовые снежные бураны. По-русски это называется «pozyomka», вспомнилось вдруг. Странное слово, некрасивое, ломкое, как холщовая бумага. Так говорил отец, так иногда говорил сам Стас. Поземка. В русском языке много таких слов. Русский язык не самый приятный, он тяжеловесен, и иногда кажется, что буквы в словах набраны как бы случайно. И тем более удивительно, что именно на этом языке написаны самые красивые книги, такие же, впрочем, хрупкие и странные. Стас помнил, как прорывался сквозь тексты «Бесприданницы» и «Идиота», как болезненно ярко представлялась картина, как бесило сочетание бессмысленности и в то же время какого-то покорного величия, стоящего над смыслом и иногда подменявшего смысл. А потому рано или поздно гимназист старших классов Станислав Бекчетов возвращался в библиотеку отца, чтобы снять с полки очередную книгу на этом прекрасном некрасивом языке. И в бешенстве и непонимании болеть судьбой Мышкина, которого боялся, Раскольникова, которому не верил, младшего Карамазова, которого презирал, но не умел не сопереживать… Теперь уж ни дома не стало, ни библиотеки, ни ее владельца. Да и того, прежнего Станислава Бекчетова больше не было. Все заметено военной поземкой с золой и отстрелянными гильзами, с именами потерянных друзей. Да замыто кровью темных послевоенных времен, которые иногда пострашнее войны оказывались. Отчего смысл тех лет бойни утрачивался. Все как у русских писателей, когда у войны лицо человека, а у мира – нелюдя. И можно сколько угодно писать о том, что война противна человеческому естеству. Но человек воевал, воюет и будет воевать. Таков уж он. И, озираясь с этой позиции, война видится как источник боли, в то время как мир – временем ее осознания, а также познания ничтожности вчерашних идеалов. А что болезненней? Может, дело в том, что русские правду видели в боли, может, сквозь боль и видели эту правду?

Неожиданно, но закономерно вспомнился резкий, каркающий голос невзрачного агитатора от ополченцев… Крикнул ворон: «Никогда»…

С тех пор Стас читал немного, а русские книги – никогда. Он и сам пропитался болью, а от правды легче не становилось.

Снова налетел и жался к убеленной снегом земле ветер. Стас подумал, что он похож на ползущего по-пластунски солдата. Салон «Студебеккера» быстро выстывал.

* * *

Дома Стас скинул мундир, возвратив его на свое прежнее место, на турнике в стенной нише. Переоделся в обычный свой костюм, дольше обычного провозившись с галстуком. Что-то не клеился сегодня день по мелочам. Взяв с подоконника новую пачку сигарет, вышел на кухню. В окно просачивался неверный свет. Стас было потянулся к выключателю, чтобы зажечь лампу, но передумал и, повернувшись к плите, поставил чайник.

За стеной, в подъезде, надрывался ветер. Узкие лестничные пролеты были отличной ловушкой для заблудившегося сквозняка. Привычно наполненный на треть чайник быстро закипел. Стас взял со стола стакан с бурыми стенками, поморщился и поставил его в раковину. Достал из навесного шкафчика старую железную кружку. Чай в таких всегда казался темнее, чем есть на самом деле. И во время войны, и вот теперь.

Сел на табурет, откинулся спиной к стене. Ветер продолжал искать дорогу в ступенчатом лабиринте лестничного пролета.

У меня ничего больше нет, подумалось ему вдруг. Кроме этой кружки, пьянки по пятницам и нового, еще не потускневшего от постоянного таскания в карманах значка детектива. Ничего. Даже друзей… Постаревшие гардемарины держались этого пятничного единения, старались не пропускать встреч, во время которых казалось, что ничего не изменилось. И вот они снова вместе, и возраст не имеет значения. Но на самом деле у каждого из них давно была своя жизнь. Скальпель ползет вверх по карьерной лестнице. Нет, это нормально, это даже хорошо, учитывая, что дружище всего добивается своими талантами, а не лизоблюдством и подмазыванием. Но там, в той его жизни, в минутах и часах у хирургического стола, там Стасу не было места. Да что там Скальпель… В мастерской Шрама Стас побывал лишь дважды, да и то по необходимости, когда дружище возился с только что купленным «студом». То же самое касалось и Бруно.

И это нормально, люди взрослеют, обрастают скарбом, обязанностями и необходимостями. Просто раньше практически любая составляющая их бытия была общей. Теперь же ее заменил суррогат пятничного алкоголизма и словечки из их прошлой, гардемаринской жизни, которые в жизни обычной они давно уже не употребляли.

И вот в этот день, в общем-то торжественный и символичный, в день, когда он просто обязан был радоваться жизни и собственному существованию, Стасу стало невыносимо грустно. Какая-то нелепая, но непреодолимая пустота окружила его, и было все труднее дышать, не оглядываясь назад.

Стас отпил чай, выбил из пачки сигарету, но не стал прикуривать. Положил ее на стол. И прокатил ладонью до середины и обратно. Табачные крошки посыпались на столешницу. Ветер на мгновение стих, чтобы ударить с новой силой.

– Вот так, – прошептал Стас, – вот так…

В этом году ему исполнилось сорок. Большая часть жизни за плечами. А он так ничего и не накопил.

И вдруг пустота отступила, как головокружение после первой утренней сигареты. Во всем этом есть своя логика, сказал Марк Гейгер, и не важно, что говорил он о другом. О деле, которое, похоже, легче было закрыть, чем довести до конца. Стасу вспомнилось лицо девушки, дочери одного из убитых. Алиса Картрайт. Так ее звали… Во всем есть своя логика.

Резко отодвинув кружку, так что чай плеснул на столешницу, Стас поднялся, вышел в комнату и схватил с кресла пальто. Да, у всего есть своя логика. Но понять, почему Югира, Спайкер и Полынер, у которых тоже были свои жизни, свой скарб, свои обязанности и необходимости, больше этой логики не найдут, Стас не мог. Но он мог жить сам, и в этом был смысл. Дверь оглушительно хлопнула, послав впереди себя эхо утихающих ударов, отраженных стенами подъезда.

* * *

В кабинете Моралеса слева от двери стояла огромная монстера. Действительно огромная, разлапистая, опирающаяся на вкопанный в солидных размеров горшок черенок. Она растопырила плоские листья с раскрывшимися пальцами, будто стараясь захватить как можно больше пространства. Она была чертовски неуместной здесь. В этом кабинете вообще все было неуместным. Лопух этот, тощая, словно потерянная вешалка в противоположном углу, обитый зеленым сукном стол, угловатый и слишком маленький, похожий на случайный коралловый атолл в гигантском океане ковровой дорожки. Как будто общее уплотнение прошло мимо этого места, а заполнить его позабыли. Вот и сам Моралес, огромный, но уже заметно полнеющий, с залысинами на круглой голове, – ну ни к чему он тут был. Сидел за своим столом, облокотившись локтями на рассыпанные бумаги, смотрел на Стаса глазами ящерицы, а рядом дымилась в хрустальной пепельнице толстая сигара.

– Ну и зачем тебе это, Бекчетов? – проговорил Моралес, откидываясь в кресле. Подтяжки натянулись на глобусе живота, кресло жалобно заскрипело. – Дело закрыли, убийства прекратились, даже Гейгер согласился с тем, что его командировка здесь закончена. Не сразу, но согласился.

– Знаю. – Стас оглянулся на неуместную монстеру, потом снова посмотрел на шефа. – Я просто чувствую, что это дело не закончено.

– Значит, чувствуешь? – Моралес взглянул из-под сошедшихся к переносице бровей. – И что же? Аргументированно чувствуешь? Или, – шеф поднял руку и пошевелил в воздухе толстыми пальцами, – интуиция шепчет?

– Нет, интуиция молчит, шеф. И особенных аргументов, кроме уже озвученных вам Марком Гейгером, у меня нет. Но ведь мы должны не просто пресекать преступление, Айк, необходимо знать, почему оно совершено, каким образом… Вы сами нас учили, что преступление надо понять, и тогда станет понятен преступник. А в этом деле мы ничего не знаем, кроме нескольких имен убитых и марки винтовки. По сути, мы не закрыли дело, оно само закрылось.

– А ты, выходит, его закроешь? Гейгер не смог, Югира не смог, еще десяток опытных детективов не смогли. А ты сможешь?

– Я не знаю. У меня… практически нет зацепок. Я даже не могу похвастаться, что знаю, где искать. Но, шеф, ребята легли там, пытаясь разобраться с этим делом, а так выходит, что в этом не было смысла. Получается, что три отличных парня из нашего Управления совершенно бессмысленно отдали богу душу, и мы закрываем на это глаза. Я не могу этого принять. Вы же сами меня научили не принимать такого.

Моралес глубоко, с сипом вздохнул и уставился в потолок. Он молчал долго, так долго, что стрелки на больших плоских часах на стене успели с громким щелчком сменить пятиминутие. Потом шеф подался к столу, выдвинул невидимый Стасу ящик, достал оттуда вторую сигару и положил перед Стасом.

– Что у нас есть по делу?

Стас взял сигару, но не стал ее распаковывать, мгновение подумал, крутя ее в пальцах.

– Есть тетрадь с непонятными записями, возможно, шифрованными. Есть некий клуб то ли изобретателей, то ли ученых. Точнее, был… Есть место встречи этого клуба. Есть марка винтовки и кое-какие наработки о том, где ее могли купить. Плюс необычный способ убийства, с высоты. Скорее всего, с дирижабля или аэроплана. Ну и трупы. Пока все.

– Пока… – покачал головой Моралес. – Все это, вот то, что ты сейчас перечислил, ничего не дает. Ноль. Хотя, возможно, по этим линиям имеет смысл покопать… – Он внимательно посмотрел на Стаса, взял из пепельницы сигару, затянулся. Густое облако дыма лениво поплыло, разрушаясь, в сторону украшенного неуместной игривой лепниной потолка. Проследив за дымом, Моралес снова сел и проговорил:

– Ладно, даю три недели. Больше не дам, ты мне нужен в Управлении, у нас тут дел выше крыши. Но пока – пока! – считай, что ты меня убедил.

– Благодарю вас, Айк.

– Группу наберешь себе сам. Возьмешь трех младших детективов, на свое усмотрение. Из не занятых в других группах. Переманивать запрещаю!

– Понимаю.

– Понимает он… Долбаный идио… лизм. Вот из-за таких, как ты, раскрываемость падает, а мне потом холку в столице чешут!

Айк тяжело опустил обе ладони на бумажный завал.

– Все, свободен! Отчитываться будешь каждую неделю. Иди.

* * *

В холле Стас встретил Роберта Шенкеля. Тот был слегка пьян (видимо, проставлялся в гараже, как некогда проставлялся и сам Стас) и, получая пальто в гардеробе, что-то весело говорил гардеробщику. Потом обернулся, увидел Стаса и, улыбаясь, двинулся к нему, на ходу одеваясь.

– Бекчетов, Стас! Ты чего хмурый в такой день?

– Да я не хмурый, – ответил Стас, – так, забот навалилось. В гараже пили?

– Ну, в такой-то день можно, господин детектив.

– Да я не про то. – Стас кивком головы отозвал Шенкеля в сторону. – Тебя в группу уже приписали?

– Нет. Да и никого не приписали, сегодня же только значки раскидали. Выходной же. Все официально.

– Отлично. Пойдешь в мою. И еще троих выбери из своего потока, пошустрее, чтоб не мычали без дела.

– Сделаем! – Шенкель заулыбался еще шире. – Значит, дали группу? И дело тоже?

– Дело все то же. Разрешили снова открыть. В понедельник, на втором этаже… Знаешь, где я теперь сижу?

– Ну, в общей, в отделе убийств. Каморка там в конце зала.

– Вот туда и подходи с остальными. Будем работать.

Гулко хлопнула уличная дверь, и в холл, хромая, прошел Марк Гейгер. Не глядя на Стаса, он миновал гардероб и стал подниматься наверх.

– Роб, а что Гейгер хромает так? – шепотом спросил Стас.

– Так его же избили, – тоже шепотом ответил Шенкель. – Вчера, прямо на углу Управления, представляешь? Кто-то заорал, что он упырский ублюдок, ну и налетели. Хорошо, наши с патрулирования возвращались, спугнули.

– А кто бил?

– Да не поймали никого. Но Урмас… Ну, ты его знаешь, прибалт такой, на «Хорьхе» ездит…

– Ну, знаю. Он еще при мне пришел.

– Вот… Он говорит, что там были ополченцы из черно-белых.

– Да ну?

– Ну… Я-то сам не видел. Но не удивлюсь.

– Ясно… Ладно. – Стас протянул Роберту руку. – Я пошел значок обмывать. Значит, в понедельник, у меня. И не забудь про остальных. Тебе лучше знать, кто там на потоке соображал. Договорились?

– Будет сделано, господин детектив. – Шенкель пожал Стасу руку и пьяно козырнул левой.

* * *

К поздним сумеркам от снега в центре города осталась только жидкая каша, взбитая автомобильными протекторами и ногами пешеходов. Только в углах сохранялись грязные клочья, похожие на старые половые тряпки, да на козырьке рекламной тумбы неуверенно держалась белая шапка. Все казалось неприбранным, грязным, неухоженным. От одного вида этой картины бил озноб. И даже Завсегдатай на углу «Долины» играл сегодня зябко и неуверенно, часто прерываясь, чтобы подышать на руки в перчатках с обрезанными пальцами.

Стас запер машину и поспешил в ресторан. Даже буквы на витрине сегодня не радовали. И посетители были под стать погоде – они сидели поодиночке или по двое, хмуро и вполголоса о чем-то разговаривали, а то и просто молчали, уставившись в пространство. Вырывавшаяся из джукбокса музыка нелепо звучала в этом пространстве уныния и неуверенности. Задержавшись на секунду в общем зале и не увидев хозяина за стойкой, Стас поспешил наверх.

И уже из коридора услышал громкие голоса Арчи и Шрама. Речь шла о машинах «Хорьх» и «Татра», и, судя по накалу страстей, спор активно сопровождался горячительными напитками. По сути спора вопросов не возникало, поскольку сам спор возникал с периодичностью в одну-две встречи. Арчи едва ли не с момента основания первого бара в районе портовых складов ездил на старой «Татре» и менять ее не собирался. А возможности позволяли, что Шраму, человеку, у которого вместо сердца давным-давно работал автомобильный двигатель (по словам заслуженного медика компании), было непонятно.

Ну как же (в данный момент пробивал его голос дверную фанеру), как можно ездить в этом несгораемом шкафу, когда за вполне приемлемые деньги он лично готов устроить Аучу прекрасный «Хорьх»? Да, не новый, но если Шрам покопается в нем недельку, то он будет лучше нового. А сколько в нем лошадок, Ауч! Да твоя «Татра» там и рядом не стояла, она уже не первый год чужую жизнь доживает, дружище. «Вот ты сейчас зачем так говоришь? – возражал не менее громкий голос. – Почему несгораемый шкаф, а? Ездит? Ездит! Не барахлит? Тьфу-тьфу-тьфу! Что еще от машины надо?» – «А лошадки как же?» – «А на хрена, прости меня, Шрам, мне в городе лошадки? Тут же из пробки в пробку скачешь, – возражал Арчи. – Тут не лошадки нужны, а кенгуру». – «А если на трассу выскочишь?» – «А на трассу-то мне на хрена?»

Только за последний год Шрам находил Аучу пять или шесть машин. Там были и американские «Бьюики», и германские «Фольксвагены», и японские «Тойоты», и русские «ЗИСы». Но владелец «Долины» упрямо держался за свою старенькую, проверенную годами «Татру». И Шрам это помнил и понимал прекрасно, что, пока «Татра» не отдаст душу своему автомобильному богу, Ауч ни за что не променяет ее на другую. Как не менял старый джукбокс в общем зале, не сменит буквы на витрине на новые, модные литеры, не захочет сменить ни одной пластинки из слегка приевшегося за последние три года репертуара. «Как я посмотрю в глаза моим завсегдатаям?» – говорил Ауч и отчасти был прав. Все это Шрам прекрасно понимал, но смириться с этим не мог.

Стас толкнул кабинетную дверь и вошел внутрь, на секунду зажмурившись от яркого света. Шрам и Ауч нависали над столом, уперев в столешницу кулаки. Со стороны могло показаться, что они вот-вот пустят эти кулаки в дело. Но Стас не был человеком со стороны, он знал, что этого не произойдет.

В углу на двух сдвинутых стульях дремал Бруно. По всей видимости, только что сменившись с суток. Левая ладонь в области костяшек была перебинтована, и сквозь бинт проступали пятна засохшей крови. В борделе в этот раз было неспокойно.

Скальпель сидел во главе стола, переводил взгляд с одного спорщика на другого и с явным наслаждением наблюдал за развитием спора. Прекращать его он, естественно, не собирался.

– Ты пойми, – кричал Шрам, – машина – она должна быть как песня для одного человека. А твоя «Татра» – это не песня, это…

– Вот ты зачем опять так говоришь, Шрам? Ты зачем опять меня обижаешь? – сводя брови к переносице, возражал Ауч.

– А вы что, не расходились еще? – спросил Стас. В прошлую пятницу встреча закончилась как раз подобным спором.

– Вот, Стас, рассуди, – почти в один голос обратились к нему спорщики.

– Нет уж, сами разбирайтесь. Меня не втягивайте. – Стас повесил пальто на вешалку, нахлобучил сверху шляпу и подсел к Скальпелю.

– Здорово, детектив, – поздоровался тот.

– И тебе не хворать. – Стас кивнул на Бруно. – Что с рукой?

– А… Матросня гуляла.

– Ну и как?

– У одного перелом челюсти в двух местах. У другого так, ушиб ребер и по мелочи.

– А Бруно?

– А что Бруно… Руку вон поцарапал. И не выспался.

– Ясно.

– Вот ты зачем опять так сказал?! – еще выше поднял голос Арчи.

– Давно спорят? – шепотом поинтересовался Стас.

– Да я сам только что пришел, – пожал плечами Скальпель. – Уже спорили. Сейчас остывать начнут. Минут через пять.

– Не думаю, – покачал головой Стас, – накал крепок. Ставлю на четверть часа.

– Принято.

«Да придет свет в дома ваши, да приведет с собою звук! Да не утихнут вороты электростанций, и да не собьются с пути верного и праведного радиоволны. Это говорю вам я, и имя мне диджей Халли. И азм есмь бессменный ведущий рэйдио «Хоспис», последнего нормального радио катящейся в геенну огненную цивилизации. Имеющий радиоточку да услышит! Внемлите же радиопастыря своего, покуда бесовы глушилки не обронили сорное семя радиопомех на голос истины. Да будет известно вам, что не далее как третьего дня были взломаны склады на улице Гофмана, что в столице Второго Периметра. И украдены были нечестивцами несколько цистерн с ГСМ. При этом ни охрана складов, ни сам владелец ни сном ни духом, разве что страховку вовремя получили. И вопрошаю я вас, агнцы эфирные, а что ж тогда продается в магазинах того самого владельца, имя которому Генрих Арбаунен? И нет у меня ответа… Известно мне лишь, что дело то прикрыли и на тормозах спустили. Судить не мне, и да не судим я буду.

А пока вы размышляете и делаете выводы о том, на что тратятся ваши налоги, давайте обратимся, дети мои, к классике жанра. Пусть ворвется в дома ваши псалом «Love me tender». Не отходите от радиоалтаря. Сегодня пятница, и общение, даст бог, у нас будет долгим».

«Love me tender, love me sweat», – обнявшись, подпевали Шрам и Арчи. Проснувшийся Бруно налегал на жареные крылышки. А Скальпель и Стас тихо шептались за столом.

– Короче, – рассказывал хирург, – я услышал краем уха, так что на истину в первоисточнике не претендую. Сам понимаешь, в таких делах…

– Скальп, ну не тяни вурдалака за зубы, а?

– Ну, в общем, ходят слухи, что в верхах какой-то процесс идет. Будто бы заговор антиправительственный раскрыли. И в список подозреваемых входят самые громкие имена из военного командования, из министерств, из бизнес-верхушки. А вчера сразу три самострела было. Все вроде как из списка. Один полковник, один банкир и его жена.

– Круто…

– Слушай дальше. Знаешь, откуда ноги растут?

– Ну?

– Я опять же не утверждаю, но, похоже, из руководства ополчения.

– Из черно-белых? А они-то тут при чем?