Текст книги "Семья Тибо (Том 1)"

Автор книги: Роже Мартен дю Гар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 39 страниц)

Она вздрогнула, заслышав скользящие шаги по ковру; появилась Ноэми в кружевном пеньюаре, опираясь на плечо дочери. Это была тридцатипятилетняя женщина, темноволосая, высокая, полная.

– Здравствуй, Тереза; извини меня, я с утра валялась с ужасной мигренью. Опусти шторы, Николь.

Блеск глаз, свежий цвет лица изобличали ее во лжи.

А чрезмерная говорливость свидетельствовала о том, насколько смутил ее этот визит; смущение перешло в тревогу, когда тетя Тереза ласково обратилась к девочке:

– Мне нужно поговорить с твоей мамой, малышка; оставь нас, пожалуйста, на минутку одних.

– Ну-ка, иди занимайся к себе в комнату, живо! – воскликнула Ноэми и с деланным смехом обратилась к кузине: – Просто невыносимо, уже в эти годы, хлебом ее не корми – только дай покривляться в гостиной! У Женни, наверно, то же самое? Должна тебе сказать, что я была точно такая, помнишь? Маму это до отчаянья доводило.

Госпожа де Фонтанен пришла для того, чтобы получить нужный ей адрес. Но с первых же секунд она так остро ощутила присутствие здесь Жерома, обида была такой горькой, а вид Ноэми, ее яркая и вульгарная красота настолько оскорбительными, что, опять поддаваясь первому порыву, она приняла безрассудное решение.

– Да сядь ты, пожалуйста, Тереза, – сказала Ноэми.

Вместо того чтобы сесть, Тереза подошла к кузине и протянула ей руку. В жесте не было ничего театрального, он был полон искренности и достоинства.

– Ноэми... – начала она и вдруг быстро проговорила: – Верни мне мужа.

Светская улыбка застыла на губах г-жи Пти-Дютрёй. Г-жа де Фонтанен все еще держала ее за руку.

– Не отвечай мне. Я тебя ни в чем не упрекаю. Это все, конечно, он... Я знаю его...

Она замолчала, ей не хватало воздуха. Ноэми не воспользовалась паузой, чтобы защититься, и г-жа де Фонтанен была ей благодарна за молчание – не потому, что сочла его признанием, но оно доказывало, что ее кузина не настолько испорченна и ловка, чтобы так быстро отразить внезапный удар.

– Слушай меня, Ноэми. У нас растут дети. Твоя дочь... И мои двое тоже взрослеют. Даниэлю уже четырнадцать. Пример может оказаться пагубным, зло так заразительно! Нельзя, чтобы это продолжалось! Разве я не права? Скоро уже не я одна буду все это видеть... и страдать.

В ее прерывистом голосе прозвучала мольба:

– Верни нам его теперь, Ноэми.

– Но, Тереза, уверяю тебя... Ты с ума сошла! – Молодая женщина успела взять себя в руки, в глазах вспыхнула ярость, губы сжались. – Да, да, Тереза, ты и впрямь с ума сошла! А я тут слушаю твои бредни! Тебе приснилось! Или тебя кто-то настроил, ты наслушалась сплетен! Объяснись!

Не отвечая, г-жа де Фонтанен обволокла кузину глубоким, почти нежным взглядом; казалось, он говорил: "Бедная темная душа! И все же ты лучше, чем та жизнь, которую ты ведешь!" Но вдруг этот взгляд скользнул по выпуклости плеча, где голое тело, свежее и пухлое, трепетало под ячейками кружев, как зверек, попавший в силки; образ, который возник вдруг перед ней, был так отчетлив и точен, что она закрыла глаза; по ее лицу пробежала тень ненависти и боли. Тогда, словно ее вдруг покинуло мужество, она сказала, стремясь поскорее с этим покончить:

– Я, верно, ошиблась... Дай мне только его адрес. Или нет, я даже не прошу тебя сказать, где он, но предупреди, только предупреди его, что мне надо его увидеть...

Ноэми распрямилась:

– Предупредить? Да разве я знаю, где он? – Она вся залилась краской. И вообще, когда кончатся эти сплетни? Жером иногда заходит ко мне! Ну и что же из этого? Никто и не скрывает! Мы ведь родня! Ну и ну! – Инстинкт подсказывал ей слова, которые причиняют боль. – Очень он будет доволен, когда я расскажу ему, как ты сюда приходила, чтобы поднять скандал!

Госпожа де Фонтанен попятилась.

– Ты говоришь, как девка!

– Ах, так! Ты хочешь, чтобы я тебе сказала откровенно? – взвилась Ноэми. – Когда от женщины уходит муж, в этом виновата она сама! Если бы Жером нашел в твоем обществе то, чего он, я уверена, ищет на стороне, тебе бы не пришлось за ним бегать, моя милая!

"Неужто это правда?" – невольно подумалось г-же де Фонтанен. У нее уже не было сил. Ее одолевало искушение бежать отсюда; но ей было страшно опять оставаться одной, не зная адреса, не зная, как вызвать Жерома. Ее взгляд снова смягчился.

– Ноэми, забудь, что я тебе сказала, выслушай меня. Женни больна, у нее уже двое суток жар. Я одна. Ты сама мать, ты знаешь, что такое сидеть у постели больного ребенка... Вот уж три недели, как Жером у нас не появлялся. Где он? Что с ним? Надо сообщить ему, что его дочь больна, надо, чтобы он вернулся! Скажи ему.

Ноэми с жестоким упрямством покачала головой.

– Ноэми, я не верю, что ты стала такой злой! Слушай, я тебе еще не все сказала; Женни больна, это правда, и я очень встревожена; но не это главное. – Ее голос униженно дрогнул от того, что ей предстояло сказать. – От меня ушел Даниэль, он исчез.

– Исчез?

– Предприняты розыски. Я не могу в такой момент оставаться одна... с больным ребенком... Ведь правда? Ноэми, скажи ему только, чтобы он пришел!

Госпоже де Фонтанен показалось, что молодая женщина вот-вот уступит, в ее глазах она увидела сочувствие; но Ноэми отвернулась и, вздевая к потолку руки, воскликнула:

– Боже мой, чего ты от меня хочешь? Ведь я тебе говорю, что ничем не могу тебе помочь!

Госпожа де Фонтанен негодующе молчала; Ноэми обратила к ней пылающее лицо:

– Ты мне не веришь, Тереза? Не веришь? Ну что ж, тем хуже для тебя, сейчас ты узнаешь все! Он опять меня обманул, понимаешь? Удрал неведомо куда, – удрал с другой! Вот! Теперь ты мне веришь?

Госпожа де Фонтанен стала мертвенно-бледной. Она повторила машинально:

– Удрал?

Молодая женщина бросилась на диван и зарыдала, уткнувшись в подушки.

– Ах, если б ты знала, как он мучил меня! Я слишком часто прощала – он вообразил, что я буду прощать всегда! Ну уж нет, довольно! Он публично оскорбил меня самым отвратительным образом! При мне, в моем доме соблазнил негодяйку, которую я здесь держала, служанку девятнадцати лет! Паршивка сбежала две недели назад со своим тряпьем, не попрощавшись, по-английски! А он ждал ее внизу в коляске! Да-да! – взвыла она, выпрямляясь. – На моей улице, у моих дверей, средь бела дня, на глазах у соседей, – с прислугой! Представляешь себе?

Госпожа де Фонтанен прислонилась к пианино, чтобы не упасть. Она глядела на Ноэми, не видя ее. Перед ее взором проходило пережитое; она снова увидела Мариетту несколько месяцев назад, услышала шорохи в коридоре, вспомнила тайные отлучки мужа на седьмой этаж и тот день, когда уж больше нельзя было притворяться, что ничего не замечаешь, и пришлось рассчитать девчонку, и та задыхалась от отчаяния и просила прощения у барыни; она снова увидела набережную и ту женщину, простую работницу в черном платье, сидевшую на скамейке, утирая слезы; потом наконец она заметила Ноэми тут, рядом, и отвернулась. Но помимо воли взгляд ее возвратился к этой красивой девке, лежавшей поперек дивана, к ее телу, к голому плечу, которое сотрясалось от всхлипываний, вздымаясь под кружевами. Нагло всплывал мучительный образ.

А голос Ноэми доносился до нее бурными всплесками:

– Но теперь довольно, довольно! Он может вернуться, может приползти на коленях, я даже не взгляну на него! Я его ненавижу, презираю! Сотни раз я ловила его на лжи, он лгал без малейшего смысла, лгал ради игры, ради удовольствия, по привычке! Стоит ему только рот открыть – и он уже врет! Это враль!

– Ты несправедлива, Ноэми!

Молодая женщина одним прыжком вскочила о дивана.

– И ты его защищаешь? Ты?

Но г-жа де Фонтанен взяла себя в руки; она сказала уже совсем другим тоном:

– У тебя нет адреса этой?..

Секунду подумав, Ноэми сообщнически склонилась к ней:

– Нет, но консьержка иногда...

Тереза жестом прервала ее и пошла к дверям. Молодая женщина из приличия уткнулась в подушки и сделала вид, что не замечает ее ухода.

В передней, когда г-жа де Фонтанен уже приподымала портьеру у входной двери, ее обхватили руки Николь. Лицо девочки было мокрым от слез. Тереза не успела ничего сказать. Девочка порывисто обняла ее и убежала.

Консьержке очень хотелось посудачить.

– Я отправляю ей на родину приходящие на ее имя письма, это в Бретани, Перро-Гирек; а родители, наверное, пересылают почту ей. Если это вас интересует... – добавила она, раскрывая засаленный список жильцов.

Прежде чем вернуться домой, г-жа де Фонтанен зашла на почту, взяла телеграфный бланк и написала:

"Викторине Ле Га. Перро-Гирек (Кот-дю-Нор). Церковная площадь.

Прошу передать г-ну де Фонтанену, что его сын Даниэль в воскресенье исчез".

Потом она написала открытку:

"Господину пастору Грегори,

Christian Scientist Society[2]2
  Христианское научное общество (англ.).


[Закрыть],

Нёйи-сюр-Сен, бульвар Бино, 2-а.

Дорогой Джеймс,

Два дня тому назад Даниэль уехал, не сообщив куда, и не подает о себе никаких вестей; я в тревоге. Кроме того, Женни слегла, у нее сильный жар, причина неясна. Я не знаю, где найти Жерома, чтобы сообщить ему об этом.

Я совсем одна, мой друг. Приезжайте ко мне.

Тереза де Фонтанен"

V. Пастор Грегори у постели умирающей Женни 

На третий день, в среду, в шесть часов вечера на улицу Обсерватории явился длинный нескладный человек неопределенного возраста и ужасающей худобы.

– Вряд ли барыня принимает, – ответил консьерж. – Наверху доктора. Маленькая барышня при смерти.

Пастор поднялся по лестнице. Дверь в квартиру была открыта. В прихожей висело несколько мужских пальто. Выбежала сиделка.

– Я пастор Грегори. Что случилось? С Женни плохо?

Сиделка посмотрела на него.

– Она при смерти, – шепнула она и скрылась.

Он содрогнулся, будто от пощечины. Ему показалось, что вокруг внезапно не стало воздуха, он задыхался. Войдя в гостиную, он отворил оба окна.

Прошло десять минут. По коридору кто-то бегал взад и вперед, хлопали двери. Послышался голос, показалась г-жа де Фонтанен, за ней следом двое пожилых мужчин в черных костюмах. Увидев Грегори, она кинулась к нему:

– Джеймс! Наконец-то! О, не оставляйте меня, мой друг!

Он пробормотал!

– Я только сегодня вернулся из Лондона.

Оставив двоих консультантов совещаться, она потащила его за собой. В прихожей Антуан, без сюртука, чистил щеткой ногти в тазу, который держала перед ним сиделка. Г-жа де Фонтанен схватила пастора за руки. Она была неузнаваема: щеки побелели, губы дрожали.

– Ах, останьтесь со мной, Джеймс, не бросайте меня одну! Женни...

Из глубины квартиры послышались стоны; не договорив, она убежала в комнату дочери.

Пастор подошел к Антуану; он молчал, но в его тревожных глазах застыл вопрос. Антуан покачал головой.

– Она при смерти.

– О! Зачем так говорить! – сказал Грегори тоном упрека.

– Ме-нин-гит, – проскандировал Антуан, поднимая руку ко лбу. "Странный малый", – добавил он про себя.

Лицо у Грегори было желтое и угловатое; черные пряди тусклых, будто мертвых волос топорщились вокруг совершенно вертикального лба. По обе стороны носа, длинного, вислого и багрового, сверкали из-под бровей глубоко посаженные глаза; очень черные, почти без белков, постоянно влажные и удивительно подвижные, они словно фосфоресцировали; такие глаза, суровые и томные, бывают иногда у обезьян. Еще более странной была нижняя часть лица: немая ухмылка, гримаса, не выражавшая ни одного из обычных человеческих чувств, дергала во все стороны подбородок, безволосый, туго обтянутый пергаментно-желтой кожей.

– Внезапно? – спросил пастор.

– Температура поднялась в воскресенье, но симптомы проявились только вчера, во вторник, утром. Сразу собрался консилиум. Было сделано все, что можно. – Его взгляд стал задумчивым. – Посмотрим, что скажут эти господа; но лично я, – заключил он, и лицо у него перекосилось, – лично я считаю, что бедный ребенок уми...

– О, don't![3]3
  О нет! (англ.).


[Закрыть] – хрипло прервал пастор. Его глаза вонзились в глаза Антуана, горевшее в них раздражение плохо вязалось со странной ухмылкой, кривившей рот. Словно воздух вдруг стал непригоден для дыхания, он поднес к воротнику свою костлявую руку, и эта рука скелета так и застыла, судорожно вцепившись в подбородок, точно паук из кошмарного сна.

Антуан окинул пастора профессиональным взглядом: "Поразительная асимметричность, – сказал он про себя, – и этот внутренний смех, эта ничего не выражающая гримаса маньяка..."

– Будьте любезны сказать, вернулся ли Даниэль, – церемонно спросил пастор.

– Нет, полнейшая неизвестность.

– Бедная, бедная женщина, – пробормотал Грегори, в его голосе слышалась нежность.

В это время оба врача вышли из гостиной. Антуан подошел к ним.

– Она обречена, – гнусаво протянул тот, что выглядел более старым; он положил руку на плечо Антуану, который тотчас обернулся к пастору лицом.

Подошла пробегавшая мимо сиделка, спросила, понизив голос:

– Скажите, доктор, вы считаете, что она...

На сей раз Грегори отвернулся, чтобы больше не слышать этого слова. Ощущение удушья становилось невыносимым. В приоткрытую дверь он увидел лестницу, в несколько прыжков очутился внизу, перешел через улицу и принялся бегать вдоль мостовой под деревьями, смеясь своим нелепым смехом, со взъерошенными волосами, скрестив на груди паучьи лапы, жадно вдыхая вечерний воздух. "Проклятые врачи!" – ворчал он. К Фонтаненам он был привязан, как к собственной семье. Когда шестнадцать лет тому назад он приехал в Париж без единого пенса в кармане, у пастора Перье, отца Терезы, нашел он приют и поддержку. Этого ему не забыть никогда. Позднее, во время последней болезни своего благодетеля, он все бросил, чтобы неотлучно находиться у его постели, и когда старый пастор умер, одну его руку сжимала дочь, другую – Грегори, которого он называл сыном. Воспоминание было таким мучительным, что он резко повернулся и размашистым шагом пошел назад. Экипажа врачей уже не было перед домом. Он быстро поднялся наверх.

Дверь по-прежнему оставалась открытой. Стоны привели его в комнату. Шторы были задернуты, полумрак наполнен жалобными вздохами. Г-жа де Фонтанен, сиделка и горничная, склонившись над постелью, с большим трудом удерживали маленькое тело, которое судорожно билось, как рыба в траве.

Несколько минут Грегори стоял со злобным лицом, ничего не говоря и вцепившись рукой в подбородок. Потом наклонился к г-же де Фонтанен.

– Они убьют вашу девочку!

– Что? Убьют? Каким образом? – пролепетала она, пытаясь поймать все время ускользавшую от нее руку Женни.

– Если вы не прогоните их, – сказал он с яростью, – они убьют вашего ребенка.

– Кого прогнать?

– Всех.

Она ошеломленно смотрела на него; быть может, ей послышалось? Желчное лицо Грегори, желтевшее возле самых ее глаз, было ужасно.

Он на лету поймал руку Женни и, наклонясь, позвал ее голосом, нежным, как песня:

– Женни! Женни! Dearest![4]4
  Дорогая (англ.).


[Закрыть] Вы узнаете меня? Вы узнаете меня?

Блуждающие зрачки, устремленные в потолок, медленно обратились к пастору; тогда, склонясь еще ниже, он вперил в них взгляд, такой настойчивый, такой глубокий, что девочка вдруг перестала стонать.

– Уходите, – бросил он трем женщинам. И так как ни одна из них не подчинилась, он, не меняя положения головы, сказал с непререкаемой властностью: – Дайте мне ее другую руку. Хорошо. А теперь уходите!

Они расступились. Он остался у кровати один, склонясь над ребенком, вливая в умирающие глаза свою магнетическую волю. Руки, которые он держал, какое-то время колотились в воздухе, потом опустились. Ноги еще трепетали, потом успокоились и они. Покорно закрылись глаза. Все еще согнувшись над постелью, Грегори знаком попросил г-жу де Фонтанен приблизиться.

– Смотрите, – проворчал он, – она молчит, она стала спокойнее. Говорю вам, прогоните их, прогоните эти исчадия зла! Они погрязли в заблуждении! Заблуждение убьет вашего ребенка!

Он смеялся немым смехом ясновидящего, который обладает извечной истиной и для кого весь прочий мир состоит из безумцев. Не отводя взгляда от глаз Женни, он проговорил, понижая голос:

– Женщина, женщина, Зла не существует! Вы сами его создаете, вы сами наделяете его злым могуществом, ибо вы боитесь, ибо вы признаете, что оно есть! Посмотрите на двух этих женщин – они уже не надеются. Все говорят: "Она..." Даже вы – вы тоже думаете – и сейчас едва не произнесли вслух: "Она..." Господи! Положи охрану устам моим и огради двери уст моих! О бедная малютка, когда я здесь появился, вокруг нее была одна пустота, было одно Отрицание! А я говорю: она не больна! – Он выкрикнул эти слова с такой заразительной убежденностью, что женщин словно пронзило током. – Она здорова! Только пусть мне никто не мешает!

С осторожностью фокусника он постепенно разжал пальцы и отскочил назад, освобождая руки и ноги девочки, и они покорно вытянулись на постели.

– Блаженна жизнь, – возгласил он, точно пропел. – Блаженно все сущее! Блажен разум и блаженна любовь! Всякое здоровье – во Христе, а Христос в нас!

Он обернулся к горничной и сиделке, которые стояли в глубине комнаты.

– Прошу вас, уйдите, оставьте меня.

– Ступайте, – сказала г-жа де Фонтанен.

А Грегори выпрямился во весь рост, и его вытянутая рука словно предавала анафеме стол, на котором громоздились пузырьки и компрессы, стояло ведерко с колотым льдом.

– Уберите все это! – приказал он.

Женщины повиновались.

Оставшись с г-жой де Фонтанен вдвоем, он радостно воскликнул:

– А теперь open the window![5]5
  Откройте окно (англ.).


[Закрыть] Открывайте, открывайте настежь, dear![6]6
  Дорогая (англ.).


[Закрыть].

Свежий ветерок, шелестевший листвою на улице, влетел в комнату, схватился со спертым воздухом врукопашную, гоня, выталкивая его прочь, и от его ласкового прикосновения пылающее лицо больной девочки вздрогнуло.

– Она простудится, – прошептала г-жа де Фонтанен.

Он ответил счастливой ухмылкой.

– Shut[7]7
  Закройте (англ.).


[Закрыть], – вымолвил он наконец. – Затворите окно, так, теперь хорошо! И зажгите все лампы, госпожа Фонтанен, пусть будет вокруг светло, пусть вокруг будет радость! И в наших сердцах да засияет свет и вспыхнет великая радость! Всевышний – наш свет, Всевышний – наша радость, так чего ж мне бояться? Ты дал мне сюда поспеть до проклятого часа! – добавил он, воздевая руки. Потом придвинул стул к изголовью кровати. – Садитесь. Будьте спокойны, совсем спокойны. Держите себя в руках. Слушайте только то, что внушает вам Бог. Я говорю вам: Христу угодно, чтобы она выздоровела! Возжелаем же этого вместе с ним! Призовем великую Силу Добра! Дух вездесущ. Плоть – раба духа. Вот уже двое суток бедную darling[8]8
  Здесь: милочку, малышку (англ.).


[Закрыть] никто не ограждает от отрицательного влияния. О, все эти мужчины и женщины внушают мне ужас: они думают лишь о плохом, они взывают лишь к тому, что приносит вред! И считают, что все кончено, когда их жалкие надежды оскудевают!

Крики возобновились. Женни снова забилась в судорогах. Внезапно она запрокинула голову, словно собиралась испустить последний вздох. Г-жа де Фонтанен бросилась на постель, прикрывая девочку своим телом и крича ей прямо в лицо:

– Не хочу!.. Не хочу!..

Пастор шагнул к ней, словно возлагая на нее всю вину за новый приступ болезни:

– Вы в страхе? Значит, нет у вас веры? Пред лицом Господа не может быть страха. Страх владеет лишь плотью. Отбросьте плотскую суть, ибо она не истина. У Марка сказано: "Все, чего ни будете просить в молитве, верьте, что получите, – и будет вам". Оставьте ее. Молитесь!

Госпожа де Фонтанен опустилась на колени.

– Молитесь, – повторил он сурово. – Молитесь прежде всего за себя, слабая душа! Пусть Бог вернет вам сперва веру и мир! Лишь в вашей полной вере дитя обретет спасение! Призовите духа господня! Сердцем я с вами. Будем молиться!

Он помолчал, сосредоточился и приступил к молитве. Сначала слышалось одно невнятное бормотанье; он стоял, плотно сдвинув ноги, скрестив руки, подняв голову вверх, закрыв глаза; пряди волос вокруг лба сплетались в нимб черного пламени. Постепенно слова делались различимы; мерный хрип девочки сопровождал его призывы органным аккомпанементом.

– Всемогущий! Дух Животворящий! Ты обитаешь везде, в каждой мельчайшей частице созданий своих. И я взываю к тебе из глубины сердца. Ниспошли мир свой этому исполненному страданий home[9]9
  Дому (англ.).


[Закрыть]. Огради это ложе от всего, что чуждо мысли о жизни! Зло коренится лишь в слабости нашей. О, изгони, Господи, из наших душ Отрицание! Ты один – бесконечная Мудрость, и все, что творишь ты с нами, происходит по законам твоим. Вот почему эта женщина доверяет тебе свое дитя, что распростерлось на самом пороге смерти! Она вручает его Воле твоей, она оставляет его, отрешается от него! И если нужно, чтобы ты отнял ребенка у матери, если так нужно, она согласна, она согласна!

– О, замолчите! Нет, Джеймс, нет! – пролепетала г-жа де Фонтанен.

Не двигаясь с места, Грегори уронил ей на плечо свою железную руку:

– Маловерная, вы ли это? Вас ли столько раз просветлял дух господень?

– Ах, Джеймс, за эти три дня я так исстрадалась, я не могу больше, Джеймс!

– Я смотрю на нее, – сказал он, отступая на шаг, – это уже не она, я больше не узнаю ее! Она открыла Злу дорогу к мыслям своим, в самый храм господень! Молитесь, бедная женщина, молитесь!

Тело девочки билось под простыней, сотрясаясь от нервной дрожи; глаза снова открылись, воспаленный взгляд медленно переходил с одной лампы на другую. Грегори не обращал на это никакого внимания. Сжимая дочь в объятиях, г-жа де Фонтанен пыталась унять судороги.

– Высшая сила! – нараспев тянул пастор. – Истина! Ты возгласила: "Если кто хочет идти за мною, отвергни себя". Что ж, если нужно, чтобы мать была наказана в младенце своем, она приемлет и это! Она согласна!

– Нет, Джеймс, нет!

Пастор склонился к ней:

– Отвергните себя самое! Самоотречение – те же дрожжи, ибо так же, как дрожжи преображают муку, так и самоотречение преображает дурную мысль и дает подняться Добру! – И продолжал, выпрямляясь: – Итак, если хочешь, Господи, возьми к себе ее дочь, возьми, она отрекается от нее, она покидает ее! И если тебе нужен ее сын...

– Нет... нет...

– ...и если тебе нужно взять и сына ее, да будет исторгнут и он! Пусть никогда не ступит он больше на порог материнского дома!

– Даниэль!.. Нет!

– Господи, она вверяет своего сына твоей Мудрости, вверяет по доброй воле! И если супруг ее тоже должен быть отнят, да свершится и это!

– Только не Жером! – застонала она, подползая на коленях.

– Да свершится и это! – продолжал пастор еще более восторженно. – Да будет так, без спора, по Воле твоей, о источник Света! Источник Блага! Дух!

После короткой паузы он спросил, не глядя на нее:

– Принесли ли вы жертву?

– Сжальтесь, Джеймс, я не в силах...

– Молитесь!

Прошло несколько минут.

– Принесли ли вы жертву, полную жертву?

Не отвечая, она в изнеможении опустилась на пол возле кровати.

Прошло около часа. Больная была неподвижна; лишь голова, покрасневшая и отечная, металась по подушке из стороны в сторону; дыхание было хриплым; в открытых глазах стыло безумие.

Внезапно пастор вздрогнул, словно г-жа де Фонтанен окликнула его, хотя она не шевельнулась; он стал возле нее на колени. Она выпрямилась, ее черты слегка разгладились; она долго смотрела на маленькое, прильнувшее к подушке лицо, потом развела руками и сказала:

– Господи, да будет Воля твоя, не моя.

Грегори не шелохнулся. Он ни на мгновенье не сомневался, что рано или поздно эти слова будут произнесены. Глаза его были закрыты; всеми силами души он взывал к милосердию божьему.

Время шло. Порою казалось, что девочка теряет последние силы, что последние искры жизни угасают в ее глазах. Потом тело начинало трястись в судорогах, и тогда Грегори брал руку Женни и, сжимая в ладонях, говорил со смирением:

– Мы пожнем! Мы пожнем! Но надо молиться. Помолимся.

Около пяти часов он поднялся, укрыл ребенка соскользнувшим на пол одеялом и отворил окно. В комнату ворвался холодный ночной воздух. Г-жа де Фонтанен, по-прежнему стоявшая на коленях, даже не сделала попытки удержать пастора.

Он вышел на балкон. Рассвет едва брезжил, небо еще хранило металлический цвет; улица темнела, точно таинственный ров. Но над Люксембургским садом уже светлел горизонт; по улице плыли клубы тумана, окутывая, точно ватой, черные купы деревьев. Грегори напрягся, чтобы унять дрожь, и стиснул руками перила. Утренняя свежесть колыхалась под прикосновениями легкого ветра и овевала его влажный лоб и лицо, изнуренное бессонной ночью и молитвой. Крыши уже начинали синеть, ставни четко выделялись на закопченном камне стен.

Пастор обратился лицом на восход. Из темных глубин ночи вздымалось к нему широкое полотнище света; мгновенье – и розовый свет разлился уже по всему небу. Природа пробуждалась; мириады лучезарных молекул искрились в утреннем воздухе. И вдруг он почувствовал, как его грудь наполняется новым дыханьем, как сверхчеловеческая сила пронизывает все его существо, приподнимает его над землей, делает огромным и всемогущим. На какой-то миг к нему приходит сознание безграничности своих сил, его мысль повелевает вселенной, он может решиться на все, может крикнуть этому дереву: "Трепещи!" – и оно затрепещет; может крикнуть этой девочке: "Встань!" – и она воскреснет. Пастор простирает руки, и вдруг, подхватывая его порыв, листва на улице вздрагивает: с дерева, растущего под балконом, с хмельным щебетом срывается огромная стая птиц.

Он подходит к кровати, кладет руку на голову коленопреклоненной матери и восклицает:

– Алилуйя, dear! Полное очищение свершено!

Он наклоняется к Женни.

– Мрак изгнан! Дайте мне руки, славная моя.

И ребенок, который за последние двое суток почти не понимал обращенных к нему слов, протягивает руки.

– Посмотрите на меня!

И блуждающие глаза, которые, казалось, уже утратили способность что-либо видеть, устремляются на него.

– Он избавит тебя от смерти, и твари земные пребудут в мире с тобой. Вы здоровы, малышка! Больше нет мрака! Слава богу! Молитесь!

Взгляд ребенка обрел осмысленное выражение, девочка шевелит губами; кажется, что она и в самом деле хочет молиться.

– Теперь, my darling, можно закрыть глаза. Тихонько... Вот так... Спите, my darling, вы здоровы! Вы заснете от радости!

Через несколько минут, впервые за пятьдесят часов, Женни дремала. Неподвижная голова мягко погрузилась в подушку, на щеки легла тень ресниц, дыхание стало спокойным и ровным. Девочка была спасена.

VI. Серая тетрадь 

Это была ученическая тетрадь в сером клеенчатом переплете, обычная ученическая тетрадь, которая могла курсировать от Жака к Даниэлю, не привлекая внимания учителя. Первые страницы испещрены были записями такого рода:

"Напиши даты жизни Роберта Благочестивого8

[Закрыть]".

"Как правильно – rapsodie или rhapsodie?"

"Как ты переводишь eripuit?"[10]10
  Отобрал [силой] (лат.).


[Закрыть]

Дальше шли замечания и поправки, которые относились, очевидно, к стихам Жака, написанным на отдельных листках.

Вскоре между двумя учениками завязывается регулярная переписка.

Первое – и довольно пространное – письмо написано Жаком:

"Париж, Лицей Амио, третий класс "А", под бдительным оком Ку-Ку, он же Свиная Щетина, понедельник, день семнадцатый марта месяца, 3 часа 31 минута 15 секунд.

В каком состоянии пребывает твоя душа – в равнодушии, чувственности или любви? Я склоняюсь скорее к третьему, ибо это состояние свойственно тебе более других.

Что касается меня, чем больше я исследую свои чувства, тем более убеждаюсь, что человек ЭТО СКОТИНА и что одна лишь любовь может возвысить его. Это – крик моего раненого сердца, и оно не обманывает меня! Если бы не ты, дорогой мой, я оставался бы тупицей и идиотом. И если я трепетно тянусь к Идеалу, этим я обязан тебе.

Мне никогда не забыть этих мгновений, увы, слишком редких и слишком кратких, когда мы безраздельно принадлежим друг другу. Ты – моя единственная любовь! И никогда не будет у меня никакой другой любви, ибо тысячи страстных воспоминаний о тебе тотчас обрушились бы на меня. Прощай, я весь горю, в висках стучит, глаза заволокло. Ведь правда, ничто никогда не сможет нас разлучить? О, когда, когда мы будем свободны? Когда сможем жить с тобою вдвоем, путешествовать? Я буду восхищаться чужими странами! Вместе впитывать в себя бессмертные впечатления и вместе, пока они еще не остыли, преображать их в стихи!

Ненавижу ждать. Напиши мне как можно скорее. Хочу, чтобы ты ответил мне до четырех часов, если ты меня любишь так же, как я тебя люблю.

Сердце мое обнимает твое сердце, как Петроний обнимал свою божественную Эвнику9

[Закрыть]!

Vale et me ama![11]11
  Прощай и люби меня! (лат.).


[Закрыть]

Ж."

Даниэль ответил на следующей странице:

"Я чувствую, что если бы я даже жил под чужими небесами, – то небывалое и единственное в своем роде, что связует наши души, все равно подсказало бы мне, что происходит с тобой. Мне кажется, время не властно над нашим сердечным союзом.

Не могу выразить, какие чувства я испытал, получив твое письмо. Ты был мне другом, и ты им стал теперь еще больше. Ты сделался поистине половиною меня самого! И я способствовал формированию твоей души точно так же, как ты способствовал формированию моей. Господи, пишу эти строки – и чувствую, как это удивительно верно! Я живу! И все живет во мне – тело, дух, сердце, воображение, – живет благодаря твоей привязанности, в которой я не усомнюсь никогда, о мой истинный и единственный друг!

Д.

P.S. Я уговорил маму загнать мой велосипед, который в самом деле мне ни к чему.

Tibi![12]12
  Твой (лат.).


[Закрыть]

Д."

Еще одно письмо Жака:

"О dilectissime![13]13
  О дорогой мой! (лат.).


[Закрыть]

Как можешь ты быть то веселым, то грустным? А меня даже в минуты самого бесшабашного веселья вдруг одолевает какое-нибудь горькое воспоминание. Нет, я чувствую, никогда мне больше не быть легкомысленным и веселым! Предо мною всегда, как привидение, будет маячить мой недостижимый Идеал!

Ах, как мне бывает порою понятен экстаз тех бледных монахинь с безжизненными лицами, которые проводят всю свою жизнь вдали от этого слишком реального мира! Иметь крылья – и лишь для того, чтобы разбить их – увы! – о решетки темницы! Я одинок во враждебном мне мире, мой горячо любимый отец не понимает меня. Я ведь еще не стар, но сколько уже у меня за плечами увядших цветов, сколько утренних рос, что стали дождями, сколько неутоленных сладострастных желаний, сколько горьких утрат!..

Прости, любовь моя, что я так мрачен сейчас. Вне сомненья, я пребываю в процессе формирования: мой разум кипит, да и сердце тоже (и даже еще сильнее, если это вообще возможно). Сохраним же связующие нас узы! С тобою вдвоем мы избегнем подводных рифов – и водоворотов, именуемых наслаждением.

Все увяло в моих руках, но осталось одно: жажда принадлежать тебе, о избранник моего сердца!!!

Ж.

P.S. Спешу закончить это послание, так как сейчас меня вызовут отвечать, а я еще ни слова не знаю. Черт побери!

О, моя любовь. Если бы у меня не было тебя, я наверно бы покончил с собой!

Ж."

Даниэль тотчас же ответил:

"Ты страдаешь, мой друг?

Как можешь ты, такой юный, о дорогой мой друг, – как можешь ты, такой юный, проклинать жизнь? Это кощунство! Ты говоришь, что твоя душа прикована к земле? Трудись! Надейся! Люби! Читай!