Текст книги "Золотой тюльпан. Книга 2"
Автор книги: Розалинда Лейкер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)
Сначала он прошелся по тем улицам и закоулкам, которые узнал на полотнах Алетты. Нетрудно было догадаться, что она рисовала на продажу, и не только на заказ частным лицам, но и виды площади Дам, ратуши, разных церквей и гавани, обычно предлагаемые покупателям. Хендрик заглядывал в каждую торгующую картинами лавку по пути, но не увидел ни единой картины своей дочери; он и не ожидал увидеть их, так как девушка, предлагающая свои работы, должна быть исключительным художником, если рассчитывает получить солидное вознаграждение. Значит, остается только рынок или ярмарка.
Хендрик вышел на площадь Дам с улицы на противоположной стороне той, где теснились торговые ряды. Протиснувшись сквозь толпу, он пробился к прилавкам и направился вдоль рядов, игнорируя лавки, в которых продавали овощи, фрукты, гончарные изделия, головки сыра, башмаки на деревянной подошве и старую одежду. У каждого прилавка с картинами он останавливался и разглядывал полотна с таким вниманием, что его принимала за потенциального покупателя и вынуждали задавать ненавистный ему вопрос.
– Есть ли у вас что-нибудь, написанное... Анной Вельдхейс? Она подписывает свои работы инициалами.
Следовал отрицательный ответ, являвшийся каждый раз огромным облегчением для Хендрика. Неизвестно, заметил бы он, что в конце цветочного ряда выставлены полотна, не попадись ему на глаза знакомое лицо. Это была замужняя сестра Греты Елена, часто приходившая к ним в дом помочь по хозяйству, если в том возникала необходимость. Хендрик подумал, что она, возможно, видела Алетту сегодня утром, и не помешало бы спросить ее. Пройдя поближе, он увидел, что она помогает в лавке, где он покупал луковицы тюльпанов задолго до того, как познакомился с владельцем. Так как все цветы были дорогими, осталось всего две лавки, торгующие ими, в том числе вот эта. У них всегда был прекрасный товар, и хорошо одетая публика делала покупки.
К его удивлению Елена находилась в дальнем конце длинного прилавка, на котором выстроился ряд картин. Даже с того места, где он стоял, Хендрик узнал работу. Значит, Питер ван Дорн, Елена и Алетта состояли в тайном сговоре! Хендрику показалось, что он взорвется от ярости. Решительным шагом он прошел в конец. Елена, увидев его стоящим перед картинами, залилась виноватым румянцем.
– Мастер Виссер, – запинаясь, произнесла она. – Прекрасный день сегодня, не так ли?
Вопль Хендрика заставил оглянуться людей за несколько рядов от них. Быстрым сильным движением он сбросил картины дочери на булыжник. Окружающие изумленно уставились на него, глядя, как он хватает оставшиеся полотна, намереваясь отправить их вслед за остальными. Затем, перегнувшись через прилавок, он схватил Елену за плечи и встряхнул, давая выход своему бешенству.
– Кто принес их тебе? Алетта? Или ван Дорн? Я хочу знать правду.
Две женщины, торговавшие цветами, спешили на помощь Елене.
– Отпустите ее! – сердито крикнула одна из них. – Что вы себе позволяете!
– Посмотрите, какой беспорядок вы устроили! – пронзительно выкрикнула вторая, показывая на разбросанные картины.
Хендрик не обратил на них внимания.
– Отвечай на мой вопрос, Елена!
Та ужасно перепугалась, так как его перекошенное от ярости лицо находилось всего в нескольких дюймах от ее, жесткая хватка оставляла синяки на плечах.
– Спрашивайте свою дочь! А не меня! Я просто работаю здесь. В этом нет ничего плохого!
– Есть, если ты продаешь картины с неправомочной подписью!
– Вы причиняете мне боль! – От ее отчаянных попыток высвободиться, прилавок зашатался, ударился о другие, и от сотрясения кадка с розами свалилась вниз. Обе торговки встревоженно вскрикнули.
– На помощь! Здесь сумасшедший! – закричали они, пытаясь спасти от падения остальные кадки.
Кучка любопытных, собравшихся взглянуть на происшествие, подалась назад, когда трое дородных мужчин вышли из-за своих прилавков и схватили Хендрика за руки.
– Оставьте женщину в покое!
Хендрик резко отпрянул, отпустив плечи Елены. В слепой ярости он повернулся и ударил кулаком в лицо одного из мужчин, одновременно толкнув второго в грудь с такой силой, что тот повалился на глазеющую публику, добавив неразберихи и суматохи. Прежде чем третий мужчина успел схватить его, Хендрик поднял крышку прилавка и начал размахивать им из стороны в сторону. Елена зашлась пронзительным истерическим криком, когда он ринулся в ее сторону, но мужчины, сбитые им с ног, пришли в себя и бросились к нему. Хендрик снова пустил в ход кулаки, в результате завязавшейся рукопашной схватки главный цветочный ряд покосился и рухнул, и булыжник под ногами стал скользким от воды и растоптанных цветов, пока Хендрик отбивался от людей, пытавшихся задержать его, кто-то крикнул, чтобы позвали городскую стражу.
Алетта, проработав весь день над эскизами, вернулась домой в пять часов. Печальные лица встретивших ее домочадцев вызвали у девушки мрачные предчувствия. Виллем тоже был там и шепотом сообщил ей новость.
– Приготовься, Алетта, к плохому известию. Твоего отца арестовали, обвинив в нарушении общественного спокойствия.
– О, нет! Что произошло?
Не успел Виллем ответить, как Сибилла, глаза которой покраснели от слез, осуждающе выкрикнула:
– Ты еще спрашиваешь! Это все из-за твоих несчастных картин! Он разбил их вдребезги здесь и на рыночном прилавке!
Алетта не услышала, как Сибилла разразилась рыданиями, так как потрясение оказалось настолько сильным, что она лишилась чувств и упала бы на выложенный мраморными плитками пол, если бы Виллем вовремя не подхватил ее.
Шесть недель Хендрик томился в подвале одной из самых старых в городе сторожек. Он, так любивший свободу духа, тела и помыслов, считал, что вскоре утратит рассудок и умрет. Хендрик таял с каждым днем. В мрачной темнице, свет в которую проникал только через небольшое зарешеченное окошко, находилось помимо него еще двадцать человек, ожидавших суда за различные провинности. Единственным удобством являлся тонкий слой соломы на полу. Пищу приходилось покупать у охраны. Она была невкусной, и так как у него пропал аппетит, он передавал ее после пары ложек заключенным победнее, с жадностью набрасывавшимся на еду. Когда кошелек Хендрика опустел, пища продолжала поступать к нему. Это означало, что его семья или, возможно, Виллем, платят за нее. Он надеялся, что это не Людольф, так как тогда даже то немногое, что он съедал, превратилось бы в пепел во рту. Он постоянно думал о том щегле, прикованном цепью, на картине Фабрициуса, которую описала Франческа, но теперь Хендрик не считал ее пленницей, так как именно он познал сейчас истинное значение этого слова. Она могла по-прежнему рисовать каждый день, в то время как он сидел, прикованный цепью за лодыжку, на покрытом соломой полу, бессильно свесив руки с приподнятых колен. В нем не осталось больше жалости ни к кому, кроме себя самого.
Не утешало и то, что Питер не предъявлял обвинений за повреждения, нанесенные в его лавке, так как вполне хватало и того, что другие три лавочника обвинили его в нападении и побоях, что в сочетании с новым суровым законом против бунтовщиков могло привести к страшному наказанию. Его могли выставить у позорного столба перед ратушей, и весь Амстердам увидел бы его голову, высовывающуюся из деревянного раструба, и прочесть на плакате о его преступлении. Или же его проведут по улицам с вымазанной краской шеей, или в нелепо раскрашенном колпаке, что являлось символом его правонарушения. Невозможно было предсказать, с какими унижениями и бедствиями ему предстоит столкнуться. Возможно также, что его ожидает длительное тюремное заключение.
Кажется, что судьбой его станет безумие. Страх настолько переполнял Хендрика, что его почти постоянно тошнило.
Был жаркий сентябрьский день, и небо над Амстердамом сияло яркой голубизной, когда Хендрика вывели из темницы и повели на суд. Он сидел в телеге, закрыв руками лицо, так как не хотел, чтобы его узнали. Прошлым утром Виллем получил разрешение увидеться с ним, привел адвоката и столь же необходимого цирюльника, так как борода и спутанные волосы делали Хендрика неузнаваемым, и принес также смену одежды.
К счастью, судебный процесс закончился быстро. Адвокат представил сильную защиту, основанную на раздражении, охватившем мастера, когда он увидел самовольно подписанные картины ученика из своей студии. Виллем также выступил в защиту Хендрика. Наконец, Алетта заняла место свидетеля и призналась, что рисовала картины на продажу, не поставив в известность отца. Судья публично укорил Алетту, к ее сильному стыду, как своенравную дочь. Наказание, наложенное на Хендрика, ограничилось большим штрафом, который внес за него Виллем. Хендрик тщательно скрывал свою радость по поводу того, как он легко отделался. Снова удача пробилась сквозь окружающие его несчастья. Но когда он свободным человеком выходил из зала суда, его отрезвило сознание, что сейчас долги, выросшие еще на шестьсот флоринов, держат его в рабстве так же, как и тюремные решетки, которые он оставил за собой. Ему не суждено стать действительно свободным человеком до тех пор, пока Франческа не выйдет замуж за Людольфа.
Спускаясь по ступенькам крыльца с Виллемом и Сибиллой, Хендрик увидел Алетту, стоявшую на улице, но не обратил на нее внимания. Ни разу не взглянув в ее сторону, он сел в ожидавшую их карету Виллема. Гордости Хендрика был нанесен еще один, почти невыносимый удар, и он не мог простить дочь. Если бы она воспользовалась собственным именем и не выступала в своих тайных картинах под именем матери, он, возможно, нашел бы в своем сердце прощение для нее, но она, по его мнению, оскорбила память Анны. Заметив, что Сибилла заколебалась, не подойти ли ей к Алетте, он настойчиво позвал ее.
– Садись в карету!
Она неохотно повиновалась. Глаза девушки, полные сочувствия, не отрывались от сестры. Виллем, желая свести вместе Алетту и Хендрика, убедительно произнес:
– Вы, конечно же, хотите, чтобы обе ваши дочери вернулись с вами в такой день?
– Нет! – чуть ли не прорычал Хендрик. – Алетта никогда больше не будет рисовать под моей крышей! И не войдет в мастерскую! Это станет наказанием для дочери, оскорбившей отца!
Виллем вздохнул и сел рядом с ним. Когда карета тронулась, Виллем увидел, что Алетта стоит, печально опустив голову. Оставалось только надеяться, что вскоре природное добродушие Хендрика возьмет верх, и наступит примирение между отцом и дочерью. Виллем, выслушав обе стороны истории, считал, что Алетта поступила неправильно, хотя понимал на то причины и сочувствовал ей.
Как и следовало ожидать, Хендрик изголодался по новостям, происшедшим в Амстердаме и других местах, так как в сырые застенки камеры проникала лишь скудная информация. Затем, когда разговор зашел о суде, Виллем упомянул Людольфа.
– Если бы он не уехал из Амстердама по торговым делам, я попросил бы его тоже выступить в вашу защиту. Я написал ему о вашем затруднительном положении и попросил служащего присмотреть, чтобы письмо обязательно дошло до него. Полагаясь на интерес, который он проявляет к вашей работе и благополучию, уверен, что по возвращении Людольф землю бы перевернул, добиваясь освобождения.
Хендрик фыркнул.
– Полагаю, вы правы. Естественно, он не хотел бы, чтобы меня упрятали в тюрьму. Это нарушило бы его планы.
– Что вы имеете в виду?
Хендрик понял, что допустил оплошность, и быстро исправил ее.
– Только то, что он хочет заполнить стены моими картинами без длительной задержки. От Франчески скрыли мои несчастья?
– Да. Вы спрашивала об этом вчера.
– Неужели? – От вновь обретенной свободы голова пошла кругом.
Сибилла, сидевшая напротив отца, наклонилась к нему.
– Все уладится, как только ты снова окажешься дома, отец. Пожалуйста, попытайся простить Алетту за эти крупные неприятности, причиненные ею.
Вновь лицо Хендрика исказилось гневом, заставив Сибиллу испуганно отпрянуть, в то время как он угрожающе взмахнул рукой.
– Не смей упоминать при мне имени сестры!Прощение растаяло в тюрьме. Я не знаю, придет ли оно когда-нибудь.
Подъехав к дому, Виллем остался в карете, в то время как Хендрик с Сибиллой направились к дверям. Должно быть, Мария с Гретой стояли у окна, сгорая от нетерпения узнать результат судебного процесса, так как входная дверь распахнулась прежде, чем они подошли к ней.
Мария рыдала от облегчения и счастья снова видеть Хендрика дома, а он позволил ей поцеловать себя в колючую от бакенбардов щеку. Затем сразу же направился в мастерскую. Знакомый запах мела, краски, масла и чернил произвел возбуждающий эффект, как будто кровь, дремлющая до сих пор в жилах, вновь пришла в движение. Автопортрет стоял точно в таком же положении, в каком он оставил его. Хендрик окинул его критическим взглядом, определяя, какие доработки надо сделать. Затем он взглянул в зеркало, по-прежнему висевшее возле мольберта, и был потрясен изменениями в своем виде. Лицо похудело, прежде толстые щеки и двойной подбородок обвисли, глаза запали. Он знал, что потерял вес, но не осознавал, что заточение оставило также следы на сразу постаревшем лице.
Хендрик вздрогнул и снял неоконченный портрет с мольберта, намереваясь спрятать его с глаз подальше где-нибудь в кладовке. Не имело смысла заканчивать его сейчас. Позже, когда вернется чувство собственного достоинства и померкнут воспоминания о тюрьме, он напишет еще один автопортрет. В кладовке прислонился к стене мольберт Алетты, ее палитра и кисти лежали на полке вверху. Было ли это сделано по приказанию, переданному через Виллема, или совесть Алетты побудила ее поступить так после его ареста, Хендрик не знал. Он наклонил палитру и дотронулся до краски, оставшейся на поверхности. Она была сухой и твердой.
Живые воспоминания о небрежной работе дочери заставили Хендрика утратить всякую веру в ее будущее как художницы, и мысли об ученичестве девушки разлетелись в пыль. Сейчас ей следует сосредоточить все внимание на замужестве. Он предоставит ей свободный выбор, несмотря на то, что Франческе отказал в этом. Ничто не могло заставить его изменить свое решение увидеть Франческу женой Людольфа. Даже ради любимого первенца он не мог пожертвовать свободой и вновь очутиться в тюрьме.
Хендрик не понимал, что сделал Алетту козлом отпущения всех своих несчастий. Вернувшись домой, не сказав ей ни единого слова, он продолжал придерживаться той же тактики. Судя по его поведению, девушка превратилась в невидимку. Она, в свою очередь, стала крайне тихой, утратив заинтересованное отношение к жизни, появившееся в результате встреч с людьми всех слоев общества и выходов в город на эскизы. То было время, когда она почувствовала себя личностью, принимала решения и сама выбирала образ жизни, не оставаясь больше в тени красоты Франчески и бьющей через край энергии Сибиллы. Сейчас все это ушло в прошлое. Она замкнулась в себе, молча занимаясь весь день домашними делами, что освобождало Марию и Грету от ряда хлопот по хозяйству.
И все же Алетта изменилась. Вспыльчивость, пробуждавшаяся раньше лишь в минуты крайнего раздражения, проявлялась теперь гораздо чаще, разгораясь подобно фейерверку, прежде чем она снова замыкалась в себе. Эти приступы не щадили никого – ни домочадцев, ни посторонних.
– Бедное дитя, – сказала ей как-то Мария, движимая самыми благими намерениями, – пока твой отец почти не разговаривает с тобой, жизнь в этом доме невыносима для тебя.
Алетта, собиравшая в тот момент постель для стирки, швырнуло связанную в узел простыню через всю комнату, щеки вспыхнули румянцем.
– Я не ребенок. Я взрослая женщина с собственным умом и волей. Имей отец хоть какое-то сострадание, он никогда не лишил бы меня источника жизненной силы – возможности рисовать, которая так же необходима мне, как и ему!
К мучениям ее добавлялась мысль о том, что она, призванная выступать в защиту Франчески перед Хендриком, не оправдала надежд ceстры. Он, возможно, в конце концов прислушался бы к ее просьбам, не случись все это несчастье. В тот же вечер Алетта в отчаянии доверила свое обязательство перед Франческой Сибилле, которая, впрочем, не проявила особого сочувствия.
– Меня не удивляет, что отец хочет, чтобы она находилась под присмотром, уехав из дома. То же самое ожидало бы любую из нас. Не забывай, что она, наверное, скучает по дому, и поэтому все кажется ей гораздо ужаснее, чем есть на самом деле.
– Но ты обратишься к отцу от ее имени?
Сибилла вздохнула.
– Ну хорошо. Я пойду прямо сейчас.
Она пошла в скромную гостиную, но почти тотчас вернулась.
– Что случилось? – взволнованно спросила Алетта.
– Я спросила, нельзя ли поговорить с ним насчет проживания Франчески в Делфте, и он ответил: «Нет».
– А еще что-нибудь сказал?
– Да, он велел не говорить с ним также и о тебе. – Затем Сибилла внесла вполне разумное предложение. – Почему бы тебе не поехать в Делфт и не побыть там неделю-две с Франческой? У тебя, должно быть, достаточно денег за проданные картины. Мария, Грета и я вполне управимся здесь по дому.
Лицо Алетты прояснилось.
– Верно! Я поеду завтра же.
Если отец захочет снова увидеть ее после того, как завтра она попрощается с ним, ему придется посылать за ней.
Глава 14
Когда Алетта вошла в мастерскую и сообщила Хендрику о своем намерении уехать в Делфт, он даже не взглянул в ее сторону, а продолжал натягивать холст на рамку. Затем, когда девушка уже повернулась уходить, с глухим стуком швырнул рамку на стол и заорал на дочь:
– Поезжай! Можешь оставаться там хоть навсегда, так как твое отсутствие ничего не значит для меня!
Алетта остановилась, не собираясь уступать.
– Ты никогда не простишь меня? – спросила она резко.
– Никогда! Убирайся из моей студии!
Лицо Алетты стало пепельным, но дух ее не ослабел, она по-прежнему высоко держала голову в кружевном чепце.
– Тебе не придется снова встречаться со мной. Я буду зарабатывать на жизнь за пределами Амстердама.
– Но не живописью,– прозвучал жестокий ответ Хендрика. Язвительность замечания настолько глубоко поразила Алетту, что она выбежала из комнаты.
На следующее утро во время завтрака Хендрик был единственным человеком, не разговаривавшим с ней, а когда началось прощание, скрылся в своей мастерской. Услышав, что Алетта с Сибиллой собираются выходить, он занялся дальнейшей подготовкой полотен, натянутых за день до этого, и избегал смотреть в окно на тот случай, если Алетта встанет снаружи на цыпочки, чтобы бросить последний взгляд на него через окно. Девушка молча села в дилижанс и не вступала в беседу с беззаботно болтавшими попутчиками. Казалось, будто иссякли все эмоции. Она чувствовала себя оцепеневшей, отрезанной от всего остального мира. Целые недели мучений от угрызений совести и жестокое обращение отца после его возвращения домой взяли, в конце концов, свое. С собой у нее были две сумки, а когда она найдет работу в Делфте, Сибилла перешлет сундук с оставшимися вещами. Сестра, часто не задумывающаяся о том, что она говорит, невольно усилила язвительное замечание отца, предложив Алетте давать уроки рисования и зарабатывать тем на жизнь.
– Вот этого я не сделаю никогда! – прошипела Алетта. – Я буду лучше работать с половой щеткой и ведром, но не прикоснусь к кисточке из собачьего волоса и палитре!
Путешествие в дилижансе оказалось не только неудобным, но и шумным, так как погода была ветреной и суровой. Дождь барабанил по пропитанной воском парусине над головой, а сильный ветер заставлял ее вздыматься и волноваться, угрожая в любую минуту сорвать с железных крючков. То и дело колеса скользили в мягкой грязи, хотя почва под нею еще оставалась твердой после долгого периода без дождей. Остановки у постоялых дворов означали, что придется бежать к гостинице, склонив голову под сильным дождем, и многие пассажиры предпочитали не выходить, чтобы не пришлось остаток пути просидеть в сырой одежде.
Когда путешествие подходило к концу, Алетта услышала замечания людей, знакомых с местностью, по поводу скорости кареты, приближающейся к ним из-за поворота. Им было ясно, что кучер намерен обогнать дилижанс, прежде чем они выедут на лежавший впереди мост, так как тот, кто первым пересечет его, будет иметь преимущество на оставшемся отрезке узкой дороги, ведущей в Делфт. Естественно, кучер не хотел плестись за дилижансом, который не сможет увеличить скорость из-за сильного встречного ветра.
С того места, где она сидела, Алетта не могла видеть, как карета быстро продвигается вперед, но из разговоров окружающих девушка поняла, что в данный момент бес, сидящий в каждом кучере, овладел им. Послышалось щелканье кнута, и дилижанс рванулся вперед, заставив Алетту вцепиться в сиденье. Кое-кто из женщин встревоженно забормотал, большинство степенных представителей мужской части пассажиров покачивали головой, осуждая подобную глупость на скользкой дороге, кто-то крикнул вознице быть поосторожнее. Но три шумливых человека помоложе заглушили крики протеста, завопив от радости, когда возница увеличил расстояние между дилижансом и следующей за ним каретой. Но это было лишь временным успехом, так как вес дилижанса намного превышал вес кареты, и лошади последней под непрерывное пощелкивание кнута начали быстро и уверенно продвигаться вперед, целые фонтаны грязной воды взметались из-под колес. Вскоре карета поравнялась с дилижансом.
А когда они приблизились к мосту, произошел несчастный случай. Раздался сильнейший треск, и столкнулись экипажи. Удар сбросил пассажиров дилижанса с их мест, женщины пронзительно закричали, обезумевшие лошади тянули за собой яростно раскачивающуюся из стороны в сторону повозку. На этом суровое испытание не закончилось, и пронзительные крики возобновились, когда дилижанс соскользнул с дороги и стал спускаться к берегу, пока не остановился с глухим стуком, повиснув под отвесным углом. Его задние колеса застряли в длинной траве над каналом.
Алетте казалось, будто все женщины, кроме нее, кричат или рыдают. Ее трясло, но она не получила повреждений, если не считать ударов, от которых, скорее всего, появятся синяки, и глубокого пореза на лодыжке, когда кто-то, пытаясь подняться после падения, ударил ее башмаком по ноге. Испугавшись, что шляпка могла слететь во время инцидента, Алетта протянула к ней руки, но обнаружила, что та твердо сидит на месте. Люди начали вставать и выходить из дилижанса, она тоже двинулась туда, где заботливые руки помогли ей выбраться наружу. Две пожилые женщины находились в шоке, но рядом были их родные, ухаживающие за ними. Алетта приподняла подол, поднимаясь по сырой траве к дороге. Там она с ужасом увидела, что произошло с каретой. Должно быть, во время столкновения она перевернулась, упала на бок, а другая боковина осела вниз. Мужчины из дилижанса тянули заклинившуюся дверь на верхней стороне, пытаясь добраться до единственного пассажира внутри. Кучер перелетел через козлы и ударился об опору моста. Кто-то уже накрыл лицо покойного платком. Другие успокаивали напуганных лошадей, ржание и фырканье животных сливалось с криками мужчин и причитаниями женщин.
Наконец, дверь поддалась после того, как один из помогающих передал топор, чтобы разрубить ее, второй спустился внутрь. Из кареты отчетливо донесся его обеспокоенный голос:
– Боже милостивый! Ноги мужчины зажаты обломками. Дайте мне топор, чтобы высвободить их, и мне нужна помощь!
Два человека тут же полезли в карету, но для большего числа помощников не было места внутри. Весь экипаж раскачивался и сотрясался, пока они пытались вытащить жертву. К месту происшествия подошли люди с расположенной неподалеку фермы. Молодого парня из числа подошедших отправили назад за телегой и лошадью, чтобы отвести пострадавшего в Делфт к доктору. Наконец, его, завернутого в шали и одеяло, подняли из кареты и понесли к ожидавшей телеге. Голова пострадавшего бессильно болталась, так как он был без сознания с момента столкновения, черные волосы покрылись пятнами крови.
Алетта, стоявшая недалеко от телеги, сразу же узнала его, когда мужчину проносили мимо нее, хотя сначала не могла вспомнить, где она видела раньше эти широкие брови, выступающий нос, резко очерченный подбородок и красивой формы губы, совершенно бесцветные сейчас, когда он находился в столь жалком состоянии. Потом до нее дошло. Это был тот молодой человек, который так легко запрыгнул на скамью возле нее на Бирже, когда она впервые пришла встретиться с Питером. Она припомнила и его имя – Константин. Ее переполняли сочувствие к нему и надежда, что повреждения окажутся не слишком ужасными. Мертвого кучера положили в телегу рядом с ним.
Люди собирали багаж, разбросанный во время происшествия. Алетта отыскала свои сумки. Жена фермера с помощью сыновей позаботилась обо всех лошадях. Раздавались гневные выкрики в адрес кучера дилижанса, но его нигде не было видно. Полагали, что он сбежал, пока юноша на телеге, проезжавший в этот момент по мосту, не указал на воду. Затем ему пришлось подождать, пока тело вытащили из воды и уложили возле кучера.
Уже стемнело. Алетту вместе с другими женщинами и пожитками отвез в Делфт фермер на повозке для сена, мужчины шли рядом пешком. Поездка закончилась у старой церкви. Алетта попросила указать ей дорогу к дому фрау Вольф на Кромстрат, и супружеская пара, ехавшая вместе с ней, довела ее прямо до дверей.
Франческа, спустившись к обеду, радостно вскрикнула, увидев в приемной рядом с Гетруд свою сестру.
– Не сплю ли я? Алетта, ты действительно здесь?
Они бросились навстречу друг к другу, крепко обнялись, поцеловались, снова обнялись.
– Я приехала погостить здесь какое-то время, – объяснила Алетта. – Фрау Вольф согласилась, что мне следует разделить с тобой комнату, чтобы сэкономить деньги, и мы обговорили условия моего проживания.
– Чудесно! Поднявшись наверх Алетта, вымыла лицо и руки после путешествия и рассказала Франческе о несчастном случае и жертвах. Дрожь в голосе выдавала запоздалый шок после страшных событий.
– Вот почему я добралась так поздно.
– Ты не пострадала? – взволнованно спросила Франческа.
– Ничего серьезного. – Алетта замерла с полотенцем в руках. – Но меня преследует мысль о том, что случилось с этим молодым человеком. А думать о двух смертельных случаях просто ужасно. – Она вздрогнула, покачала головой.
Франческа успокаивающим жестом обняла сестру.
– Надо благодарить бога, что не погибло больше людей, ведь такое легко могло произойти.
Во время обеда Алетта ела без всякого аппетита. Гетруд, услышав о несчастном случае, гадала, кто же оказался жертвой, так как она была знакома со многими состоятельными семьями в городе по роду своей благотворительной деятельности.
– Полагаю, вскоре я услышу что-нибудь об этом на собраниях или где-нибудь в другом месте, когда распространится новость о несчастном случае.
– Я сейчас же напишу отцу, – сказала Франческа, – и он узнает, что с Алеттой не произошло ничего страшного.
Позже, когда две сестры остались одни, сидя рядом на кровати, Алетта рассказала Франческе о тюремном заключении отца, не щадя своей собственной роли в случившемся и принимая всю вину на себя.
– Тебе следовало бы сообщить мне. Я тут же вернулась бы домой!
– Именно этого мы и не хотели. Ты ничем не смогла бы помочь. Он не допускал никаких посетителей до дня суда, а потом принимал только Виллема и адвоката. Мы не хотели, чтобы пострадала твоя работа.
– А вот твоя пострадала. Я понятия не имела, зачем ты постоянно выходила в город на эскизы и не знала твоей конечной цели. Теперь я понимаю, почему ты не показывала мне ни одну из своих законченных картин. По теме твоих произведений, я предположила бы, что здесь что-то не так.
– Надеюсь, мои работы были не так плохи, как заявил отец, – с болью в голосе произнесла Алетта, – но теперь я никогда не буду в этом уверена. Я так расстроилась и чувствовала себя такой виноватой, когда его арестовали, и подумала, что если возьму когда-нибудь кисть, чтобы снова рисовать, она обожжет мне руку. Мне оставалось только мучиться от мысли, что его держат в заточении из-за меня и цепляться за надежду, что он простит меня, когда этот кошмар кончится.
– Ты говоришь, его освободили в середине сентября, а сейчас уже ноябрь, и он все еще не смягчил свой гнев? Что нашло на него? Он никогда не был человеком, долго таившим зло на кого-либо. Возможно, твой отъезд из дома даст ему время заново все обдумать.
– Хотелось бы верить в это, – невыразительным тоном ответила Алетта.
– Он жестоко поступил с нами обеими. А как он относится к Сибилле?
– Она по-прежнему способна заставить его рассмеяться и продолжает, как всегда, играть роль малютки в семье. И все-таки он не стал даже слушать ее, когда Сибилла попыталась поговорить с ним о тебе.
– К Сибилле я думала обратиться за помощью лишь в крайнем случае. В тебе есть тактичность. А Сибилла, когда хочет получить что-то, часто все портит. – Франческа задумалась, положив руку под голову. – Должно быть, отец ждал суда, когда Питер был здесь в конце августа.
– Он говорил мне, что собирается встретиться с тобой, когда зашел как-то спросить, не слышали ли мы о дате суда. Он сказал также, что вы можете писать друг другу, передавая письма через его приятеля, который живет в Харлеме и ездит по делам в Делфт.
– Да, это так. Его зовут Герард Меверден, он привозит письма Питера в Мехелин-Хейс, и я всегда держу одно наготове, когда бы он ни появился. – Она похлопала сестру по руке. – Ты не объяснила, почему Питер ни словом не обмолвился о том, что случилось с папой.
– Я просила его не говорить тебе. Именно поэтому мы с Сибиллой не передавали с ним писем. Мы боялись, что ты прочтешь между строк и почувствуешь, что дома что-то неладно.
Франческа искоса взглянула на Алетту.
– Не пора ли также рассказать, какую роль играл Питер, позволив продавать в своей лавке твои картины?
– Ты никоим образом не должна обвинять его! – Алетта приподнялась на кровати. – Он хотел, чтобы я с самого начала все тебе рассказала, но я умоляла его не настаивать на таком условии. Я знаю, ты стала бы возражать против моих действий, а я была полна решимости не допустить никаких вмешательств в мои планы. – Алетта закрыла лицо руками. – Но он был прав! Если бы ты узнала и вовремя остановила меня, моя жизнь не оказалась бы разрушенной.
– Алетта, – мягко произнесла Франческа, беря сестру за запястья и нежно отводя руки от печального лица, – тебе ведь только семнадцать. Ничто еще не кончено. Тебя постигла неудача, но все проходит. Возможно, ты допустила нелепые ошибки из-за того, что рисовала слишком поспешно, но этого уже не изменишь.
Алетта покачала головой.
