Текст книги "Семья Тибо (Том 1)"

Автор книги: Роже Мартен дю Гар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 39 страниц)

– Он здесь? – крикнул, задыхаясь, консьерж. – Скорее! Беда. Девочку раздавило.

Господин Шаль услышал. Он покачнулся. Антуан едва успел подхватить его, положил прямо на пол и стал обмахивать ему лицо мокрым полотенцем. Несчастный старик открыл глаза и попытался встать.

– О, господин Жюль, – говорил консьерж, – поторопитесь же, поедем, нас фиакр ждет.

– Умерла? – спросил Антуан, даже не подумав о том, какое отношение к г-ну Шалю имеет девочка.

– Долго не протянет, ясно, – буркнул привратник.

Антуан взял с этажерки походную сумку, которую на всякий случай всегда держал наготове; вдруг он вспомнил, что пузырек с йодом отдал Жаку, и бросился в комнату брата, крикнув консьержу: "Отведите его в фиакр! И подождите меня! Я еду с вами!"

Когда фиакр остановился у дома, в котором жил г-н Шаль, близ Тюильри, на Алжирской улице, Антуан все еще не мог уяснить, как все случилось, до того сбивчивы были объяснения консьержа. Дело шло о девочке, которая каждый день ходила встречать г-на Шаля. Может быть, она хотела перейти улицу Риволи, потому что г-н Жюль все не шел? Трехколесный велосипед поставщика продуктов сбил ее с ног и переехал ее тельце. Подбежала продавщица газет, по косичкам узнала девочку и указала на дом, где она живет. Она была без сознания – так ее и внесли в квартиру.

Господин Шаль скрючился в глубине фиакра – он не плакал, но при всякой новой подробности из горла у него вырывалось судорожное всхлипывание, и он все пытался заглушить его, зажимая рот кулаком.

У подъезда еще толпились зеваки. Все расступились перед г-ном Шалем, спутникам пришлось вести его под руки по лестнице до верхнего этажа. В конце коридора, по которому, шатаясь, пошел г-н Шаль, зияла открытая дверь. Консьерж, пропустив Антуана вперед, схватил его за руку:

– Жена у меня не дура, привела молоденького доктора, который обедает в ресторации рядом с нами. Хорошо, что застала его там.

Антуан одобрительно кивнул головой и пошел вслед за г-ном Шалем. Они миновали помещение, напоминавшее гардеробную, где пахло затхлостью, как в сыром чулане, затем прошли через две низких квадратных и почти темных комнаты, выстланных кафельными плитками, – тут стояла немыслимая духота, хотя все окна были раскрыты настежь; во второй комнате Антуан обогнул круглый стол: четыре прибора расставлены были на почерневшей клеенке. Г-н Шаль отворил дверь, вошел в следующую комнату, где горел свет, и сразу весь как-то сник, стал бормотать:

– Дедетта... Дедетта...

– Жюль! – осек его кто-то визгливым и властным голосом.

Сначала в глаза Антуану бросилась только лампа, – ее обеими руками держала женщина в розовом пеньюаре, – копна ее рыжих волос, лоб и шея отливали глянцем на свету; чуть погодя он различил кровать, освещенную лампой, которую держала женщина, склоненные человеческие фигуры. Сумеречный свет, еще проникавший из окна, тускнел, касаясь ореола, сияющего вокруг лампы, комната утопала в полумраке, и все в ней казалось нереальным. Антуан помог г-ну Шалю сесть и приблизился к кровати. Какой-то молодой человек в пенсне, даже не сняв шляпы, низко наклонился над девочкой и разрезал ножницами окровавленную одежду; девочка лежала, запрокинув голову на валик, и ее лицо еле виднелось под разметавшимися волосами. Врачу помогала немолодая женщина, стоявшая на коленях.

– Жива? – спросил Антуан.

Врач обернулся, заметил его, отер лоб и, запнувшись, нерешительно ответил:

– Да...

– Господин Шаль был у меня, когда за ним приехали, – объяснил Антуан, я захватил все, что необходимо для оказания первой помощи. Доктор Тибо, добавил он вполголоса, – главный врач Педиатрической клиники.

Врач выпрямился и хотел уступить ему место.

– Продолжайте, продолжайте, – остановил его Антуан, отступая на шаг. Пульс?

– Почти не прощупывается, – ответил врач, поспешно принимаясь за дело.

Антуан посмотрел на молодую рыжеволосую женщину и, встретив ее тревожный взгляд, произнес:

– Сударыня, следовало бы позвонить на пост Скорой помощи и безотлагательно перевести вашего ребенка ко мне в больницу.

– Ни за что! – раздался чей-то резкий голос.

И только тут Антуан заметил, что у изголовья кровати стоит женщина преклонных лет, вероятно, бабушка и, смотрит на него зорко, по-крестьянски, своими водянистыми глазами: крючковатый нос, черты лица, говорящие о своеволии, словно всплыли из океана застывшего жира, последние волны которого складками залегли на шее.

– Вот что, хоть мы вроде бы и бедняки, – продолжала она с ханжеским смирением в голосе, – да умирать-то все же хотим у себя в постели. Дедетту в больницу не отдадим.

– Но отчего же, сударыня? – допытывался Антуан.

Она вытянула шею, выставила вперед подбородок и словно отрубила унылым и в то же время непреклонным тоном:

– Уж такова наша воля!

Антуан поискал глазами молодую женщину, – она отгоняла мух, назойливо облеплявших ее лицо, озаренное светом, и своего мнения не высказывала. Тогда он решил призвать на помощь г-на Шаля. Бедняга сполз со стула, на который Антуан перед тем усадил его, и, стоя на коленях, сжимал руками голову, только бы ничего не слышать, ничего не видеть. Старуха следила за каждым жестом Антуана, тотчас же отгадала его намерение и сказала, опередив его:

– Верно ведь, Жюль?

Господин Шаль вздрогнул:

– Верно, мамаша.

На ее лице появилось самодовольное выражение, и она продолжала с материнской строгостью:

– Нечего тебе тут, Жюль, делать. Ступай лучше к себе в спальню.

Жалкий старик вскинул свое бледное лицо; глаза его моргали за стеклами очков. Спорить он не стал, поднялся и на цыпочках ушел из комнаты.

Антуан кусал губы, соображая, стоит ли ему пускаться в пререкания, а сам уже снял пиджак и закатывал рукава рубашки; потом он опустился на колени у кровати. Почти всегда, обдумывая какой-нибудь вопрос, он одновременно начинал действовать, до того не по характеру ему было долго взвешивать все "за" и "против", до того не терпелось скорее принять решение. Быстро и отважно приняться за дело было для него важнее, чем избежать ошибки: размышление служило ему только средством, толкающим к действию, пусть даже и преждевременному.

Когда с помощью врача и другой старухи, которая все время дрожала, он освободил девочку от одежды, обнажилось детское худенькое тельце, бескровное, землистое. Должно быть, трехколесный велосипед сбил и подмял девочку на полном ходу, потому что вся она была в кровоподтеках, а вдоль бедра от самого таза до колена, тянулась наискось темная полоса.

– Правая, – уточнил врач.

И в самом деле, правая стопа была вывихнута, повернута внутрь, а окровавленная нога скривилась и казалась короче левой.

– Перелом бедренной кости? – нерешительно произнес врач.

Антуан не ответил. Он размышлял. "Слишком глубокий шок, – думал он, стало быть, наверняка причина иная. Но какая же именно?"

Он ощупал коленную чашечку, потом его пальцы стали медленно двигаться вверх, обследуя бедро; и вдруг из неприметной ранки на внутренней стороне ноги несколькими сантиметрами выше колена, струей хлынула кровь.

– Так и есть, – сказал Антуан.

– Бедренная артерия? – воскликнул молодой врач.

Антуан стремительно поднялся с колен.

Мысль, что он должен один, самостоятельно принять решение, вызвала у него прилив энергии; как всегда, в присутствии посторонних он особенно остро ощущал свое могущество. "К хирургу? – мысленно задался он вопросом. – Нет; она умрет по дороге в больницу. Тогда кто же? Я? Видно, придется. Иного выхода нет".

– Думаете попытаться наложить жгут? – спросил доктор, которого удручало молчание Антуана.

Но Антуан и не собирался отвечать. "Безусловно, и не теряя ни минуты, подумал он, – быть может, и так уже поздно! – Он зорко оглядел комнату. Наложить жгут. Но из чего его сделать? Ну-ка, посмотрим: на рыжей пояса нет; на занавесках нет подхватов. Где найти эластичную ткань? Да вот она!" И он мигом сбросил с себя жилет, отстегнул подтяжки, рывком разорвал их, снова опустился на колени и, свив тугой жгут, стянул бедро у самого верха.

– Так. Две минуты передышки, – сказал он, вставая. Пот заливал его щеки. Он чувствовал, что на него устремлены все взгляды. – Она погибнет, если ее не оперировать сейчас же, – отчеканил он. – Попытаемся.

И все отошли от кровати, даже женщина, державшая лампу, даже молодой врач, пребывавший в смятении.

Антуан стиснул челюсти, и его взгляд, сосредоточенный и жесткий, казалось, обращен был вовнутрь. "Главное – спокойствие! – приказал он себе. – Как же стол? А, тот круглый, который я видел, когда шел сюда".

– Посветите-ка мне, – крикнул он молодой женщине. – А вы со мной, добавил он, обращаясь к доктору.

Быстрым шагом он вошел в соседнюю комнату. "Так. Это будет операционная, – соображал он. Смахнул со стола приборы, сложил стопкой тарелки. – Здесь поставим лампу. – Он завладел помещением, как полководец полем битвы. – А теперь девочку сюда". Он вернулся в комнату; доктор и молодая женщина следили за всеми его движениями и шли за ним по пятам. Он указал врачу на девочку:

– Я возьму ее на руки. Она невесома. А вы поддерживайте ногу.

Он подсунул руки под спину девочки, которая чуть слышно застонала, и перенес ее на стол. Затем взял из рук рыжеволосой лампу, снял абажур и водрузил лампу на стопу тарелок. "Удивительный я человечина", – успел он подумать, оглядывая все вокруг. Лампа пылала, как раскаленный горн, и свет ее выхватывал из багрового сумрака лишь яркое лицо рыжеволосой и пенсне врача; безжалостный свет падал на тельце девочки; руки ее и ноги временами судорожно подергивались. В воздухе носились мухи, словно подстегнутые грозой. Антуан обливался потом от жары и тревоги. "Выдержит ли она операцию?" – спрашивал он себя. Но какая-то сила, которую он и не пытался определить, уже подхватила его. Никогда еще не бывал он так уверен в себе.

Он схватил сумку и, вынув оттуда пузырек с хлороформом и бинты, передал ее врачу.

– Выложите все куда-нибудь. Хоть на буфет. Снимите швейную машину. Разложите все по порядку.

Затем, обернувшись с пузырьком в руке, он увидел в темном проеме двери чьи-то фигуры: там неподвижно стояли обе старухи. Одна из них – мать г-на Шаля – уставилась на него расширенными совиными глазами. Другая зажимала руками рот.

– Уходите отсюда! – приказал он. А когда они, пятясь, отступили в темную комнату, где стояла кровать, он указал рукой в противоположную сторону: – Нет! Подальше. Вон туда!

Они повиновались, прошли в другой конец комнаты и молча исчезли.

– Постойте, вы останьтесь! – воскликнул он с досадой, обращаясь к рыжеволосой, которая собралась было пойти вслед за ними.

Она круто повернулась. На миг он задержал на ней взгляд: лицо у нее было красивое, пожалуй, чуть полное; вероятно, горе облагородило его, придав выражение какой-то сдержанности, зрелости; это понравилось Антуану. И невольно он подумал: "Бедная женщина! Но она мне понадобится".

– Вы мать? – спросил он.

Она покачала головой:

– Нет.

– Ах, так, тем лучше. – С этими словами он смочил марлю и, проворно расправив, положил на нос девочке. – Ну, а теперь станьте здесь и возьмите вот это, – проговорил он, передавая ей пузырек. – Когда я подам знак, смочите еще.

Запах хлороформа разнесся по всей комнате. Девочка застонала, несколько раз глубоко вздохнула и затихла.

Брошен последний взгляд: место боя расчищено; теперь только бы справиться с профессиональными трудностями. Решительный миг настал; тревожное чувство, охватившее было Антуана, развеялось как по волшебству. Он подошел к буфету, где врач уже почти закончил раскладывать на салфетке содержимое сумки. "А ну-ка, проверим, – подумал он, будто стараясь на несколько секунд все оттянуть. – Набор инструментов – так! Скальпель, пинцеты. Коробка с марлей, ватой – все тут! Спирт. Кофеин. Йод. И прочее. Все в порядке. Приступим!" И снова он почувствовал внутренний подъем: тут были и вдохновенная радость деяния, и безграничная вера в себя, и предельное напряжение всех жизненных сил, и, главное, – восторженное сознание своего вдруг обретенного величия.

Он поднял голову и заглянул в глаза молодому врачу, словно спрашивая: "Выстоите? Дело трудное. Вся ответственность на нас!"

Молодой врач и бровью не повел. Теперь он следил за всеми движениями Антуана с готовностью точно выполнить любой приказ. Он понимал, что операция – единственное средство спасения; сам он никогда бы на нее не решился, но с Антуаном все казалось ему возможным.

"Молодой коллега держится молодцом, мне просто везет, – подумал Антуан. – Ну что теперь? Таз. А к чему он? И так обойдемся". Он схватил флакон с йодной настойкой и облил себе руки до локтей.

– Теперь вы, – сказал он, передавая пузырек врачу, который с лихорадочной поспешностью протирал стекла пенсне.

В окне блеснула яркая молния, а вслед за ней раздался сильный удар грома.

"Рановато затрубили фанфары, – подумал Антуан. – Я даже скальпеля не успел в руки взять. А рыжеволосая и не вздрогнула. Гроза даст разрядку нервам и освежит воздух. Тут, под крышей, наверняка градусов тридцать пять". Он обложил ногу марлей, ограничив операционное поле. И перевел глаза на молодую женщину:

– Несколько капель хлороформа. Довольно. Хорошо.

"Повинуется, как солдат под пулями, – подумал он. – Какие бывают женщины!" Не спуская зоркого взгляда с маленького опухшего бедра, он проглотил слюну и поднял руку со скальпелем:

– Начали.

Одним точным движением он сделал разрез.

– Тампон! – приказал он врачу, который стоял, склонившись, рядом с ним.

"Какая худенькая, – подумал он. – Сейчас доберемся до нужного места... Смотри-ка, моя Дедетта похрапывает. Так. Поторопимся. А теперь крючки..."

– Давайте, – шепнул он доктору.

Молодой врач отбросил тампоны, пропитанные кровью, взял крючки и стал оттягивать края раны.

Антуан на миг застыл в раздумье. "Хорошо. А где зонд? Вот он. Введем в гунтеров канал. Лигатура будет классическая; все идет отлично. Бух! Снова молния. Ударила где-то близко. У Лувра. А может быть, "у этих господ из церкви святого Роха", пожалуй, что и так..." Он был совершенно спокоен; его больше не тревожили ни девочка, ни ее неминуемая смерть. С какой-то беспечностью раздумывал он о "лигатуре бедренной артерии в гунтеровом канале".

"Бух! Еще удар. А дождя почти нет. Задыхаешься от духоты. Артерия поражена на уровне перелома; прорвало краем кости; проще простого! Однако крови у нее маловато... – Взгляд на девочку. – Гм... Поспешим! Проще простого, – но от этого умирают... Зажим, хорошо. Еще зажим, так. Бух! Как надоела эта молния – дешевый эффект... У меня в запасе только тонкий шелк что поделаешь". Он разбил трубочку и, вынув моток, наложил по одному шву около каждого зажима. "Превосходно. Скоро и конец. Можно обойтись и одним коллатеральным кровообращением, тем паче в этом возрасте. Нет, удивительный я человечина! Неужели же я проглядел свое настоящее призвание? У меня были все данные, чтобы стать хирургом, и хирургом незаурядным..." Гроза удалялась, и в тишине между двумя раскатами грома слышно было, как лязгают ножницы, срезая кончики хирургических ниток. "Да, все данные: глазомер, выдержка, энергия, ловкость..." Но тут он насторожился и вдруг побледнел.

– Вот черт, – произнес он вполголоса.

Ребенок не дышал.

Рывком он отстранил женщину, сорвал марлю, покрывавшую личико маленькой пациентки, и прильнул ухом к ее сердцу. Врач и молодая женщина неотрывно смотрели на Антуана, – они ждали.

– Нет! Пока еще дышит, – негромко сказал он.

Он взял ее ручонку, но пульс бился так учащенно, что невозможно было сосчитать удары.

– Н-да! – произнес он. И его напряженное лицо исказилось еще больше. Он посмотрел на двух своих помощников невидящим взглядом. Отрывистым тоном он приказал: – Вы, доктор, снимайте зажимы и накладывайте повязку, а потом убирайте жгут. Не мешкайте... А вы – принесите бумагу и чернила. Впрочем, не надо – у меня с собой записная книжка. – С лихорадочной поспешностью он обтирал руки куском ваты. – Который час? Еще нет девяти. Аптеки открыта. Вам придется туда сбегать.

Она стояла перед ним; она сделала чуть заметное движение, будто хотела поплотнее запахнуть полы своего пеньюара, он понял, что ей неловко выходить из дому полуодетой, и на долю секунды мысленно представил себе прикрытое тканью пышное тело. Он нацарапал и подписал рецепт.

– Литровую ампулу. Бегите же, сударыня, бегите.

– А что, если?.. – шепнула она.

Он смерил ее взглядом.

– Если закрыто, – закричал он, – звоните, стучите, покуда не откроют. Идите же!

Она исчезла. Наклонив голову, он прислушался к шуму удалявшихся шагов, убедился, что она побежала, и обернулся к врачу:

– Попробуем ввести физиологический раствор, и не подкожно – теперь в этом уже нет смысла, – а внутривенно. Это последний шанс.

Он взял с буфета два маленьких пузырька.

– Жгут снят? Хорошо. Впрысните все-таки камфору, а потом кофеин; только полдозы, бедная детка. И прошу вас, поскорее.

Он снова вернулся к девочке, снова обхватил пальцами тоненькое запястье, – уже ничего не прощупывалось, кроме, пожалуй, какой-то едва заметной дрожи. "Да, теперь пульса явно не различить". И на миг он пал духом, почувствовал отчаяние.

– Черт знает что, – сказал он дрогнувшим голосом. – Ведь так все удачно получилось, и никакого толку!

Лицо девочки становилось все бледнее и бледнее. Она умирала. Антуан заметил, как около полуоткрытых губ два вьющихся волоска тоньше осенней паутинки время от времени колышутся: значит, она еще дышит.

"Ловко орудует для близорукого, – подумал он, наблюдая, как врач делает уколы. – Но нам ее не спасти".

И досада была сильнее жалости. Ему присуща была бесчувственность, свойственная медикам, для которых чужие страдания – только вопрос нового опыта, выгоды, профессионального интереса и которые обогащаются за счет болезни или смерти.

Вдруг ему послышалось, что хлопнула дверь, и он бросился навстречу молодой женщине. В самом деле, это была она, – шла быстро, своей плавной походкой, чуть покачивая бедрами, и старалась не показать вида, что еле переводит дыхание; он выхватил из ее рук сверток.

– Горячей воды, – приказал он, и не подумав ее поблагодарить.

– Кипятку?

– Нет, чтобы подогреть раствор. Скорее.

Только он успел развернуть сверток, как она уже вернулась, держа кастрюлю, из которой шел пар.

На этот раз он пробормотал, не глядя на нее:

– Хорошо. Очень хорошо.

Надо было действовать без промедления. За несколько секунд он отбил кончик ампулы, насадил на нее резиновую трубку. На стене висел швейцарский барометр в резной деревянной оправе. Одной рукой он снял его, другой повесил на гвоздь ампулу. Затем взял кастрюлю с горячей водой и, постояв в нерешительности какую-то долю секунды, уложил трубку кольцами на дно кастрюли. "Раствор согреется, проходя по трубке. Просто чудесно!" – подумал он и, улучив минуту, взглянул на врача, – хотелось убедиться, что тот все видел. И тут же он снова наклонился к Дедетте, приподнял ее безжизненную ручонку, смазал йодом и, быстрым движением скальпеля вскрыв вену, притянул зонд и ввел в вену иглу.

– Пошло! – крикнул он. – Следите за пульсом. А я теперь больше не шевелюсь!

Десять бесконечно долгих минут прошли в полнейшем молчании.

Антуан ждал, взмокнув от пота, задыхаясь, щуря глаза. Он неотрывно смотрел на иглу.

Наконец перевел взгляд на ампулу.

– Сколько?

– Почти пол-литра.

– А как пульс?

Врач молча покачал головой.

Еще пять минут прошли все в той же невыносимой тревоге.

Антуан снова вскинул глаза на ампулу.

– Сколько?

– Осталось треть литра.

– А как пульс?

Врач ответил неуверенно:

– Не знаю. По-моему... начинает... чуть-чуть восстанавливаться...

– Сосчитать можете?

Пауза.

– Нет.

"Только бы пульс восстановился... – подумал Антуан. Он отдал бы десять лет жизни, только бы оживить это маленькое помертвевшее тело. – Сколько же ей лет? Семь?.. Если я ее спасу, то лет через десять, не больше, она схватит в этой дыре туберкулез. Но спасу ли? Сейчас она на грани – на последней грани. Черт подери, ведь я же сделал все! Раствор проходит. Но слишком поздно... Подождем еще... Больше ничего нельзя сделать, больше ничего нельзя предпринять; будем ждать... А рыжеволосая держалась отлично. Красивая она. Так, значит, она не мать. Тогда кто же? Господин Шаль ни разу ни словом не обмолвился обо всех этих людях. Ведь не дочка же она ему? Ничего не понимаю. А какие замашки у старухи!.. Во всяком случае, все отсюда убрались. Как-то сразу берешь власть над людьми. Вмиг поняли, с кем имеют дело. Вот оно, воздействие сильной личности!.. Да, добиться бы успеха... А добьюсь ли я успеха? Вряд ли, должно быть, она потеряла слишком много крови, когда ее переносили. Так или иначе, сейчас нет никаких признаков улучшения. Черт знает что!"

Он взглянул на обескровленные губы, на два золотистых волоска, которые по-прежнему время от времени колыхались! Ему даже почудилось, что дыхание стало более заметным. Вероятно, самообман? Прошло с полминуты. И вдруг тихий вздох приподнял, казалось, грудь ребенка и замер, словно исчерпав остаток жизненных сил. На миг Антуан застыл в тревоге, не сводя глаз с девочки. Нет, она по-прежнему дышала. Оставалось лишь одно – ждать, ждать и ждать.

Еще минута – и снова вздох, теперь почти явственный.

– Сколько?

– Ампула почти пуста.

– А как пульс? Восстанавливается?

– Да.

Антуан облегченно вздохнул.

– Сосчитать можете?

Врач вынул часы, поправил пенсне, помолчал минуту и произнес:

– Сто сорок... Возможно, и сто пятьдесят.

– Лучше, чем ничего, – невольно вырвалось у Антуана.

Всеми силами он оборонялся от того всемогущего чувства избавления, которое уже овладевало им. Да ведь он же не грезит, улучшение явное. Дыхание становится все ровнее. Ему пришлось сделать усилие, чтобы не сорваться с места, – так по-мальчишески захотелось ему засвистеть, запеть... "Лучше-чем-ни-че-го – та-та, та-та", – промурлыкал он про себя на мотив, который неотступно преследовал его с самого утра. "В сердце моем... в сердце моем... дремлет... та-та... А что же дремлет? Ах да, вспомнил – свет луны!" – внезапно подумал он. – "Свет луны! Свет луны весенней!"

В сердце моем дремлет свет лу-ны,

Дивный свет лу-ны ве-сен-ней...

На душе у него вдруг стало легко и по-настоящему радостно.

"А малышка спасена, – подумал он. – Должна быть спасена!"

Дивный свет лу-ны ве-сен-ней!..

– Ампула пуста, – сообщил врач.

– Превосходно!

В этот миг девочка, с которой он не сводил глаз, передернулась всем телом. Антуан с наигранной веселостью обернулся к молодой женщине, – та уже с четверть часа стояла, прислонившись к буфету, и ни разу не шелохнулась.

– Ну-с, сударыня, мы, кажется, заснули? – поддразнил он ее. – А где же грелка? – Он чуть не улыбнулся, увидев, как она поражена. – Именно так, сударыня, грелка, да погорячее, чтобы согреть ей ножки!

Радостно сверкнув глазами, она быстро вышла.

А тем временем Антуан наклонился, с особенной осторожностью и нежностью извлек иглу и, взяв кончиками пальцев кусок марли, наложил на ранку. Затем он ощупал детскую ручонку, кисть которой по-прежнему безжизненно никла.

– Введем еще одну ампулу камфоры, голубчик, на всякий случай; и на том – конец игре. – И он добавил сквозь зубы: – Но я ничуть не удивлюсь, если все кончится хорошо. – И снова какая-то сила, какая-то веселая сила захлестнула его.

Тут вернулась молодая женщина, неся в руках кувшин. Она постояла, не зная, как поступить; но он молчал, и она подошла к ногам девочки.

– Не так, сударыня, – проговорил Антуан всем тем же грубоватым и веселым тоном. – Вы ее обожжете! Давайте-ка сюда. Подумать только, мне приходится вас учить, как надо завертывать грелку! – И, на этот раз улыбаясь, он взял скатанную салфетку, валявшуюся на буфете, снял с нее кольцо, отшвырнул его в сторону и, обернув салфеткой кувшин, плотно приставил его к ногам девочки. А рыжеволосая все смотрела и смотрела на него, удивленная юношеской улыбкой, от которой лицо его сразу помолодело.

– Девочка... спасена? – отважилась спросить она.

Он не решился дать утвердительный ответ и проворчал:

– Узнаете через час.

Она не поддалась на обман. И смело посмотрела на него, не скрывая восхищения.

"Что же здесь делает эта красотка?" – В третий раз задался вопросом Антуан и, указывая на дверь, спросил:

– А где все остальные?

Она чуть заметно усмехнулась:

– Ждут.

– Успокойте их немного, уговорите лечь. Пусть идут спать. Да и вам, сударыня, тоже следует отдохнуть.

– О, я-то что... – шепнула она, уходя.

– Перенесем малютку на кровать, – предложил Антуан доктору. – Понесем так же, как прежде, поддержите ее ногу. Уберите валик; пусть голова лежит вровень с телом. Ну а теперь самое время сделать одно приспособление. Дайте-ка мне салфетку. И бечевку от свертка. Сейчас мы соорудим аппарат для вытяжения. Протяните бечевку между перекладинами кровати. Так, хорошо. Удобная штука – железные кровати. Теперь нам нужен груз – любой! Ну хотя бы вот этот котелок. А еще лучше – вот тот утюг. Здесь есть все, что душе угодно. Ну да, он самый, давайте-ка его сюда. Вот так! А завтра все усовершенствуем, Для небольшого вытяжения пока довольно и этого... Согласны?

Врач не отвечал. Он во все глаза глядел на Антуана, – так, должно быть, смотрела Марфа на Спасителя, когда Лазарь поднялся из гроба53

[Закрыть]. Он приоткрыл было рот. Но сказал лишь одно:

– Можно... уложить вашу сумку? – И в робком его тоне сквозило такое желание услужить, доказать свою преданность, что Антуан почувствовал упоение властью. Они были одни в комнате. Он подошел к молодому человеку и заглянул ему в глаза.

– Отличный вы парень, дружище.

У врача перехватило дыхание. Антуан, смущенный еще больше, чем его юный коллега, не дал ему вымолвить ни слова.

– А теперь отправляйтесь домой, голубчик. Час уже поздний. Нам незачем оставаться здесь вдвоем. – Тут он чуть поколебался: – Я полагаю, теперь уже можно сказать, что она спасена. Так я полагаю. Однако на всякий случай я останусь здесь на ночь, конечно, только с вашего разрешения... – продолжал Антуан, – ибо помню, что это ваша больная. Именно так. Я вмешался по необходимости, потому что этого потребовали показания. Не так ли? Но с завтрашнего дня я передаю малютку в ваши руки. И совершенно спокойно – руки эти отличные. – С этими словами он проводил врача до дверей. – Если можно, загляните сюда к двенадцати часам, – добавил он. – Я приду прямо из больницы. Вместе и обсудим, как лечить ее дальше.

– Метр, я... я так счастлив, что мог...

Антуана впервые величали "метром". И он, упиваясь воскуренным ему фимиамом, в неудержимом порыве протянул молодому человеку обе руки. Но тотчас же овладел собой.

– Да нет же, я не метр, – сказал он, и голос его дрогнул. – Нет, голубчик мой, я ученик, подмастерье, простой подмастерье. Как вы. Как другие. Как все. Пробуем, нащупываем... Делаем все, что в силах сделать; и то уже благо.

Антуан с каким-то нетерпением ждал, чтобы молодой врач ушел. Может быть, ему хотелось остаться одному? Но лицо его оживилось, когда он услышал шаги молодой женщины, возвращавшейся в комнату.

– А вы что же, не собираетесь отдыхать?

– Да нет, доктор.

Переубеждать ее он не стал.

Больная застонала; она икнула, и ее стошнило.

– Умница ты, Дедетта! – сказал Антуан. – Очень хорошо! – Он пощупал ее пульс: – Сто двадцать. Ей становится все лучше и лучше. – Он без улыбки взглянул на женщину: – Теперь я уже твердо уверен, что мы одержали победу.

Она ничего не ответила, но он почувствовал, что она ему верит. Ему явно хотелось поговорить с ней, но он по знал, с чего начать.

– Вы вели себя мужественно, – сказал он. И, как всегда, когда смущался, дерзко пошел к цели: – А какое отношение вы имеете к этой семье?

– Я? Да никакого. Просто соседка. Даже не приятельница. Живу под ними, на шестом этаже.

– Ну а кто же мать девочки? Ничего не понимаю.

– Ее мать, кажется, умерла. Это была сестра Алины.

– Алины?

– Ну да, служанки.

– Старухи, у которой дрожат пальцы?

– Да.

– Значит, девочка не родня Шалям?

– Нет. Она племянница Алины, ее воспитанница; а живет, разумеется, на средства господина Жюля.

Они разговаривали вполголоса, чуть наклонившись друг к другу, и Антуан видел близко-близко ее губы, щеки, все ее яркое лицо, которому утомление придавало особую прелесть. Он был разбит усталостью и в то же время лихорадочно возбужден и не в силах был совладать со своими инстинктами.

Ребенок зашевелился во сне. Они вместе подошли к постели. Девочка приоткрыла и снова закрыла глаза.

– Пожалуй, ей мешает свет, – проговорила молодая женщина и отнесла лампу подальше от кровати. Потом она подошла к изголовью, обтерла девочке лоб, покрытый каплями пота. И когда она наклонилась, Антуана, следившего за ней глазами, словно что-то ударило: под тканью пеньюара китайской тенью вырисовывалось тело молодой женщины, и он в смятении видел его так отчетливо, как будто она предстала перед ним нагая. Он затаил дыхание; с таким ощущением, будто ему слепит глаза, он смотрел, как в полутьме плавно подымается и опускается ее грудь, подчиняясь ритму дыхания. У Антуана вдруг похолодели, судорожно сжались руки. Никогда еще так внезапно не налетала на него такая неистовая страсть.

– Мадемуазель Рашель... – послышался чей-то шепот.

Она подняла голову, сказала:

– Это Алина, ей хочется побыть около малышки.

Она улыбнулась, словно поддерживая просьбу служанки. Ему стало досадно, что появится третье лицо, но отказать он не решился.

– Так, значит, вас зовут Рашель? – пробормотал он. – Хорошо, хорошо, пусть войдет.

Он мельком заметил, как старушка встала на колени у кровати. Он подошел к открытому окну, в висках у него стучало; с улицы не доносилось ни малейшего дуновения; порою вспыхивали далекие зарницы, и тогда небо над крышами светлело. И только тут он почувствовал – до чего устал; ведь он простоял на ногах три-четыре часа подряд. Он поискал глазами, нельзя ли присесть где-нибудь. В пролете между окнами прямо на полу, на кафеле, лежали два детских матраса, уложенных наподобие дивана. Должно быть, тут обычно и спала Дедетта, а комната, должно быть, отведена была Алине. Он тяжело опустился на убогое ложе, прислонился спиной к стене, и необоримое вожделение снова охватило его: только бы еще раз проникнуть взглядом сквозь прозрачную ткань и увидеть очертания упругой трепещущей груди! Но теперь на Рашель свет не падал.

– А что, не сдвинулась ли у девочки нога? – невнятно спросил он, не поднимаясь с места. Она шагнула к кровати, и все ее тело колыхнулось под тканью пеньюара.

– Нет.

Губы у Антуана пересохли, по-прежнему его не оставляло ощущение, будто ему слепит глаза. Он ломал себе голову, как бы устроить так, чтобы Рашель встала против света.

– Все такая же бледненькая?