355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Руслан Белов » Хирург и она; Матрица » Текст книги (страница 3)
Хирург и она; Матрица
  • Текст добавлен: 22 сентября 2016, 03:13

Текст книги "Хирург и она; Матрица"


Автор книги: Руслан Белов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Даша пошла за вином, хотя ей очень не хотелось напрягать ковалентную связь, возникшую вокруг них.

13. Лора и ее мужчина..

– Мы познакомились с Лорой в палате... – продолжил Хирург, выпив стакан "Трех семерок".

– Ее звали Лорой?

– Да...

– Лора... – повторила Даша, пытаясь представить фатальную женщину Хирурга.

– Да. Лора. Она смахнула на своем "Феррари" придорожный столб и была вообще никуда. Все переломано, а головка правого бедра так грохнулась, что смотреть на нее было больно.

А сама – вообще тихий ужас... Господь, наверное, похмельный синдром испытывал, когда ее лепил. А я – молодой, напористый, умный. Она как на бога смотрела. Она смотрела, и я чувствовал себя богом. Она смотрела на меня, а я, надо сказать с курса так четвертого, себя уважал, потому что почти все сокурсники были по сравнению со мной деревянными, в профессиональном плане деревянными. Пальцы у меня сами по себе все делали. И я стал богом. И сказал себе – ты поднимешь ее на ноги, и не только поднимешь, но и сделаешь то, что может сделать только бог.

И я сделал. Эту ее головку я так прикрутил – особые винты и отвертки пришлось придумать, и срослось все как капельки ртути. Она сама мне помогла. Она поверила, что я бог. Потом все остальное сделал. И посмотрел на нее, отря пот со лба, и сник. Не божье дело увидел. Изнутри все залатал, а снаружи – собаке не кинешь. И у нее та же мысль на лице. Знаешь людей? Спасешь их от верной смерти, а они смотрят и еще чего-то ждут. И она смотрела. "Зачем мне эти ноги? Эти груди? Эта задница? Они все равно никому не нужны. Нет, ты не бог... Не бог, потому что я не хочу жить". Я ее понял. Представь, кругом Эдемский сад, сам Господь Бог меж кустов прохаживается, а ты – обезьяна. А если обезьяна, значит, не по образу и подобию...

– А ты тогда уже был красив?

– Да как тебе сказать... Ну, было у меня кое-что. Знаешь, это студенческое... Когда мы косметику проходили, я в морг не ходил, как остальные, я себя перед зеркалом правил...

– Над тобой, наверное, смеялись...

– Нет. Большей частью люди у нас на курсе серьезные был. И смотрели не на то, как я изменился, а в корень смотрели.

– И что было с этой Лорой?

– В общем, когда я ее подлечил и подготовил к выписке, она посмотрела мне в глаза, и я раскис и сказал, что это еще не все. Сказал, что планы у меня насчет нее наполеоновские. Она обрадовалась, и спросила, что надо с ее стороны. Я написал на бумажке, и через неделю мы с ней оказались в ее поместье под Нарофоминском. Там все уже было готово, вплоть до хорошего портвейна, – спирт я презираю, тогда презирал, сейчас, ты уже знаешь, хоть политуру размешай – выпью, – и начал ее лечить. Мозги вправил, думал, что вправил, келоиды удалил, – терпеть не могу эти грибы, особенно на лице, подправил носик, грудь, задницу, скулки, подбородок прорисовал, причем работал на риске, ты же понимаешь, одно неверное движение и все. Но обошлось. Все сделал, как надо. И сел в лужу. Как только бинты с нее сняли, и я посмотрел, так кровь у меня и потекла. Из души потекла. Такая лапушка получилась. А я, уже не стыдно сказать, тогда мальчиком был не целованным. И потому, наверное, сделал ее себе под сердце, нет, не под сердце – под глаза. И еще подсознательно вложил в черты непреклонность – то, что мне порою не хватало. И попал в десятку. Как только бинты с нее слетели, так меня и не стало. Весь я в нее вобрался. Весь в нее вошел, и от меня ничего не осталось. А она в зеркало посмотрела, потом на меня. И знаешь, так посмотрела... Я потом уже понял, как. Как на интерьерного оформителя, достойного похвалы и царского вознаграждения. Молодец, мол, деньги на совесть отработал. Но потом все закрутилось, завертелось, и стали мы с нею жить. Через полгода я хотел уйти, будущее, наверное, чувствовал. Но она не пустила. Не хотела отпускать к другим. Сначала было хорошо. Все эти супермодели перед нею выглядели искусственными. И я ее с большим удовольствием трахал. Трахал, потому что о любви и речи идти не могло. Любовь – это другое. Это когда ты видишь другое. И тебя видят другим. У тебя может быть брюхо и уши разные, а тебя любят... Любят, потому что видят, каким тебя бог сочинил, а не сделала жизнь, обстоятельства и наследственность... И скальпель.

– Ты себе противоречишь. Сначала говорил, что влюбился, потом что трахал. И этот твой рассказ о ней с первым рассказом не вяжется.

– Естественно. Я же поэт в душе. А поэты не повторяются и весьма противоречивы. Особенно после "Трех семерок".

– Рассказывай дальше, поэт...

– Хватит...

– Почему?

– Видишь ли, ты не все сможешь понять правильно, потому что еще не видела жизни. В отличие от тебя Лора была некрасивой, и стала красивой. То есть у нее в биографии были и альфа и омега, и вершки и корешки. А ты видела лишь половину жизненного спектра, ты не была, еще не стала мамзелью, от одного вида которой мужчины мычат и дуреют. Что-то мысли у меня вкривь и вкось пошли... Это от трезвости...

Они помолчали. Первым тишину нарушил Хирург.

– Так ты отдашь мне свое тело? – спросил он смеясь.

– Отдам, – покраснела Даша. Слава богу, было темно.

– Ты, наверное, боишься...

– Боюсь. Но пока не очень сильно боюсь.

– Ну и прекрасно...

– Рассказывай дальше, а потом можешь выпить. Бросила она тебя, да?

– Естественно. Все женщины бросают. Поэт Драйден писал:

Всё сплошь до конца – потери:

Погоня твоя – за зверем!

В любви изменили все,

Никто не остался верен.

Все бросают, и ты бросишь.

– Не брошу.

– Ты сказала, и я услышал: "Я обещаю тебе милостыню. Милостыню в виде верности". А мне милостыни не надо. Мне самого себя почти хватает. И потому я не хочу жертв. Я хочу, чтобы ты стала тем, кем хочешь быть. И через год подошла и сказала, Слушай, Витя, я...

– Тебя зовут Витя?

– Какое это имеет значение?

– Должна же я как-то звать тебя к ужину?

– Зови, как хочешь...

Помолчав минуту, он сказал, глядя в потолок:

– Знаешь, я попрошу тебя только об одном. Я прошу, чтобы в наших отношениях не было подлости и обмана. Это плохо, когда ты любишь, а к тебе приходят и говорят: "Прости милый, я полюбила другого. И я хочу с ним спать". Это плохо. Но гораздо хуже, когда тебя нежно целуют в щечку, шепчут слова любви, а потом мчатся на такси любить другого. Ты понимаешь? Я хочу, чтобы не было измены.

– Я так и знала, что у тебя все в порядке. Импотент не может так рассуждать.

– Нет, почему, я действительно импотент. Духовный импотент. Понимаешь, хоть я и поэт в душе, я никогда не умел спать просто с женщиной. Все умеют, а я нет. Я могу спать только с женщиной, которую люблю. В отличие от Бодлера и Блока, которые могли спать только с про...

– А после операции ты меня полюбишь? – недослушала Даша. Блок и Бодлер ей были не интересны.

– Да... Скорее всего, да

– Как художник свое прекрасное полотно? Как Пигмалион Галатею?

– Да... Я уже тебя люблю. Ту, будущую. Ты будешь прекрасна и соразмерна.

– А если... А если после меня ты сделаешь еще одну Галатею?.. То полюбишь уже ее?

– Я ее не представляю.

– Ну ладно, рассказывай дальше...

– Ты уже, наверное, догадалась, что произошло после того, как Лора привыкла к своей красоте.

– Что?

– А ничего. Я прикручивал винтами головки бедренных костей у семидесятилетних старушек, а Лора покоряла мир. Для этого красоты мало, денег, как ни странно, тоже, нужны высокие люди, отпирающие двери, и она нашла себе олигарха средней руки. Его звали Игорь Игоревич. Я вставлял штифты в большие берцовые кости, а они спали. Все было хорошо, пока она не рассказала ему обо мне. И о себе, бывшей. А дела, надо сказать, у этого господина шли не важно, Президент его что-то невзлюбил, и в скором времени пресса предрекала ему жесткую посадку. И он ухватился за идею организовать клинику на белом пароходе, ну, как у Святослава Федорова, глазника. Лора, естественно, устроила ему встречу со мной, и на ней он пообещал мне миллион долларов в год. Я пытался ему говорить, что красота – это вдохновение, что если без вдохновения, без настроя, без злостных прогулов и запоя пустить это дело на поток, то на выходе будут не люди, а клоуны типа Майкла Джексона, но Игорь Игоревич не слушал. Я пытался объяснить ему по буквам, но он махнул рукой. "Ладно, – сказал, – не будет конвейера, не будет белого парохода, будут миллионеры и миллиардеры. За суточный полет в космос они платят по двадцать миллионов долларов, а за смазливые носики и ушки дочек будут платить по два миллиона...

– Тебе надо было согласиться... Оперировал бы раз в месяц.

– Наверное, надо было... Но я стал на рога...

– Ты знал, что она с ним спит?

– Да нет... Я – человек тонкий, и чувствую только тонкие вещи.

Даша ехидно улыбнулась. "Тонкие вещи чувствует, а то, что жену в ванной трахают – нет". И спросила, погасив улыбку:

– Чувствовал себя свободным художником?

– Да нет... Скорее, я чувствовал, что богатство убьет меня, превратит в рядового пожирателя благ. И еще... Понимаешь, природа – хитрая штука. К примеру, в настоящее время твердо известно, – ты не смейся, – если вылечивать всех людей, то человечество неминуемо погибнет. В природе должны быть больные и здоровые, должны быть дураки и должны быть умные, должны быть красивые люди и должны быть люди не...

Даша съежилась. Хирург ее обнял.

– Понимаешь, некрасивость – это не душевная болезнь, как многие считают. Некрасивость, даже внешнее уродство это... это потенциал человечества. Это то, что заставляет человека шевелиться. Да, многие некрасивые люди уходят в тень, но другие достигают больших высот, а некоторые даже влекут за собой человечество...

– Это ты про мужчин. Это хромой Талейран, низкорослый Наполеон, рябой и сухой Сталин... А некрасивые женщины одиноки и несчастны. В них плюются, в них кончают, как в помойку.

– Ну ладно, давай завяжем с этим. Я все-таки считаю, что человеческая природа знает, что делает. Если всех людей сделать красивыми, то она исчезнет. Или станет черно-белой.

– Ты не прав. Красивые люди красивы по-разному. Вспомни красавцев-актеров. Они такие разные.

– Ну ладно, ладно, я заболтался. А ты себя считаешь некрасивой только потому что зарылась в своей конторе, доме, даче... Если бы ты знала, каким я был красивым, каким совершенным и счастливым, когда придумал как удлинить конечности за считанные недели. А когда я увидел Лору красавицей, то вовсе почувствовал себя Аполлоном.

– Я тоже чувствовала себя красивой, когда в саду расцветали цветы...

– Забудь о прошлой своей жизни. Мы сделаем тебя красивой. Давай, начнем, прямо сейчас. Вот ты кем хотела бы стать? В профессиональном смысле?

– Не знаю...

– Знаешь, знаешь. Одни хотят стать моряками, другие – вагоновожатыми, третьи космонавтами. Врубаешься? Какая профессия заставила бы тебя забыть обо всем? О зубах, о ногах, о рекламных буклетах?

– Мне скоро тридцать пять. Мне уже поздно думать о новой профессии...

– Один мой приятель, академик, выучил древнегреческий язык в восемьдесят один год. Очень ему хотелось Илиаду прочитать в подлиннике. Выучил, прочитал, и умер совершенно довольный.

Даша молчала.

– Ну, кем ты хотела бы стать? Говори, это важнее кривизны ног и ориентировки зубов.

– Месяц назад я видела документальный фильм. Одна американка... Ну, она ездила по свету и снимала животных. Три месяца снимала горилл в джунглях, потом три месяца – фаланг с каракуртами в Каракумах. Она была чем-то на меня похожа. И одновременно красива своей целеустремленностью... Я еще разозлилась, телевизор выключила. Она по свету в свое удовольствие едет, а я строительные смеси рекламирую... Ей хорошо. У нее – деньги. А кого деньги, тот может каракуртов снимать.

– Между прочим, трехмесячная экспедиция в гориллью Африку стоит всего лишь около шестидесяти тысяч долларов.

Даша закусила губу. Ей давали за квартиру и дачу шестьдесят тысяч. Что, он наводил справки? Похоже, он и в самом деле мошенник.

– А эти деньги у тебя есть, – продолжал Хирург, хмыкнув. – Ты можешь продать квартиру и дачу, получить деньги и смотаться в Австралию снимать аборигенов.

Хирург засмеялся получившейся шутке. Даша съежилась. Да, ей только аборигенов снимать.

– Снимешь что-нибудь этакое, получишь в Нэйчерэл джиграфик семьдесят тысяч и снова рванешь куда-нибудь в Аргентину.

– Я снимать не умею. Ни на фотоаппарате, не на телекамере...

– Этому можно научить за три дня. Главное – видеть аборигенов не так, как все. Или по-новому. Надо увидеть, присочинить что-нибудь из головы и тогда телекамера сама будет снимать...

– Можно я ее куплю?

– А почему ты у меня спрашиваешь?

– Так ты же будешь деньгами распоряжаться.

– А сколько у тебя набирается?

– Ты угадал.

***

– Шестьдесят тысяч?

– Да.

– Тогда можешь. И не покупай руководств по художественной и документальной съемке. Они только мозги на бок свернут. Вот моя дочь прекрасно рисовала, да что, прекрасно, талантливо рисовала, пока ее учить этому не начали. Талантливый человек – сам себе руководство. Его нельзя ничему научить, потому что он сам учитель.

Даша задумалась. У него дочь? А ведь говорил, что до Лоры у него никого не было.

– Ладно, не буду покупать никаких руководств, – ответила она, решив повернуть к этой теме поближе. – Так что у вас с олигархом вышло?

– Да ничего. Когда я поднялся, чтобы уйти, он пожал мне руку и тепло сказал, что я его достал и потому пожалею о своем решении. Я его довольно грубо охарактеризовал. Через неделю у меня умер безнадежный пациент, его родственники меня избили, намекнув потом, что сделали это по просьбе "одного большого человека". Потом главврач сказал, что мне лучше уволиться. Когда я уволился и вышел из больницы, у подъезда меня ждал "Мерседес" с Игорем Игоревичем. Увидев меня, он выскочил из машины, бросился с распростертыми объятиями, но я увернулся, охарактеризовал вторично, и ушел, не оборачиваясь...

– Странно что-то...

– Что странно?

– Большой человек в бутылку по мелочи полез...

– Странно, что из-за меня полез? – усмехнулся Хирург.

– Да. Большие люди, в общем, не тонут... А в частности, на косметических операциях он никак бы не выгреб.

– Ты не права... Лору я сделал на десять лет моложе. И не хирургически, а физиологически. А десять лет жизни бесценны.

– Понятно. А когда мы начнем? Точнее, когда ты начнешь?

– Сначала деньги, потом стулья... Я, пожалуй, еще выпью. Что-то я развоспоминался. Эта Лора... Я буду не я, если она не посинеет от зависти, когда тебя увидит.

– Вот почему ты хочешь меня переделать... Из-за Лоры... Ты ее по-прежнему любишь. И дочь у тебя от нее!

Хирург, помолчав, выдавил:

– Нет, не люблю. Это слово у меня с ней никак не связывается. Просто я – человек, и потому у меня есть прошлое, и еще я немножко мстительный. И Лора – одна из граней моего отношения к тебе, и пусть тебя это не беспокоит. Напротив, эта грань должна тебя радовать. Она добавит к твоей красоте несколько бесподобных черт.

Даша молчала. Хирург встал и пошел пить.

14. Утром она поняла...

Получив деньги в середине мая, Дарья Павловна несколько дней не отдавала их Хирургу. Лишь когда пришла пора съезжать с дачи, она протянула ему свою старую кожаную сумку, набитую долларами так, что замок не закрывался. Выложив деньги на стол, он разделил их на две части. Одну тысяч десять – отдал Дарье, другую уложил в старенький кейс, найденный на чердаке.

– Завтра поеду покупать инструменты, оборудование и медикаменты, сказал он, закрывая чемоданчик. А ты езжай на Валдай, нет в... в Орехово-Зуево, и купи рядом со станцией недорогую дачку где-нибудь на отшибе. Я каждый день буду звонить; как купишь, сразу же приеду.

Вечером они устроили банкет. Продуктов оставалось много, везти с собой их не было смысла, и Даша наготовила столько, что на столе не хватило места. Вино она купила самое лучшее и много купила – гулять, так гулять.

Посидели они на славу. Все выпили, почти все съели. Убравшись, легли врозь.

Утром явился новый хозяин, и они уехали. Он в Москву, она в Орехово-Зуево. Ехать туда ей было неприятно – в окрестностях города была дача той самой подружки. Подружки, которая увела близорукого Диму. Увела по-свински, отняв, может быть, единственный шанс стать счастливой, шанс, посланный ей Богом.

Даша нередко вспоминала, как им было хорошо. Как она чувствовала, как знала, что телесная оболочка – это вовсе не главное, это, скорее всего, маскировочный халат. Самое главное – это возможность единения душ, единения, при котором глаза уходят вслед за сердцами в особое пространство, в котором все пронизывает трепет совместившихся жизней...

Дачка нашлась быстро. Выйдя из вагона, Даша тут же увидела на столбе рукописное объявление:

"Продается домик с

обстановкой, яблоне

вый сад. 4 500 у/е".

Позвонив по указанному в объявлении телефону, она встретилась с серьезным и смешно курносым молодым человеком. Он сказал, что продает дом, так как его родители напуганы сильными прошлогодними торфяными пожарами. Даша сделала кислое лицо, и парень, к неудовольствию появившейся матери, сбавил пятьсот долларов.

От станции до дачки ехать было на автобусе минут двадцать пять, потом столько же пешком. Участок оказался небольшим – соток пять, домик тоже, но чистенький и в хорошем состоянии. Сосед, недружелюбный глуховатый мужчина лет шестидесяти пяти, прочитав записку молодого человека, отдал ключи, не открыв калитки, и тут же ушел.

Войдя в дом, Даша обрадовалась – по всему было видно, что в нем жили хорошие, трудолюбивые люди. Состоял он из узенькой кухни-прихожей с раковиной в глубине, большой комнаты и спаленки. Удобства были во дворе. Два дня Дарья Павловна ждала и устраивалась – переставляла мебель, сеяла цветы, ездила на старую дачу за бельем и посудой.

Проснувшись утром третьего дня, она вдруг поняла, что Хирург ее обманул.

15. Эти ужасные гидравлические ножницы.

Все утро она не знала, куда себя деть. "Наверное, ему были нужны деньги, – подумала она, готовя себе завтрак. – Задолжал кому-нибудь крупную сумму, и расплатился с моей помощью. Теперь придется жить здесь и ездить в Москву на работу".

На всю дорогу до службы у нее уходило почти три часа. Это была, конечно, не жизнь, но что делать? На то и дура.

Ночью ей снились кошмары. Хирург отрезал Даше ногу, отходил к окну, проводил рукой по синей ее голени, почему-то недовольно качал головой, затем зло отбрасывал ампутированную конечность в угол, хватал сумку с деньгами и уходил. Когда за ним с грохотом закрывалась дверь, Даша просыпалась в холодном поту, несчастная и безнадежная.

Однажды утром, после того, как Хирург ушел в очередной раз, Даша проснулась вовсе не в страхе, а полная энергии, поднялась и засобиралась в дорогу. Она знала, что будет делать. Знала, потому что, уходя на этот раз, Хирург бросил ей упрек, укоризненно качая головой: "И как ты могла подумать, как ты могла?.."

Даша поехала искать Лору. Поехала на телевидение. Сунула пятьсот рублей охраннику, сказала твердо: "Мне надо!" и пошла ледоколом.

Это надо было видеть, как они встретились. Лора и Даша, удивительные раскосые глаза и глаза взбесившегося кролика, ослепительная улыбка и гримаса решимости, смешанная с желанием немедленно обратиться в бегство, ноги от ушей и кривые ходули, которых не скрыть и под брюками, туфельки и платье из Парижа и позапрошлогодние сапоги в ансамбле с потерявшем форму костюмом из серого советского трикотажа...

Убрав с лица дежурную улыбку, Лора посмотрела с презрением. "Ты кто такая?! Кто тебя сюда пустил? И как ты, моль залетная, осмелилась ко мне приблизиться?"

Если бы Даша не знала, что эта конфетка, на которую уже облизнулись четверо молодых людей, проскользнувших мимо, в прошлом была ей ровня, она бы ушла. Спрятала бы намокшие глаза и ушла, красня нос платочком. Но она знала, она видела ее дурнушкой, умоляюще смотрящей на Хирурга, она заметила в глазах соперницы, да соперницы (именно в качестве таковой она воспринимала бывшую жену Хирурга), не истребившуюся еще связь с семейством несчастных, заметила, приблизила лицо и прошипела:

– Мне нужен Хирург. Ты знаешь, где он... – И, превратив глаза в скальпели, приблизилась вплотную и воткнула их в лицо бедной женщины:

– Ты посмотри на меня внимательно. Не стоит со мной связываться... Умоляю, не надо.

Если бы Даша была не на телевидении, у нее бы не получилось. Но она была в Останкинском телецентре, и он стал для нее сценой. Или съемочной площадкой. И она сыграла. Нет, не сыграла. Она выплеснула чувства, доселе сидевшие в ней неподвижно.

Лора испугалась. Тот, кто метался по дну пропасти отчаяния, боится даже упоминания о ней. В глазах Даши она увидела серную кислоту, она увидела, как ее Лорочку, всеобщую любимицу, извлекают, обожженную из искореженной взрывом машины. С помощью этих ужасных гидравлических ножниц. Извлекают и везут в хирургию на перепуганной визжащей реанимашке. Когда колени женщины подогнулись, Даша схватила ее за осиную талию и тряхнула, как сухое деревце:

– Говори, стерва! Говори, где он!

Это тоже Останкино. Употребленное оскорбление Даша слышала по телевидению многократно, но сама за всю свою жизнь не употребила ни разу.

– В Болшево... В гаражах...

– Ты, что издеваешься!?

Пальцы Даши сделались стальными. Мимо, стараясь не смотреть, прошел хорошо одетый мужчина со стеариновой улыбкой. У Лоры ноги сделались ватными.

– Нет, что ты! Гараж двести сорок шесть. Ты его сразу увидишь. Он последний перед станцией...

– Ну, если обманешь, я тебя из-под земли вытащу.

– Не надо из-под земли. Если что не так получится, просто позвоните мне. Вот моя визитная карточка.

Подошел охранник. Посмотрел неодобрительно.

– У нее муж умер, – сообщила ему Даша доверительно. – Я не хотела ей по телефону говорить, и вот, жалею.

Прислонив к стене сломленную соперницу, Даша пошла к лифту. Какая-то ее часть была довольна и чувствовала себя если не Любовью Орловой, то Никитой. Она чувствовала, что Останкино – это для нее.

16. Я буду стрелять. Я взорву, если надо.

В электричке Даша думала, смотря в окно невидящим взглядом.

"Значит, он в гаражах... Скорее всего, в подвале. Связанный, избитый, голодный. А почему тогда я еду в обратном направлении? Правильно еду. Чтобы все получилось как надо, в начале надо отъехать подальше от цели.

Господи, неужели это я!? Неужели это я взяла за грудки эту бедную женщину? И я, Даша Сапрыкина, серая конторская мышь, собираюсь вырвать его из рук бандитов?

Да, собираюсь... Я, не убившая и таракана. Разве дюжину мух. Черт! Эта решимость! Откуда она? Я же буду стрелять и взорву машину, если это будет нужно для его освобождения!

Значит, это было во мне. Та прежняя Даша была беременна мною. И она родила.

Родила от Хирурга. Он запустил в меня маленькие юркие мысли, и они сделали свое дело.

Сделали, потому что я – здоровая женщина. Женщина, способная родить. Женщина, способная на поступки.

Я буду стрелять. Я взорву, если надо. Я – женщина.

Ну конечно. Я взорву, я буду стрелять... Из чего?

Так... Надо все продумать, все разложить по полочкам. Значит, он – в гараже. В подвале. Его стерегут. Охранник этот сидит и не высовывается. К нему приезжают. Привозят еду. Ночью он наверняка выходит подышать и посмотреть на звезды...

А если его уже убили?!

Нет! Он им нужен. Им нужны его руки.

И потому его не убьют, а попытаются сломать. И потому время у меня есть. Он, его мучитель, выйдет подышать под Большой Медведицей, и я что-нибудь с ним сделаю.

Ой, сделаю!

17. Это в будущем пригодится.

Дома, ужиная, она пришла к мысли, что о работе не может быть и речи. "Какая работа? – думала она, не чувствуя ни вкуса, ни запаха сосисок, сваренных на скорую руку. – Я же беременна! Беременна чем-то неизъяснимым. Великим. Ну, значимым. Разве может беременная женщина рекламировать бетоносмесители? Нет! Беременные женщины идут в декретный отпуск.

Я должна решить, что делать с человеком, который в двенадцать часов ночи выйдет из гаража номер двести сорок шесть.

Что? Залезть на крышу? И сбросить кирпич?

Смешно. Детский детектив, да и только.

Сыграть проститутку?

Я? Увидев меня, он закроется изнутри. И будет дрожать от страха.

Надо ударить сразу. Железным прутом. Стать у двери и ударить, как только она откроется. Чтобы не увидеть глаз.

А Лора? Она наверняка уже позвонила своему любовнику. Своему хозяину. И меня уже ждут! Или не ждут, а просто перевезли его в другое место!!

Даша вскочила, схватила мобильник, позвонила Лоре.

– Да, вас слушают? – раздался чарующий голос.

– Я завтра поеду в гараж. И если его там не будет, или со мной что-нибудь случится, то тебе...

– Не беспокойтесь, милая, – прервал ее чарующий голос. – Я подумала, что если... если вы сможете его освободить, то это мне на руку. Я сообщу вам кое-что интересное, может быть, даже сногсшибательное, если вы на следствии пообещаете не упоминать меня ни коим образом...

– На следствии? Никакого следствия не будет. Мне от властей ничего не нужно.

– Не будет!? Жаль... Тогда не будет и интересного.

Человек, который собирается убить другого человека, вправе выражаться и Даша выразилась:

– "Вот сука! – выцедила она, опустив трубку. – А впрочем, если бы она была порядочной женщиной, то мне пришлось бы туго. Мы все непорядочны, потому что это практично...

Хватит слов.

Чем я его ударю? Штырем".

Штырь Даша подобрала на улице года три назад. Он лежал на дороге, откровенный и тяжеловесный. Сантиметров сорок длиной. Как раз в сумочку поместился. Она увидела его и подняла, удивляясь своему поступку.

Теперь понятно, почему подняла. Хирург говорил, что на свете все связано. И если вы, задумавшись на улице, падаете в канализационный люк, то это впрок. Это в будущем пригодится.

Где он, этот штырь? В сарае, на полке. Заржавел, небось. Надо пойти, посмотреть.

Даша пошла в сарай. Штырь был покрыт струпьями ржавчины. Но внушал уважение. "Я не подведу, – говорила его уверенная тяжесть. – Ты только вдарь мною по чему-нибудь твердому, разбуди меня. И себя тоже".

Даша вдарила по полке. Березовой. Мягкой. Удар получился. Дерево вскрикнуло, оскорбилось. Что-то вошло в Дашину кровь. Что-то способное помочь ей действовать жестко.

"А может, не надо? – сжалось сердце. – Может, лучше не бить, а биться о жизнь? Не стучать железом, но сердцем? Сажать цветы и проникаться ими? Быть уродиной, чтобы красивое было краше?

Нет! – Я же не ради себя! Я же ради него собираюсь ударить железом. Ради него".

Поверить себе не получилось. Даша сникла, улеглась на диван. На диван, на котором жил он.

На экране телевизора мужчина сказал милой женщине: "Я хочу жить с тобой!"

Сердце Даши приятно сжалось. "Я хочу жить с тобой!" Это было так красиво сказано! "Я хочу жить с тобой!" Я хочу ходить, чувствуя твою руку в своей руке, я хочу смотреть в голубое небо, зная, что ты смотришь в него же. Я хочу дышать с тобой одним воздухом. "Я хочу жить с тобой!" В этом выражении светилась вечность жизни, поднявшейся над сексом.

Даша счастливо заулыбалась. "Да, я не ради себя ударю. Ради него. Точнее, ради всего. Ради меня, ради себя, ради всех женщин, которым Хирург не достался.

18. Тата и Тома.

Приехав в Москву, Даша пошла на работу и оформила отпуск. Начальник отпускать не хотел – в конторе отпуска предоставляли строго по графику.

– Тогда увольняйте, – равнодушно сказала она.

Начальник, посмотрев внимательно, отпустил, – и Даша поехала в Болшево.

Гаражи начались сразу после Подлипок. Поезд остановился у переезда, и гараж с аккуратной белой надписью "246" оказался перед ее глазами. У его ворот стояли, разговаривая, два человека, такие большие, что Даша озадачилась.

"Вот дура, – подумала он, разглядывая потенциальных противников. – Я ведь в мыслях представляла, что охранник такой же комплекции, что и Хирург. А тут такие битюги. Что же делать? Как что? Хотя бы присмотрюсь, а там посмотрим".

Напротив гаражей через железную дорогу тоже тянулись гаражи, и там ее сразу бы заметили. Но Даше повезло. Когда она проходила по тропинке, тянувшейся вдоль путей, мужчины пожали друг другу руки и разошлись. Один, оглядываясь, пошел на станцию, другой заперся в гараже.

Было уже девять, темнело, и Даша растерялась. "Что делать? До утра стоять под дверью, дожидаясь пока этому битюгу вздумается покурить или пописать на свежем воздухе? Стоять под дверью на виду у автолюбителей, ставящих машины на прикол? Ставящих, а потом неторопливо распивающих на троих? Нет, это глупо. Надо что-то придумать. Надо подойти с задов и послушать. Может, его услышу?"

Даша перешла железную дорогу, обошла здание многоярусной автостоянки, и стала в зарослях кустарника у задней стенки гаража №246. Приставив ухо к подвальной вентиляционной трубе, она услышала невнятные звуки речи. Кто-то, вероятно, закрывшийся в гараже битюг, читал кому-то (Хирургу?) мораль.

Дашу схватила дрожь, она сердцем поняла, что за бетонными стенами сидит он. Связанный, униженный, побитый, ни на что уже не надеющийся. И Даша, насквозь прострелянная состраданием, закричала фальцетом. Закричала первую пришедшую в голову фразу: "Привет Хаокину Мурьетте, пароходу и человеку!" И побежала прочь от гаража, не сомневаясь, что Хирург ее слышал и теперь надеется.

За кустарником был сосновый лесочек, в котором располагалась детская площадка. Усевшись на скамейку, Даша задумалась, как освободить Мурьетту. Да, Мурьетту. Прозвище Хирург ей никогда не нравилось. Хирург – это скальпель, это кровь, хирург – это между жизнью и смертью. Пусть пока будет Мурьеттой.

"Как же его вытащить?"

Даша пыталась думать, но ничего в голову не приходило. И она стала смотреть на мальчика и девочку, раз за разом скатывавшихся с железной горки, отполированной до блеска.

Она любила смотреть на детей. Мальчик был серьезным и заботливым, его звали Ваня; он помогал младшей сестренке Лене подняться на горку и следил, чтобы она не покатилась кубарем. Та благоговейно посматривала на брата. Когда Даша принялась воображать себя их матерью, на площадке появились две раскрашенные девицы. Обе на шпильках и в коротких малиновых кожаных юбочках. Они, явно выпившие, подошли к скамейке. Даша подвинулась, освобождая им место.

– Ты что здесь делаешь? Это наш пятачок, – усевшись, сказала беловолосая, поправляя левую чашечку бюстгальтера. Груди у нее были необъятными и колебались при каждом движении.

Даша не ответила – из подъезда выскочила молодая женщина в домашнем халатике, схватила детей за руки, потащила с площадки. Мальчик, оглядываясь, смотрел любопытно.

– Ты чего милицией не пугаешь!? – хохотнув, крикнула ей вслед красноволосая.

Женщина, никак не отреагировав, увела детей в дом.

– Вчера эта дамочка участкового вызывала, – сказала Даше беловолосая. Но он так лыбился и лысину чесал, что она поняла, на чьем лужку он пасется. Так что ты тут делаешь? Смотри, привяжется кто – не отвяжешься.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю