Текст книги "Маленков. Третий вождь Страны Советов"

Автор книги: Рудольф Баландин

Конец великой эпохи

Что происходило в последние часы жизни и после смерти Сталина на высшей ступени власти? Об этом приходится судить по воспоминаниям не отличавшегося честностью Н. С. Хрущева:

«Сейчас же, как только умер Сталин, Берия сел в машину и уехал в Москву. А были мы на ближней даче за городом. Мы решили немедленно вызвать всех членов Бюро или даже членов Президиума. Не помню сейчас. Пока они не приехали, Маленков расхаживал по комнате, видно, тоже волновался.

…Я подошел к Маленкову и говорю:

– Егор, надо мне с тобой поговорить.

– О чем? – отвечает он так холодно.

– Вот Сталин умер. Есть о чем поговорить. Как мы дальше будем?

– А что говорить? Вот съедутся все и будем говорить. Для этого и собираемся.

Казалось, очень демократичный ответ. Но я-то по-другому понял. Я понял так, как было на самом деле, что уже давно все вопросы оговорены с Берией и все уже давно обсуждено».

Никита Сергеевич таким образом дал прозрачный намек: Маленков и Берия давно сговорились разделить власть между собой. Стало быть, они были заинтересованы в смерти Сталина и, возможно, организовали заговор. Хотя из слов Маленкова ничего подобного не следует. То ли Хрущев от кого-то знал о сговоре, то ли сам в нем участвовал. Второе, мне кажется, вероятнее.

Далее Хрущев сообщает, что, когда приехала Светлана, дочь Сталина, он «очень разволновался и заплакал». Он даже повторил: «Искренне мне было жалко Сталина, искренне я оплакивал его смерть. Я оплакивал не только Сталина, а я волновался за будущее партии, за будущее страны, потому что я уже чувствовал, что сейчас Берия будет заправлять всем, что это начало конца. Я не верил, я не считал уже Берию коммунистом к этому времени. Я считал его вероломным человеком, готовым на все…

Началось распределение портфелей. Сейчас же Берия предложил Маленкова назначить Председателем Совета Министров с освобождением от обязанностей секретаря ЦК. Маленков тут же предложил своим первым заместителем утвердить Берию и слить два министерства – госбезопасности и внутренних дел – водно Министерство внутренних дел и назначить Берию министром…

Я молчал потому, что видел настроение всех остальных. Если бы мы с Булганиным сказали, что мы против, нас бы обвинили, что мы склочники, что мы дезорганизаторы, что мы еще при неостывшем трупе начинаем драку в партии».

Он не удивлен, что при «неостывшем трупе» (точнее, когда Сталин еще был жив; туг Хрущев слукавил) начался дележ портфелей. Как видим, особого потрясения кое-кто из присутствовавших там не испытывал. Хрущев упорно повторяет, что оплакивал смерть вождя. (Как известно, люди могут плакать и от радости, и от снятого напряжения, и от проявлений артистических способностей.)

«Меня – продолжал Хрущев, – Берия предложил освободить от обязанностей секретаря Московского комитета с тем, чтобы я сосредоточил свою деятельность на работе в Центральном Комитете. Провели и другие назначения. Приняли порядок похорон…»

Между прочим, Хрущев был единственным, кто вошел сразу в два высших партийных органа: Президиум и Секретариат ЦК КПСС. По существу, это было равноценно посту Генерального секретаря. Об этом он предпочел скромно умолчать.

Сошлюсь на В. В. Карпова:

«Сталин был еще жив, когда произошел своеобразный захват власти. Фактический заговор трех высших партийных функционеров – Берии, Маленкова и Хрущева…

Почему именно эти трое? Я выскажу свое предположение, правда, не подтвержденное документально. Если даже были какие-то на этот счет бумаги, их конечно же уничтожили, придя к власти, те, кого я подозреваю.

…А факты таковы. Берия всегда и во всем поддерживал Маленкова и Хрущева. Он продвигал их по служебной и партийной вертикали. Пользуясь своей близостью к Сталину, он информировал вождя о преданности и верности этих соратников, а их конкурентов, наоборот, отодвигал нелицеприятной информацией».

Требуется уточнение. Хрущев был выдвиженцем Кагановича, а Маленков еще с 1934 года был заведующим отделом руководящих партийных кадров. Хрущев с 1931 года работал в Москве и спустя три года стал первым секретарем МК и МГК ВКП(б). А Берия до 1938 года работал в Грузии и вряд ли мог активно содействовать продвижению своих будущих «заклятых друзей». Но в дальнейшем действительно мог сформироваться их тайный триумвират.

«Маленков и Хрущев, – продолжает Карпов, – в свою очередь постоянно не только поддерживали Берию, но и выполняли все его пожелания. Это дает основание сделать предположение, что Маленков и Хрущев были завербованы органами КГБ, еще когда они не были крупными деятелями, а находились, так сказать, на подходе к важным должностям. Такое в те годы практиковалось очень широко…

Вот и собралась в критический момент эта тройка и по-свойски, как и полагается заговорщикам, решила, кому кем быть и как держать власть в своих руках.

На этот счет у меня есть даже документальное подтверждение. Я познакомился с Сухановым, начальником секретариата Маленкова. Он работал в этой должности 18 лет! Был настолько доверенным человеком, что хранил печати ЦК, факсимиле Маленкова, по своему усмотрению заверял документы, им самим же подготовленные.

Суханов мне рассказал о «тайной вечере» троицы и в подтверждение ее хранил в своем сейфе записи, которые делал Маленков при распределении ими должностей: Хрущева сделают Первым секретарем ЦК КПСС, Маленкова – Председателем Совета Министров, Берию – его замом и одновременно министром внутренних дел, с которым объединяется КГБ» (точнее, МГБ).

Иначе говоря, Берия, Маленков и Хрущев по-деловому разделили между собой высшие посты в стране еще при живом Сталине. Почему бы не предположить, что так же деловито они еще раньше не согласились отправить вождя на тот свет?

Как вспоминал Хрущев: «В последние годы жизни Сталина Берия все резче и резче проявлял в узком кругу неуважение к Сталину. Более откровенные разговоры он вел с Маленковым, но он вел их и в моем присутствии».

Вот уж поистине на всякого хитреца довольно простоты! Каким же был «узкий круг», где можно было неуважительно отзываться о Сталине? Надо полагать, речь идет о треугольнике. Вряд ли даже Булганин был допущен сюда.

Хрущев говорил про «оскорбительные выпады против Сталина со стороны Берии». И постарался отвести от себя какие-либо подозрения: «Я слушал, уши не затыкал, но никогда не ввязывался в эти разговоры и никогда не поддерживал их. Несмотря на это, Берия продолжал в том же духе.

Он был больше чем уверен, что ему ничего не угрожает. Он, конечно, знал, что я не способен сыграть роль доносчика».

Мило звучит: «не ввязывался в эти разговоры», а Берия их продолжал, «несмотря на это». Зачем? И насколько же безупречно чистым и прозрачным был Никита Сергеевич, что даже коварнейший Берия не мог заподозрить его в доносительстве!

В подобных случаях выгадывает тот, кто первый донесет начальнику о нелестных высказываниях в его адрес. Как показала вся жизненная линия Хрущева, он никогда не отличался ни сердобольностью, ни честностью. В бытность партийным руководителем на Украине и в Москве он ежемесячно составлял списки сотен, а то и тысяч «врагов народа», не стесняясь обращаться к Сталину с жалобой на то, что не всех этих людей подвергают репрессиям.

Берия действительно мог скверно отзываться о Сталине, играя двойную роль. На всякий случай (страхуясь от доноса) он, скорее всего, заранее предупредил вождя: мол, таким образом проверяет степень преданности его ближайших соратников. А их он склонял к заговору по захвату власти, ссылаясь на старческую немощь вождя.

Интересно, что Хрущев ничего не говорил о поведении Маленкова в том самом «узком кругу». Можно предположить, что Георгий Максимилианович выпады Берии не поддерживал или даже возражал против них. Но вряд ли делал это активно. Судя по всему, он опасался Лаврентия Павловича и старался поддерживать с ним дружеские отношения, во всяком случае внешне. Но и ему было бы целесообразно рассказать Сталину о предосудительных высказываниях Берии.

Что оставалось делать Сталину, когда Хрущев, Берия, а возможно, и Маленков наговаривали ему друг на друга? Любой человек на его месте постарался бы отдалить от себя подобных соратников, заручившись поддержкой более честных и преданных людей. Так он и собирался поступить. Но не успел…

Как бы ни старался Хрущев изобразить свое отчаяние в связи со смертью Сталина, она для него и немалого числа других партийных функционеров была желанна. Они должны были испытать облегчение. Ведь авторитет и суровые моральные принципы Сталина довлели над ними. Безусловно, приходилось по-прежнему опасаться своих коллег. И все-таки прежде всего они если не понимали, то чувствовали, что произошло событие исторического значения: завершилась целая эпоха.

Об этом свидетельствовал Константин Симонов в книге «Глазами человека моего поколения». Он вспоминал:

«Пятое марта, вечер. В Свердловском зале должно начаться совместное заседание ЦК, Совета Министров и Верховного Совета, о котором потом было сообщено в газетах и по радио. Я пришел задолго до назначенного времени, минут за сорок, но в зале собралось уже больше половины участников, а спустя десять минут пришли все. Может быть, только два или три человека появились меньше чем за полчаса до начала. И вот несколько сот людей, среди которых почти все были знакомы друг с другом, знали друг друга по работе, знали в лицо, по многим встречам, – несколько сот людей сорок минут, а пришедшие раньше меня еще дольше, сидели совершенно молча, ожидая начала. Сидели рядом, касаясь друг друга плечами, видели друг друга, но никто никому не говорил ни одного слова. Никто ни у кого ничего не спрашивал. И мне казалось, что никто из присутствующих даже и не испытывает потребности заговорить. До самого начала в зале стояла такая тишина, что, не пробыв сорок минут сам в этой тишине, я бы никогда не поверил, что могут молчать триста тесно сидящих рядом друг с другом людей. Никогда по гроб жизни не забуду этого молчания».

В его книге приведены строки четырех поэтов, посвященных смерти Сталина. Авторы разные, а чувства и мысли схожи:

 
В этот час величайшей печали
Я тех слов не найду,
Чтоб они до конца выражали
Всенародную нашу беду…
 

Так писал Александр Твардовский. Он был сыном раскулаченного и сосланного крестьянина.

 
Обливается сердце кровью…
Наш родимый, наш дорогой!
Обхватив твое изголовье,
Плачет Родина над Тобой.
 

Это скорбит Ольга Берггольц, которая была арестована в 1937 году «за контрреволюционную деятельность». А вот слова Михаила Исаковского:

 
И пусть в печали нас нельзя утешить,
Но он, Учитель, нас учил всегда:
Не падать духом, голову не вешать,
Какая б ни нагрянула беда.
 

И у Симонова примерно то же, что и у других:

 
Нет слов таких, чтоб ими передать
Всю нестерпимость боли и печали,
Нет слов таких, чтоб ими рассказать.
Как мы скорбим по Вас, товарищ Сталин!
 

По-разному можно оценивать художественные достоинства подобных произведений (а было их немало), но они писались не на заказ, не по конъюнктурным соображениям, не с чужих слов. Они были искренними.

19 марта 1953 года в передовой статье «Литературной газеты» ее главный редактор К. Симонов, помимо всего прочего, писал: «Самая важная, самая высокая задача, со всею настоятельностью поставленная перед советской литературой, заключается в том, чтобы во всем величии и во всей полноте запечатлеть для своих современников и для грядущих поколений образ величайшего гения всех времен и народов – бессмертного Сталина».

Это были его искренние слова. Пожалуй, они показывают все еще сохранявшееся смятение и даже какую-то беспомощность автора. У литературы конечно же не может и не должно быть такой задачи. Она в лучшем случае должна стоять перед историками, да и то с уточнением: не величайшего гения вообще, а величайшего государственного деятеля всех времен и народов.

Последнее утверждение не голословное. Мне довелось писать биографии 500 наиболее выдающихся людей за всю историю человечества, а позже достаточно подробные жизнеописания ста гениев. И в том, и в другом случае получалось при беспристрастном анализе, что из государственных деятелей по величию свершений буквально некого поставить рядом со Сталиным.

Так вот, за статью о Сталине Симонов подвергся жестокой критике со стороны Хрущева, секретаря ЦК, горячо и зло потребовавшего отстранить автора от руководства «Литературной газетой». Судя по всему, Никита Сергеевич, до того времени чрезмерно и подобострастно восхвалявший Сталина, резко перестроился. Но когда у него прошел первый приступ негодования, он понял, что еще не настало время раскрывать свои карты и претендовать на роль вождя. Свое распоряжение он отменил.

И тем не менее сталинская эпоха завершилась, и уже выгодно было помалкивать о покойном вожде во избежание лишних неприятностей. В годовщину его смерти А. Твардовский, возглавлявший журнал «Новый мир», опубликовал в нем отрывки из своей поэмы «За далью даль». Там говорилось честно и правдиво:

 
…И все одной причастны славе,
Мы были сердцем с ним в Кремле.
Тут ни убавить, ни прибавить —
Так это было на земле…
Ему, кто вел нас в бой и ведал,
Какими быть грядущим дням,
Мы все обязаны победой,
Как ею он обязан нам.
Да, мир не знал подобной власти
Отца, любимого в семье.
Да, это было наше счастье,
Что с нами жил он на земле.
 

Да, было тогда у великого советского народа Отечество, за которое отдавали жизни миллионы. Был и Отец народа, кому-то ненавистный, а большинством – любимый. О таком отношении к власти написал С. Г. Кара-Мурза:

«Страна может устроить жизнь своего народа как семью– или как рынок.Что лучше – дело вкуса, спорить бесполезно. Ведь в семье бывает отец-тиран… Какие уж тут права человека. На рынке же все свободны, никто ничем никому не обязан».

Мысль верная. Надо лишь уточнить. Свобода рыночных отношений относительна. Тирания рынка бесчеловечна, ибо там отношения строятся по принципу выгоды, купли-продажи. А если народ объединен в единую (относительно, конечно) семью и не только уважает, но и любит своего вождя-отца, то называть его тираном глупо. Тиранов не любят, а боятся.

Не все в нашей стране поняли тогда, что смерть Сталина явилась рубежом, предопределившим завершение эпохи Великой России. Признаться, и для меня это стало ясно не сразу (тогда меня удивляла народная скорбь), а лишь через десятилетие. За этот срок я успел поработать в разных регионах страны и ощутить, как власть безнадежно отдаляется от народа…

В нашем обыденном сознании смерть крупного государственного деятеля означает завершение его эпохи. Но если его деяния грандиозны, если его усилиями создана великая держава, то проходят годы, а то и десятилетия, пока его эпоха сойдет на нет.

Можно ли считать Маленкова преемником Сталина, продолжателем его дел? Если и можно, то лишь отчасти.

У Сталина не могло быть преемника, соразмерного ему по знаниям, уму, работоспособности, беззаветной преданности идее. Вдобавок менялась постепенно страна. Шел объективный исторический процесс, противостоять которому можно было лишь ценой огромных усилий.

Глава 4
На вершине власти

Можно возразить, что я проповедую «поклонение героям». Если хотите, да, друзья. Но поклонение прежде всего должно выразиться в том, что мы будем героически настроены. Полный мир героев вместо целого мира глупцов, в котором ни один доблестный король не может царствовать, – вот чего мы добиваемся!.. Отбросим все низкое и лживое. Тогда мы можем надеяться, что нами будет управлять благородство и правда…

Томас Карлейль

Два года, выпавшие из истории

В популярной, многотиражной, буквально навязываемой читателю «Истории Советского государства» Н. Верта глава X называется: «Хрущевские годы (1953–1964)». Начинается она с подглавки: «Борьба за сталинское наследие и начало хрущевских реформ (1953–1957)».

Остается только удивляться странной забывчивости не только данного автора, но и редактора книги. Как же они могли запамятовать, что во главе СССР с марта 1953 по февраль 1955 года стоял вовсе не Хрущев?

Правда, подобной аберрацией памяти страдает и Д. Боффа. В его «Истории Советского Союза» книга седьмая называется «Десятилетие Хрущева». Видно, очень понравился подобным авторам этот партийный деятель! Захотелось им представить его третьим – после Ленина и Сталина – вождем нашей страны. А третьим был не он, а Маленков.

Интересно, что тот же Н. Верт констатирует: «Первое место в новой иерархии занял Маленков, который получил пост Председателя Совета Министров и Первого секретаря ЦК КПСС. В Совмине у него было четыре заместителя, двое из которых могли питать значительные надежды: Берия, близкий соратник Маленкова, вновь возглавивший воссоединенное МВД, поглотившее МГБ; Молотов, вернувшийся на пост министра внутренних дел. Два других поста зампредов Совета Министров занимали Булганин и Каганович. Ворошилов был поставлен на пост формального главы государства Председателем Президиума Верховного Совета. Хрущев не имел никаких государственных должностей, но занимал второе место в ЦК КПСС».

По какой-то причине здесь допущена неточность: Маленков был просто секретарем ЦК. По этой причине Хрущев, как мы уже говорили, занимал первое место в партийной иерархии. Хотя благодаря авторитету Сталина в последние годы его правления наибольший вес приобрела должность руководителя государства, а не партии.

«Это распределение руководящих постов, – продолжает Н. Верт, – осуществленное в страшной спешке на следующий день после смерти Сталина и, несомненно, дававшее тройке Маленков – Берия – Молотов наибольшие преимущества, было сочтено другими членами президиума несправедливыми. Уже 14 марта Маленков… был поставлен перед необходимостью выбора между руководством правительством и руководством Секретариатом ЦК. Он выбрал первое, что означало передачу Секретариата ЦК Хрущеву…»

Как мы знаем, было не совсем так. Никакой страшной спешки не наблюдалось. Все «тройка» оговорила заранее. Никто, по крайней мере открыто, не выступал против новых назначений. Никто не ставил Маленкова перед выбором: возглавить правительство или КПСС.

Произошло то, что напрашивалось в данной ситуации. Не имея неоспоримого лидера, было осуществлено коллегиальное руководство. Общее управление государством перешло в руки Маленкова и его заместителей (прежде всего Берии и Молотова), Советы возглавил Ворошилов, а в партийной иерархии первым стал Хрущев.

Последний, как отметил Верт, «отныне занял ключевой пост, благодаря которому контролировал деятельность и карьеру секретарей обкомов партии, настоящих «баронов» системы, составлявших опору и основной контингент Центрального Комитета».

И тут вновь приходится уточнять, причем существенно. Ни при Сталине, ни при Маленкове партийная номенклатура ЦК не имела полновластия в стране. Более того, ее упорно сдерживали «сверху». Поэтому и произошло переименование партии, а Сталин наиболее высоко поднял престиж государственной, а не партийной власти. В то время ни о каких «баронах» (намек на мафиозные коррумпированные структуры) не могло быть и речи.

Складывается впечатление, что историки типа Верта желают представить систему власти в СССР предельно упрощенно. Они не желают обращать внимание на ее принципиальное преобразование при единоначалии Хрущева. Вот когда был совершен государственный переворот: к власти пришла партийная номенклатура.

Два года правления Маленкова стали, в сущности, переломными в истории Советского Союза!

Именно поэтому они представляют огромный интерес для тех, кто желал бы понять, каким образом и почему произошел крах нашей великой державы. А те, кто заинтересован в сокрытии правды или не способен честно и всерьез анализировать события прошлого, вычеркивают эти два года, присоединяя их к периоду хрущевского правления. Получается, будто ничего особенного не произошло: как правили «партийные бароны», так и продолжали править. Над ними стоял «крестный отец» (по-русски – пахан), и никакого народовластия в помине не было. Сплошной террор, беззаконие, нарушение прав человека… Короче, тоталитарная империя зла.

Увы, со времен Горбачева в нашей стране гласность была предоставлена почти исключительно так называемым диссидентам и представителям партийной номенклатуры – тем, кто выступал против народовластия. Поэтому оно и было представлено как социальное зло, тогда как всемогущество капитала, буржуазии – как торжество добра.

Я не могу утверждать, что моя версия происходивших событий и преобразования структуры власти в СССР единственно верная. Однако она имеет серьезное фактическое обоснование (их каждый исследователь обычно подбирает под свою концепцию), в том числе и с позиций глобальных, в связи с объективными законами развития цивилизации, формирования и эволюции техносферы. А этот процесс продолжается более десяти тысячелетий.

В XX веке во всех индустриально развитых странах преобладающим социальным классом по численности и значению в управлении государством стали служащие. Из них выделились «элиты»: политическая (партократы), финансовая (плутократы), промышленно-хозяйственная и военная (технократы), а также органы госбезопасности. Они образуют слой государственных владык (ГВ). Такова схема, в общих чертах, по моему мнению, верно отражающая действительность.

Пока в этой схеме существуют противоречия, происходит борьба за влияние, сохраняется динамическое равновесие, о коррупционном государстве говорить не приходится. При капитализме главенство (не абсолютное) получают плутократы. Сталин, как я уже говорил, старался сохранять динамическое равновесие всех властных структур, жестко пресекая коррупционные связи. То же самое попытался сделать Маленков. Однако эта задача оказалась ему не по плечу. Впрочем, вряд ли она кем-то могла быть решена. Сталин в этом отношении был исключением.

Остается неясно, пыталось ли справиться с ней трио Маленков – Берия – Молотов. После воцарения Хрущева первого представили робким и безвольным, второго – средоточием всех мерзостей, а третьего зачислили в «антипартийную группу». Единственно, что не вызывает сомнения, – серьезная тревога партократов за свое привилегированное положение в обществе.

Как пишет Боффа: «В период, предшествовавший смерти Сталина, очень многие страхи, охватившие граждан страны, были связаны с всепроникающим присутствием политической полиции», МГБ. Напрасно этот итальянский историк приписал всем гражданам СССР страх перед политической полицией. По-видимому, ему доводилось общаться с определенной категорией граждан, которым было чего бояться. В отличие от него я, живший в то время, и миллионы моих сограждан подобных страхов не испытывали. Другое дело, амнистия 1953 года, вызвавшая вспышку уголовных преступлений.

Боффа справедливо отметил: Маленков не решился совмещать две высокие должности – государственную и партийную – ибо не мог претендовать на роль единственного преемника Сталина, вождя.

«Маленкову было немногим более пятидесяти, – пишет Д. Боффа, – то есть он был наиболее молодым из всей группы преемников Сталина. Но и ему, как и любому другому из них, еще предстояло создавать себе авторитет (исключая Молотова. – Р. Б.).

Он был энергичным организатором, обладал живым, но холодным умом; это не был человек сильной воли, способный на личную храбрость. В качестве секретаря партии он в различное время осуществлял верховный надзор за рядом важных секторов экономической и политической жизни, но никогда на нем не лежала прямая ответственность за работу какого-либо оперативного подразделения (руководство республикой, министерством, военным соединением). Его стартовой площадкой явилось в свое время управление отделом кадров Центрального Комитета, в обязанности которого входил тщательный отбор людей для всех других руководящих должностей. Это был отдел, работу которого Сталин контролировал с особой подозрительностью и вниманием. Таким образом, из всех сталинских руководителей Маленков был тем человеком, который наиболее тесно сотрудничал с вождем, ближе всех к нему находился, скрываясь в его тени».

О безвольности Маленкова известно в основном со слов Хрущева. В его правдивости и тут можно усомниться. Есть сведения, что Маленков осмелился выступить в 1938 году против могущественного начальника НКВД Н. И. Ежова (об этом еще пойдет речь). Разумнее предположить, что он не желал, да и не имел никакого права брать всю полноту власти в свои руки, как это сделал Хрущев.

По мнению Андрея Маленкова, сразу же после смерти Сталина Берия «поспешил в Москву, чтобы поднять свои дивизии, арестовать Маленкова и захватить власть. Но он опоздал. За несколько дней до смерти Сталина Маленков, используя данное ему право подписи вместо Сталина в экстремальных случаях, вызвал Г. К. Жукова, подчинил его командованию войска Московского военного округа и назначил Жукова первым заместителем министра обороны. Маршал дал армейским частям приказ блокировать бериевские дивизии в казармах».

Так ли было в действительности? Вряд ли. Правда, если был заговор с целью умерщвления Сталина, то заговорщики, опасаясь друг друга, могли заранее подготовить своих сторонников к возможным эксцессам. Но как могли воинские части блокировать какие-то дивизии Берии? Дай зачем для ареста Маленкова задействовать дивизии? Проще всего было бы его ликвидировать тем или иным способом.

На мой взгляд, Берия был достаточно хитрым и осмотрительным человеком, чтобы попытаться силой захватить власть в стране и провозгласить себя преемником Сталина. Никакие его сторонники не пошли бы на такую безумную авантюру против воли народа и руководства вооруженными силами. Прежде ему следовало приобрести авторитет среди партийных и государственных деятелей всех уровней и среди населения.

Итак, после смерти Сталина на высшей ступени власти в СССР оказался Георгий Максимилианович Маленков. О том, как проходило «восшествие во власть» первых на то время лиц державы, рассказал наблюдательный свидетель Константин Симонов. Из его слов ясно, что сложившаяся система троевластия не продержится долго:

«На траурном митинге выступали три разных человека… Первым был Маленков, вторым – Берия, третьим – Молотов. Различие в тексте речей мне и тогда не бросилось в глаза… Однако та разница, которую сейчас по тексту этих речей не уловишь, но которая была тогда для меня совершенно очевидна, состояла в том, что Маленков, а вслед за ним Берия произносили над гробом Сталина чисто политические речи, которые было необходимо произнести по данному поводу. Но в том, как произносились эти речи, как они говорили, отсутствовал даже намек на собственное отношение этих людей к мертвому, отсутствовала даже тень личной скорби, сожаления или волнения, или чувства утраты, – в этом смысле обе речи были абсолютно одинаково холодными. Речь Маленкова, произнесенная его довольно округлым голосом, чуть меньше обнажала отсутствие всякого чувства. Речь Берии с его акцентом, с его резкими, иногда каркающими интонациями в голосе, обнажала отсутствие этой скорби более явно. А в общем, душевное состояние обоих ораторов было состоянием людей, пришедших к власти и довольных этим фактором».

Добавлю: я слушал эти речи по радио. Их текст тотчас улетучился из памяти, но мне показалось, что интонации Маленкова были спокойными, деловыми; Берия говорил с напором и как будто, с каким-то торжеством, а у Молотова голос порой дрожал от сдерживаемой скорби.

О том, что руководство страны не испытывало серьезных внутренних потрясений в связи со смертью недавно еще «любимого отца, друга и учителя», свидетельствует, в частности, содержание самого распространенного (полумиллионный тираж) журнала «Огонек», вышедшего 5 апреля 1953 года. На первой странице обложки – радостная телятница-комсомолка, вытирающая нос теленку. На первой полосе фотографии полок с товарами и покупателей. Подпись: «В первый день после снижения цен».

Под заголовком «Забота о благе народа» – редакционная статья. Она начинается возгласом: «Шестое по счету за послевоенный период снижение государственных розничных цен на продовольственные и промышленные товары!» Подчеркнуто: «Снижение цен, осуществленное 1 апреля, создает новую, особенно крупную выгоду для населения, в значительной мере поднимает материальный уровень его жизни». Отмечено, что в странах Запада цены растут (показано на конкретных цифрах).

Нельзя не отметить, что радостное событие – снижение цен – последовало вскоре после похорон Сталина. Впрочем, ему посвящена поэма О. Зверева, занявшая одну полосу и не блещущая художественными достоинствами. Однако статья о Франсуа Рабле – и объемнее, и лучше качеством.

Не менее показателен следующий номер «Огонька». Стихам о Сталине уделена одна колонка (автор – грек; можно сказать, вынужденная публикация). Названия очерков: «Новая линия метро», «Запорожские сталевары», «У нас в Нарьян-Маре», «Люди и книги», «Пятый день на ринге», «Столица народной Венгрии», «У чехословацких биологов», «Девушка из Барселоны», «Пушкин и Петр Киреевский», «Франсиско Гойя», «Гневная сатира» (о A.B. Сухово-Кобылине), «Тигроловы Приморья», «Новый театр в Запорожье».

(Перечень, типичный для того времени, позволяет понять, какими интересами жила страна, о чем писали журналисты, что интересовало многомиллионную аудиторию.)

Редакционная статья: «Свято соблюдать советские законы». Она определенно показывает происходящие перемены и посвящена «делу врачей»:

«Провокационное дело, жертвой которого явились честные советские люди, выдающиеся деятели советской науки, было сфабриковано преступными авантюристами, поступавшими как скрытые враги нашего государства, нашего народа. Поправ высокое призвание работников государственного аппарата и свою ответственность перед партией, перед народом, бывший заместитель министра государственной безопасности и начальник следственной части Рюмин и некоторые другие работники министерства в своих преступных целях пошли на грубейшие нарушения советской законности, надругались над неприкосновенными правами советских граждан. Бывший министр государственной безопасности С. Игнатьев оказался на поводу у этих преступников, проявил политическую слепоту и ротозейство.

Презренные авантюристы типа Рюмина пытались разжечь в советском обществе, спаянном морально-политическим единством, идеями пролетарского интернационализма, глубоко чуждое социалистической идеологии чувство национальной вражды. В этих провокационных целях они клеветали на честных советских людей. Таким образом был оклеветан общественный деятель, народный артист СССР Михоэлс.

С большим удовлетворением советский народ узнал, что обвинения, возведенные на группу честных деятелей советской медицины, оказались гнусным поклепом. Подобные преступления не могли долго оставаться неразоблаченными и безнаказанными. Советское правительство стоит на страже граждан нашей страны.